Профессор Шмуль изучает аномалию

Аня сообщала данные. Давление, сатурация, пульс… Давление зашкаливало. Октябрина распорядилась ввести папаверин, рентген высветил блокатор. На высыхающем снимке постепенно проявлялось инородное тело головного мозга: крохотная капсула под гипофизом, от неё, словно лапки от паучка, расходились тоненькие лучики-антенны, охватывая мозговые ткани по периметру, словно опутывая изнутри черепа. И дальше, вниз, вдоль спинного мозга, почти до грудного отдела позвоночника.
— Что это за чертовщина?.. — пробормотал врач – пожилой уже человек, щурясь сквозь большие роговые очки.
— Аугментация. — Генри изящным движением раскрыл ноутбук, встряхнув руками и разрабатывая переплетённые пальцы, как делают пианисты, чтобы согнать напряжение с мышц. Его руки запорхали по клавиатуре, легонько щёлкая клавишами – изящные, но сильные. Он, вообще, весь такой и был – изящный, но сильный. Врач подошёл поближе, вглядываясь в цифры на экране, которые ни о чём ему не сообщали, и нахмурился:
— Поясните.
— Это… биоинженерная технология, — осторожно подбирая слова, ответила Моргана. — Очень опасная.
— Мы не можем её удалить, — заметил врач, задумчиво хмурясь.
— Но можем деактивировать. Леонид Анатольевич, Вы, главное, следите за состоянием, остальное сделает Генри, — сказала Октябрина, мягко оттесняя врача.
— Оптимистично, — усмехнулся инженер и полностью погрузился в процесс. Октябрина стояла рядом и гладила Владимира по тёмно-рыжим волосам. Снаружи лезли взволнованные товарищи; время от времени Ане приходилось вытеснять самых настойчивых. — Уважаемая доктор Сэвидж, боюсь, мне не обойтись без Вашей помощи.
Генри достал из сумки оптоволокно. Разумеется, подключать Мэдди напрямую было рискованно, и потому в роли шлюза выступал его ноутбук. Моргана велела обработать область операции (это оказался совсем небольшой участок в районе затылка) и – вонзила длинный коготь сквозь мягкие ткани в основании черепа прямо в центр гаджета.
— В рот мне ноги из кожи молодого дерматина… да эта дрянь похлеще всяких там управляющих чипов!
— Совершенно с Вами согласен, — кивнул Генри, не отрывая внимательного взгляда от монитора, по которому побежали данные. И прибавил восхищённо: — Невероятно сложный код! Браво мастеру!
— Этот мастер носит серый мундир с железным орлом, — холодно уведомила Октябрина, устанавливая пациенту внутривенный катетер. Глаза её недобро сверкнули над белой марлей медицинской маски.
— Делаем то же, что и с ошейником, — мрачно сказала Мэдди, переключаясь между окнами. — Извлечь его мы не можем без повреждения ЦНС. Остаётся одно: блокировать.
— Хорошие новости есть? — уточнила Октябрина и незаметно погладила Дэннера по холодной руке. Он всё ещё был без сознания.
— Хорошие новости: вероятно, мы сумеем. Готовы, Генри?
— Всегда готов. Следите внимательно за давлением.
Гейсек вертелся вокруг и маялся, не зная, чем себя занять: делать ему было решительно нечего, исключительно мелочёвка. И сказать, что для такого великого научного сотрудника, каковым себя мнил Франц, обычный человеческий труд полагался донельзя унизительным – это ничего не сказать. Невзирая на важность поставленной задачи, работа, достойная величия Гейсека в представлении самого Гейсека – это восседать на троне, сложенном из грамот, и снисходительно слушать хвалебные оды в свой адрес. И изредка – спасать мир. Так, чтобы не заскучать, а то ох уж эта всемирная слава. Но уж точно не втыкать катетеры и подавать тампоны. Во всяком случае, никто не высечет в мраморе что-нибудь образца «Франц Гейсек, прославившийся на весь мир установкой товарищу внутривенного катетера-бабочки» , но чем чёрт не шутит, вдруг, да и пригодится где-нибудь.
