Век кончился

       Директором завода был тогда финский мужик, руководящим работникам он представлялся просто Риппа, при этом по паспорту он значился Ханну. Общались на английском, вопросы Риппа решал легко и доброжелательно, бегом перемещаясь между кабинетами, перебрасываясь фразами со встречными, на лету меняя языки общения. Он мог бросить с вызовом вопрос: - Митта куллу? – и бежал дальше, а в ответ его догоняло: - Кукуруллу!!! – и Риппа мотал головой на ходу и звонко смеялся…
               

     Девяносто пятый год незаметно скатился к зиме, ожидаемо влажной и нежданно - морозно суровой. Завод не дождался новых заказов, и производственная часть распустилась по домам, скрепя сердце и затягивая пояса. Обещали платить две трети, но эта компания инженеров не собиралась опускать руки. В поисках дополнительного заработка, подтягивая друг друга, вскоре все они оказались в штате первой в городе музыкальной радиостанции. Ушлый француз Полински первым запустил щупальца в медиапространство новой России и основал радио «Европа плюс». Студия занимала доминанту местности – чердак КТД (костно – туберкулёзного диспансера), куда посетителей возносила большая железная кабина лифта, судя по-всему ещё финского. В узкой и тесной студии происходили грандиозные записи рекламных роликов, с голосами городских актёров, микшированными всякими звуками из арсенала студии, порой бесовскими. На выходе сюжеты оказывались забавными, но профессиональными. Режиссировал эти перлы Лёха Симанович – талантливый ди- джей, который мог записать и зажигательный рейв и расколбасить питерские клубы, но не смог пробиться в эту тусовку. Там ходили «на бис» его обезличенные записи.
           Однако, самое злостное веселье вызывали письма-заявки от населения. Музыкальный редактор Татьяна коллекционировала эти беспощадные приговоры самой читающей в мире стране, озвучивать их в эфире не представлялось никакой возможности. Временами, по техническим причинам, пропадал московский эфир, с этой оказией возникала радость оператора: вместо голимой попсы в эфир шли любимые композиции с избранных дисков – эфир надо заполнять! Иногда это наслаждение длилось часами…
           Актёр Алексей Бочков с досады играл в студии в компьютерные игры – в окрестностях снимался синема «Год собаки». Лёша прошёл пробы на главную роль, но в последний момент режиссёр решил взять Игоря Скляра, и дебют Лёши в кино не состоялся.
           На Новый Год студию штурмовали медсёстры из КТД, и ночное дежурство превращалось в дискотеку в белых халатиках. Звуковой пульт разделялся на правую и левую панели, а посередине образовывал нишу. Пряхин сразу подметил, как идеально в эту нишу вписывается попочка одной молоденькой медсестры – практически один размер. Слегка подсадить…  и - уместить. Немалого труда стоило прогнать эту мысль, ловкую и красивую, как та сестричка, которая откровенничала с ним о пожилом муже. По обыкновению рубанулся московский эфир, Пряхин закрутил свою рок – волну, взмывшую под потолок, искрящуюся, как оперение Феникса в лунном свете. Туман рассеялся, и было уже не важно, что включилась Москва, Пряхин ввёл её линейкой в эфир и убрал громкость в студии. Затем достал чистую кассету и надиктовал в микрофон историю Иешуа Га-Ноцри так, как он её сейчас увидел и как вставил в запись всё необходимое из арсенала студии.
Эта запись никуда не подходила, и нигде не находила себе применения. Пару человек её прослушали и вынесли глубокое, но смутное впечатление, а впоследствии она затерялась.

         
       Пряхина вызвали на завод – бразильцы купили буровую платформу, которая давно высилась на акватории завода без оборудования с переделанным корпусом. Она была перестроена для морского бурения. Встречали бразильских гостей в «Домике строителей» - финском офисе из панелей, построенном вместо деревянного сарая 50-х годов. В коридоре офиса нарисовались двое - высокий краснолицый вождь из Амазонии и загорелый белокожий подчинённый. «Вождь» презентовал две литрухи бразильской самогонки «Кочага» и ретировался, бледнолицый протянул руку и представился:
- Иво Дворжак… Мой дед был композитором – Антонио…
Пряхин с сожалением взглянул на него - «типичный латинянин»:
- Иво, старина, Ан-то-нин! Твоего деда звали Антонин – известный чешский композитор.
Бразилец слегка потупился: - Верно…  И они прошли в кабинет главного строителя, в приёмной не хватало замка в двери. Последний замминистра судостроения СССР увидел блестящие финские замки и веско проронил:
- Мне надо такой…
                Жестокие морозы обступили заиндевевшие опорные колонны буровой. Пряхин демонстративно не носил белую каску, а надевал объёмную ушанку длинного бурого меха, который переливался на свету и удивительно переходил в его бурую искристую бороду. Бразильцам он заявил про шапку, что это – шанхайский волк, они кивали и с опаской поглядывали на его бороду, подозревая одну и ту же породу. Когда пришли финские буксиры с филиппинскими матросами в вязаных балаклавах, и он им тоже втёр про шанхайского волка, они посмотрели на него с нескрываемым ужасом. Возможно, их угнетали мрачные предчувствия: в Бискайском заливе двоих из них смыло за борт во время шторма. Тем не менее платформу подготовили к отправке, установили топовые огни, аккумуляторы спускали на ночь на берег, в тепло и утром поднимали обратно. Наконец настала пора прощаться с уходящей в дальние края платформой – результат многолетнего труда. Иво протянул руку и внезапно подытожил по-русски:
- Добре! – и пояснил по-английски:
- Я раньше работал на Украине…
               