— Огонь, батарея. — Мэдди уселась на вовремя пододвинутый кем-то стул и глаза её остекленели, невидяще уставившись в пространство. Она погрузилась в собственную голову, а точнее – в дебри системных кодов, в которых сам Генри ногу сломит, где весьма непросто сохранить рассудок. — Блокатор памяти модели М-110X8, имеются значительные повреждения системы, скорее всего, в результате механического воздействия.
— Авария, — тихо пояснила Октябрина, продолжая безотчётно гладить Владимира по лицу, осторожно, едва касаясь кончиками пальцев. — Его катер сбили по приказу Йозефа на Метиде.
— Мы не можем его деактивировать, — сказал, наконец, Генри, мрачно отодвигаясь от стола, оттолкнувшись ладонями. — Восемнадцать рубежей обороны, мы попросту не успеем. Он перегорит и убьёт носителя.
— Но можем обмануть! — отозвалась Мэдди. — У тебя же найдётся нужный вирус?
— Безусловно. Я же хакер. — Генри, казалось, немного взбодрился, и его тонкие пальцы с удвоенным энтузиазмом забегали по клавиатуре. Октябрина до крови прокусила губу, и к счастью, этого было не заметно под маской. Леонид Анатольевич хмуро поглядывал на монитор, стоя у стола и скрестив руки на груди. Ему было невыносимо вынужденное бездействие. И только он один – по едва уловимой складочке, внезапно мелькнувшей на чистом лбу Мэдди, по расширению зрачков – понял, что дело плохо.
— Вы ошиблись, верно? — замораживающим тоном осведомился у Генри врач – как вдруг дверь распахнулась, и в помещение с воплем «пусти, мутный дядька!», оскальзываясь на виражах и рассыпая каскады искр, вихрем ворвалась Дерр. Она стрелой устремилась вперёд, в мгновение оказавшись возле стола, и положила руку Владимиру на лоб.
— Не умирай! Ну, Остроухий, ну, миленький!.. — Дитя шмыгнуло носом, затем решительно вскинуло голову, встряхнув соломенной чёлкой и обводя взглядом окружающих. Нашло Мэдди. — А, обождите, счас. Счас всё знатно будет, значицца.
Ей не требовался кабель – Дерр подключилась по-своему. Она шустро вспрыгнула на стол и уютно умостилась у Дэннера под боком, как дочка, прильнувшая к отцу. Обняла руками за шею, осторожно подлезая под трубки и уткнувшись Владимиру в грудь. А в следующее мгновение от её рук заструился мягкий и тёплый зеленоватый свет, цвета майской зелени. Он креп, сиял всё ярче, окутывая их обоих целиком. А затем внезапно погас.
— Ну, вот, — удовлетворённо кивнуло раскрасневшееся дитя, утирая пот со лба. Светлые волосы слиплись, а сама Дерр смертельно побледнела, но улыбалась. — Теперь знатно всё.
— Поразительно, никого даже инфаркт не хватил в процессе, — желчно прокомментировал Франц. Не сказать, что он сыграл в важную роль, душа у него не болела за товарищей, но внимания он по обыкновению жаждал всеми фибрами этой самой души.
От безысходности Гейсек всё-таки снизошёл до рутинной медицинской работы, но получалось у него только мешаться и лезть всем под руку, что тоже хорошего настроения не прибавляло.
Мэдди вынырнула из системы, а Октябрина едва успела подхватить ослабшую Дерр на руки.
— Если жизни нашего товарища более ничего не угрожает, я вернусь сначала к намеченному плану, а после – к насущным вопросам моей квалификации, — объявил Франц ещё более ядовито.
— Не мути, дядька, — слабо отозвалась Дерр, и её светлая головка беспомощно упала на плечо Октябрины. Дитя обхватило её за шею и прошептало на ухо: — Ну, вот… держи своего Остроухого… да проследи, не мутил шоб… а то я больше, это… волшебить не можу…
— Нет, больше не угрожает, — с удивлением констатировал Леонид Анатольевич, следя за показаниями аппаратуры. — Конечно, Вы можете идти.
Аня нехотя посторонилась, не глядя на Франца – помнила, как он с ней обошёлся перед отъездом. Медсестра неприязненно отвернулась, впрочем, почти сразу её отвлёк пациент, который завозился и тихо застонал, медленно возвращаясь в сознание.
— Поразительно, — тихо произнёс Генри, так, чтобы слышала только Мэдди. — Мальчик перенаправил импульс, и это – по беспроводному соединению!
— Она девочка, — Моргана мельком обернулась на Дерр, которая уже вовсю болтала ногами, сидя на краю стола, что-то толковала медикам и напутствовала полуобморочного Дэннера «шоб так больше не мутил, а то она ему наваляет счас, и ваще, огребёт – шибко мутно будет». — Но она наш с тобой вирус подправила.
Владимир медленно повернулся. Оба глаза были залиты кровью, но, кажется, он потихоньку приходил в себя. Рука его дрогнула, слепо нашаривая что-то на холодном металле операционного стола. Губы шевельнулись, выпуская из трещин кровавые росинки.
— Ласточка…
— Тут, — Дерр крепко взяла Октябрину за запястье и вложила её руку в перчатке в ладонь Дэннера. — Вот, значицца.
Владимир безотчётно сжал тонкие пальцы, ещё слабо, судорожно, как утопающий.
— Я здесь, здесь. — Октябрина склонилась над ним, и лицо её озарила тихая улыбка. — Всё хорошо, родной. Я с тобой, я рядом. — Она сдвинула маску и невесомо, по-девичьи робко коснулась губами его макушки. Аня отложила рефлектор и, невольно улыбаясь, ретировалась в угол, к Дерр. Дитя подвинулось.
— Падай, — пригласило оно и протянуло медсестре засахаренный стебелёк дягиля. — Знатно, ага?
— Ага, — согласилась Аня.
Не успел Селиванов толком прийти в себя, как у него на поясе настойчиво запищал передатчик.
— Я получил твой отчёт и разведданные… Володя?!.. Ты с кем опять там дрался?! — Рябчиков даже камеру поправил машинально, что разумеется, не помогло. Дэннер выглядел жутко: бледный, глаза красные от крови, ещё и весь утыканный иголками и катетерами, как дикобраз. На плече мерно надумался тонометр, отслеживая давление в динамке, на пальце защепили пульсоксиметр, плюс капельница.
— Ни с кем не дрался, — героически прохрипел Маэстро, исхитряясь принять сидячее положение. — Товарищ командир, там про подводную базу я прислал же?.. Да?.. И про японцев?.. А про аномалию в лесу было?
— Про неё отчитывается Шмуль. Володя, ты… ты чего? — осторожно спросил Рябчиков. Октябрина побледнела и, взяв Дэннера за плечи, развернула к себе.
— Ты… ты что последнее помнишь?
— Как в вертолёт грузились… дальше ничего. — Владимир вскинул голову, тут же скривившись и рефлекторно ухватившись за затылок. — Ч-чёрт… а что? Что случилось?
— У-у, мутно, — обеспокоилась Дерр. Она сползла с ящика, на котором сидела, и, подбежав к Дэннеру, уставилась на него: — И дракона не помнишь? И как нас всех от аварии спас? Да? Вообще ничё?
— Была авария? — вклинился Рябчиков. Дерр мрачно сыпанула каскадом искр, тут же погасших. Запахло озоном.
— Не. Остроухий всё разрулил, потому как Остроухий – он могёт. Особливо, с вертолётами када. Тока у него штука мутная в башке. Я… — тут она сморщила нос и ткнулась Дэннеру в плечо: — Остроухий… прости, я не хотела намутить… прости…
— Ничего. — Октябрина обняла её за плечи. — Ты же ему жизнь спасла.
— Ага… спасла… — Дерр расстроилась окончательно, вскочила и вылетела из оперблока, и дальше, из медсанчасти – наружу.
Октябрина вздохнула и просто села рядом, держа Владимира за руку. Дерр она не трогала: хочет человек один побыть – его право.
И вновь этот чёртов блокатор… и снова жизнь человека – самого замечательного на свете человека, без которого ей на этом свете не жить – под смертельной угрозой. Пальцы задрожали, и она крепче их сжала. Нет, ей придётся вернуться. Иначе – смерть. Дэннер умрёт, и никто ему не поможет.
Голова противно закружилась, перед глазами как живой стоял высокий статный человек с холодными серыми глазами, одетый в белый парадный мундир.
«Ну, что, petite salope? Теперь ты потеряла свою честь?»