           А летом мы «голосовали сердцем», и над городом стояли небывало кровавые закаты. Ничего более жалкого, комичного и трагического не сохранилось в истории великой страны, чем эти выборы. В этом безумии смешались танцы претендента по телевизору и сплошные концерты в городе. Впервые ожидался концерт «ДДТ» на открытой площадке. Пряхин заручился контрамаркой от «Европы Плюс» и заглянул к Олегу. Тот подивился клочку бумаги с синим печатным текстом и красной печатью и мигом вырезал такой же форматом. Между двумя стопками водки он уверенной рукой вывел печатный текст, как настучал, и – красной ручкой – нарисовал идеальную печать, не отличишь. Без промедления они вместе выбрались на природу, под клёкот гитары Игоря Тихомирова. И небо зажглось…

         Вскоре на морском рейде возникла и протиснулась из бутылочного горлышка залива на акваторию завода, взгромоздилась у достроечной набережной когда-то светло-серая, а теперь опалённая внезапным пожаром английская буровая платформа. Сострадание и гнев, - со смешанным чувством они озирали обугленные искарёженные надстройки, нельзя было не замарать сапог в грязи, пепле и нефти, устилавших верхнюю палубу. Человечество всегда будет платить цену за дары, которые оно вырывает у природы.
                Впереди были ещё годы работы, ещё один пожар, разлив жидкого азота до разрушения стальной палубы, выброс ядовитого газа, который обошёлся без жертв, и, наконец, превращение платформы в первый в мире плавучий космодром, - из гадкого обугленного утёнка в белоснежного лебедя. Он вознёсся над заводом и городом диковинной десятиногой табуреткой, с огромным ангаром для космической ракеты наверху. Механизм подъёма ракеты в стартовое положение носил название «Эректор», оно им сразу полюбилось.

         Из Хьюстона прибыла команда из нескольких человек, они олицетворяли «Боинг». Впереди шагал здоровенный негр в камуфляже и малиновом берете.
 - Морская пехота! – он обнажил крупные белые зубы – Дерилл Хокинс!
- Ну ясно, Димка. Ястребов… - пригвоздил его Николай – ведущий строитель с российской стороны. Хокинс был всего лишь инженером-эпектриком с армейскими понтами. Через пару дней появился Энди Мессина, скромный очкастый ботан, и получил погоняло Эдик Замесилов. Димка Ястребов в своей работе упёрся в одну узкую кладовку метр на шесть, в ней по чертежам «Боинга» влепили восемь светильников. Он написал массу писем и всё же ему пришлось лететь в Хьюстон. По возвращению Димка пропал… Когда вскрыли номер в гостинице, Димка очнулся ото сна и уверенно заявил:
  - У меня акклиматизация…
Однажды он исчез посреди рабочего дня, вместе со служебной машиной. Через несколько часов он довольно объяснял, что у него кожа сохнет, и он удачно купил в городе лосьон. Служебный водитель подмигнул:
 - Американский морпех!
Окружающие расплылись.
       К Пряхину приставили менеджера Джорджа Консепсьона, он представился «Хорхе» и пояснил, что его родители бежали в Америку с Кубы. От него можно было ожидать подозрительности в реалиях бывшего Союза, но он молчал и не выказывал удивления, когда Пряхин начал решать его вопросы по нескольку в день, взлетал на платформу без лифта на тридцатиметровую высоту и также быстро спускался, совершал звонки и заказы. Получал детали и рассылал бригады на точки. Всё это в тёмно-синем комбезе и ботинках в летний зной. Сам Хорхе разгуливал в шортах и белых кроссовках.
 Когда они закончили свой объём работ до того, как космодром был готов к отправке, Консепсьон решил признаться:
- Ваш менеджмент лучше американского!
 - Ваще… - подытожил Пряхин.
Хорхе недоумённо сузил глаза.
 - Well done! – успокоил его Пряхин, и тот согласно и сдержанно кивнул.

                А Димка Ястребов вызвал из Штатов мамашу, и они вдвоём вывезли самолётом два чемодана российского хрусталя.

                Кончен век двадцатый, чем дальше, тем более противоречивый, на осколках единственной, но не единой политической партии. Двадцать первый посеял новые метания, а из жизни Пряхина ушло то трудовое братство, как он его ощущал, а новое не способно было родиться.

Красота не спасёт этот мир, который вырвался из своих границ и никогда к ним не вернётся.