«Это ты её только что… потерял…»
Скудный, спёртый воздух спальни словно с боем продирается в горящие огнём лёгкие, боль колышется алым цветком, не даёт провалиться в такое желанное липкое полузабытье. Начищенный яловый сапог врезается в грудь, ломая рёбра, вышибая жалкие остатки этого скудного воздуха. Лорд Кеттер тонко улыбается и вздёргивает за связанные руки, крепко приматывает портупеей к изголовью кровати.
«Да, кстати. Случайно, не вспомнила, где прячется Сэд? Хакер по имени Сэд?»
«Случайно – не вспомнила. И не вспомню.»
Грубые пальцы дёргают за волосы, вышибая слёзы из глаз, вторая рука нетерпеливо сдвигает окровавленный разорванный подол, устраняя его как лишнее препятствие.
«Тогда я знаю, чем нам с тобой заняться, пока к тебе не вернётся память…»

Она не должна вспоминать. Иначе – она не сможет вернуться, а она должна вернуться. Обязана вернуться. Ради Дэннера.
— Всё хорошо, доктор? Тебя трясёт.
— Тут прохладно просто. Ну, и я ещё не оправилась от болезни. Да, всё хорошо. — Она улыбнулась и погладила Дэннера по руке.
— Ладно, — согласился Дэннер и уселся, невзирая на сопротивление медиков.
— Ну, что Вы, — возмущалась раскрасневшаяся от негодования Аня, гневно сверкая глазами, — что Вы вечно… Владимир Александрович! Это невыносимо! Наказание просто, а не пациент! Вам нельзя вставать!
Дэннер скосил взгляд на тонкую девичью руку на своём плече, пытающуюся его уложить обратно, затем перевёл на её обладательницу и задумчиво прищурился, изучая Анино лицо.
— А Вы… прошу прощения… мы знакомы?..
— О, нет, — побледнела Октябрина, переглянувшись с медсестрой, которая потерянно замерла, не зная, как на это реагировать. — Это плохо… это очень, очень плохо…
— Что плохо? — не сообразил Владимир.
— Аня. — Октябрина поднялась. — Пойдём-ка, выйдем с тобой на минутку.
— А как же… — Аня с сомнением поглядела на Владимира, но он только улыбнулся и махнул рукой – всё в порядке, мол. К тому же, оставался ещё Леонид Анатольевич. Чуть помедлив, она выбежала за Октябриной. — В чём же дело? Что с ним, доктор?
— Ну, в общем… — Октябрина вздохнула, подбирая слова и невольно ухватив девушку за руки. — Я должна ненадолго отлучиться. Ты же видела прибор в его голове?
— Видела. — Аня чутко вздрогнула. — Это же, наверное, так больно…
Октябрина кивнула.
— Ты даже не представляешь, насколько. В общем, есть один человек, способный извлечь прибор. И я должна найти и привести его, но Савельев меня не отпустит, и Селиванов тоже. Если узнают – они меня в карцере закроют, и конец. Потому что этот человек – он никого больше не послушает. Понимаешь? И Селиванов умрёт. Прикроешь меня?
Аня задумалась, тревожно закусив губу.
— О-ох… а другого выхода нет?
— Никак нет. Так, поможешь мне? Пожалуйста. Я должна, он же человек, и к тому же – я его люблю, понимаешь?
— Счастливая Вы! — Аня, всхлипнув, порывисто обняла её. — Ну, идите. Я прикрою.
— Спасибо! — Октябрина даже подпрыгнула от радости, стиснув медсестру так, что та невольно вскрикнула. — Спасибо! Прощай! — И она, на бегу подхватив куртку, покинула медсанчасть.
Теперь оставалось разыскать Джейми.
Октябрина тенью скользнула мимо стены казармы и едва не налетела на мирно топающего в медсанчасть Лёшу. От неожиданности лётчик отшатнулся и едва не потерял равновесие, но вовремя ухватился за стену.
— Доктор Борнштейн? А Вы куда это с таким похоронным видом?
— Нормальный у меня вид, — огрызнулась Октябрина, старательно изображая высокую стадию раздражения. — Друг у меня помирает, не слыхал разве?
— Я знаю… — погрустнел Лёша. — Это плохо. Надо доложить товарищу Савельеву…
— Не надо! — подпрыгнула Октябрина и тут же опомнилась: — Я уже доложила, Андрей Константинович в курсе… слушай, а кто сейчас на КПП дежурит?
— А Вам зачем?.. Вроде, Кошкин и Бондаренко.
— Спасибо. Да просто я Кошкину анальгину обещала принести… пойду я.
— Ну, да, — подозрительно покосился Лёша, но ничего не сказал.

— Саша! — Октябрина помахала рукой, подбежала к скучающему часовому. Тот обернулся.
— Ну, что такое? Опять Савельев лютует?
— Очень, — скорбно поведала доктор, плюхаясь рядом с товарищем на бревно. — Говорит, башку тебе отвернёт за деморализацию.
— Деморализацию?.. Ты о чём?
— Да вот, — Октябрина с тяжким вздохом протянула его же, Сашин, передатчик. — Сам ведь знаешь, что к симпатичным американкам бегать запрещено.
— Я не бегал! — Саша перехватил аппарат. — Это просто переписка…
— Знаю, что не бегал. А Савельев не знает. — Разжалуют тебя, Александр. Ты хоть представляешь всю серьёзность своего проступка? Это же утечка данных. А если эта твоя… Мэлоди – шпионка? Тогда что? Ты ей волну, она тебе вирус… а потом вся информация к американцам утечёт? Да тебя не просто погон лишат, тебя и свободы лишить могут! Мы на чужой планете, Саша, а ты – не той головой ты думаешь, Кошкин!
Саша беспокойно завозился.
— Да ну, ты что… они же наши товарищи…
— Вот и увидишь, какие они нам товарищи. Сюда смотри. — И Октябрина показала Саше фотографии будущей американской базы. На снимках красиво взрезал волны эсминец с полосато-звёздным флагом на борту. — Ну, как тебе такая «научная работа»? Перебежчик…
— Я не перебежчик! — возмутился Саша, выпрямляясь и пихая ей обратно снимки.
— А скажут, что перебежчик.
Кошкин вздохнул, стаскивая с головы пилотку.
— И что делать?
Октябрина выдержала паузу.
— Ладно, Кошкин, будешь должен. Давай мне свою звонилку, я поеду к твоей зазнобе и всё разведаю. Поговорю с ней… ну, знаешь, по-женски. Я ведь три года у фашистов шпионкой была, ты же знаешь, меня даже к награде представили. Так что, не бойся, я тебя вытащу. Ты Кольку отвлеки, а я проскочу быстренько. Положись на меня. Ну, давай, решай быстрее, пока я добрая. А то – трибунал, сам знаешь, там я тебя защитить не смогу.
— А-а, чтоб тебя!.. — Саша поднялся. — Смотри, до ужина вернись.
— Конечно, куда я денусь.
Десять минут спустя старенький Урал уже мчал Октябрину в сторону леса.

— Ну, ладно. — Джейми остановился и огляделся, отметив тревожную тишину и кружащихся над лесом птиц. Если бы он знал, чем они напуганы, то нипочём не оставил бы друзей, но он не знал, и сейчас собственный уход виделся ему единственно рациональным решением.
Тем более что сердце вот уже с полчаса так бешено колотилось, что от гипервентиляции темнело в глазах, и мысли путались, подобно этим самым лихорадочно мечущимся птицам. Он безотчётно вскинул руку, коснувшись губ, изо всех сил стараясь запечатлеть навеки в памяти ощущения поцелуя – живое тепло человеческого тела, дыхание, взгляд… и снова невыносимо жгло в груди, в бешено рвущемся сердце, и тут Джейми осознал, что совершает глупость. Ведь сам же себя опять раззадоривает, сам себе нервы треплет – а они, между прочим, и без того далеко не в порядке. Он же всё равно знает прекрасно – тогда и сейчас, и всегда будет знать, что она никогда его не полюбит. Что это просто была минутная слабость, которая никогда больше не повторится. И так вдруг сделалось почему-то обидно, как в детстве, и жалко себя, до щемящей боли в груди, до слёз – почему ему не дано самого простого, самого человеческого?! Почему его как голодную собаку подразнили опять, да и отняли косточку?! И моментально, в долю секунды, обида сменилась злостью, а следом – удушающей волной жгучего стыда: получается, что он не просто ухитрился влюбиться в человека, которому не нужен ни разу – это ещё полбеды. Но отнимать любовь у лучшего друга, у того, кто в этой поганой жизни больше самой жизни дорог – низко и подло, и вообще, не по-людски! А раз так, то и поделом, потому что не заслужил он счастья после такого! Как говорится, и застрелился бы, да кто ж тогда исправлять всё будет.
А тем более – отнимать у Дэннера. Это особенно бесчеловечно, потому что Дэннер – он больше всех заслужил хоть немножко счастья. Ведь на удивление жестоко и сильно, безжалостно бьёт его жизнь. С рождения, каждый день, всегда. Редко можно встретить человека, с которым случилось столько несчастий. И ещё реже – которого, тем не менее, никаким невзгодам не удалось сломать. Владимир всегда был примером невероятной, несокрушимой силы, что много лет поддерживала упрямо сияющий вопреки всему свет его доброты. Грубоватой, по-отечески снисходительной, неизменно справедливой. Кто же взрастил этот удивительный свет, кто сохранил его настолько ярким? Антонина?.. Наверное, да это и неважно… важно то, что долг самого Джейми – оберегать и хранить его, как олимпийский огонь. «Чертёнка» больше нет, того нервного мальчишки, что упрямо сидел всю ночь на подоконнике больничной палаты, глотая слёзы и ни в какую не желая уходить. Того, кто, сам не осознавая, вернул к жизни молчаливого фронтовика, совершив за один день то, с чем за год не справился целый госпиталь научных светил и международный медицинский консилиум. Тогда он думал, что Владимир нуждается в его заботе, но он ошибся – они нуждались друг в друге, и сам Джейми в не меньшей степени. Они оба чертовски ошиблись. Джейми был нужен наставник, старший брат, которого у него никогда не было. А Владимиру – катастрофически необходим был младший братишка, юный, чистый, искрящийся – живой. Один живой человек – среди покойников. Дружба – это всегда взаимность.
А теперь… Декстер заставил себя остановиться, сесть на землю и закрыть глаза, слушать лесные звуки и дышать ровнее. Всегда помогало. Ох уж эта неврастения – ну, ничего, жить можно… главное вовремя себя одёрнуть… Эмоции бушевали внутри, разрывали, жгли, опустошали, но уж за двадцать шесть лет вполне возможно выучиться брать их под контроль. Особенно, при наличии медицинского образования.
«Пока ты не научишься управлять расстройством, оно будет управлять тобой.» И ведь прав же доктор Юнг.
Джейми резко распахнул глаза, услыхав приближающийся шум винтов. Ах, да. Возвращение на базу. Дэннер через три… два…
— Декстер, какого демона?! Где тебя черти носят?
Джейми глубоко вздохнул для успокоения и ровнёхонько отчеканил, как на плацу:
— Товарищ командир, я осуществляю медицинский уход за аборигенами. Ввиду исполнения врачебного долга, не имею возможности вернуться на базу… Дэннер, счастливо. Конец связи. — И фельдшер вытащил аккумулятор из передатчика. Разумеется, Владимир выследит его и надаёт по первое число, но это будет позже. А пока что – у него есть время разобраться с чёртовой штуковиной в башке, покуда она не причинила вред его друзьям.
«Стрижи» засекли «бабахалки» Франца и передали информацию на интерактивные линзы. Джейми растяжки убирать не стал: всё защита, хотя – от кого? Нет, ну, серьёзно: кто сюда полезет? Звери здесь не водятся, не гнездится горлица. Мухи, и те сюда не летают. Два бетонных корпуса, инородным телом воткнутых неведомой силой посреди густой чащи, дышали абсолютной, первозданной тишиной. Безнадёжно мёртвой, как труп мамонта в толще арктического льда. Настолько ясной и кристально-чистой, что собственное дыхание казалось оглушительным, а едва уловимый звук осторожных шагов по тусклому битому асфальту – грохотом горной лавины. Не жужжали насекомые, не щебетали птицы, не шелестели мыши. Время здесь застыло, как муха в янтаре. Безмолвное серое безвременье.
Джейми прошёл немного вперёд по угрюмо молчащей улице, шелестя гравием и отметив всего две цепочки следов. Одну – солдатские сапоги с протектором – узнал безошибочно, ну, понятно, это Франц. И вторую – лёгкую девичью поступь, что время от времени обрывалась будто в никуда, чтобы затем возникнуть столь же внезапно совершенно в другом месте. Браннвен же, или как там её… получается, они ушли вместе. И всё.
В здании Джейми остановился на первом этаже. Тела лежали повсюду, раскинувшись, изогнувшись в причудливых позах – они не исчезали, но и не разлагались. Они будто законсервировались на начальной стадии распада тканей, когда окись железа уже сшибает тяжёлым запахом, а лица ещё обманчиво-целые, и можно было бы вообразить их живыми, кабы не высыхание роговицы, делающее глаза мертвецов безнадёжно белёсыми. Фельдшер перевёл автомат за спину и опустился на колено, разглядывая ближайшего кадавра. Нет, вообще-то, нельзя их вот так оставлять. Не по-людски это. Каждый заслуживает погребения. Да и ему, в общем-то, надо чем-то заняться.
Поразмыслив, одно тело Декстер решил пока оставить, для изучения – научный интерес в нём превалировал, да и в целом – информация полезна. Поэтому Декстер обустроил морг в столовой, где очень удобно оказался стальной обеденный стол, посуда и глубокие мойки, установил там компьютер, очень обрадовавшись наличию электричества, и перетащил тело, соорудив волокуши. Затем принялся за погребение.
С торца здания, куда на восходе торжественно падали золотые солнечные лучи, Джейми сделал нехитрый мемориал: несколько ваз с лесными цветами, свечи в банках и мемориальную табличку прямо на стене. Он записывал на ней поочерёдно имена покойных при помощи хирургического лазера. При некоторых не нашлось документов, либо жетонов, и тогда он просто писал экземплификант из наполовину родной ему Британии – «Джон Доу». Он возился всю ночь. Поочерёдно перетаскивал тела, записывал и дезинтегрировал. Ветерок разносил серую пыль, оставшуюся от тел. К утру, совершенно измотанный, Декстер, наконец, сообразил, что всех сразу он не похоронит, эдак никакого здоровья не хватит, а подвёрнутая нога дёргала болью так, что в глазах мерцали опасные белые вспышки при каждом сокращении миокарда. Из последних сил он добрался до столовой, и там – неожиданно почуял запах жареной картошки. С грибами.
Сон как рукой сняло. Джейми встрепенулся, осторожно переводя предохранитель и замерев на пороге.
— Молодой человек! — гулко разнёсся по пустому помещению чей-то слегка насмешливый голос с мягким грассированием и смягчением согласных. — Я таки не силён в медицине, но, как говорила мудрейшая женщина, тётя Фима, в ногах правды нет, присядьте да позавтракайте со мной, подвиги отнимают очень много сил.
Декстер захлопал ресницами, машинально сглотнул голодную слюну и осторожно шагнул вперёд. За одним из столов сидел худощавый, ещё крепкий мужчина с хвостом вьющихся седых волос и мирно помешивал еду на сковородке, что грелась на туристическом примусе. Картошка уютно шкворчала, контрастируя с картиной тотальной разрухи, и вкусным ароматом немного скрашивала атмосферу большой зловещей братской могилы. На вид незнакомцу было приблизительно не меньше шестидесяти и не больше семидесяти лет, а одет он был в шерстяные брюки, рубашку с галстуком и вязаный кардиган кошмарного ржавого цвета.
— Я извиняюсь, шо таки не оказал Вам своевременную помощь, был занят научной работой. Как говорил мудрый дядя Мойша, наука есть будущее человечества…
— Да… ничего… — брякнул Джейми, делая ещё один осторожный шаг вперёд. — А… простите… а Вы кто?!
— Ой вэй, таки где мои манеры! — встрепенулся незнакомец и поправил пальцем большие очки в роговой оправе. — Ви спрашиваете: кто я? Я – профессор Фима Давидович Шмуль, таки безмерно раз знакомству с Вами, ну шо Вы стоите, берите нож и нарежьте нам салат, только вымойте руки, они у Вас чёрные как у моей племянницы Фиры, когда она таки вернулась с одесского пляжа…
Джейми послушно отдраил руки щёткой и дегтярным мылом в тазике, обработал спиртом и сменил изгвазданный ВКПО на чистый. После чего почувствовал себя немного лучше. Хотелось помыться, да не было сил.
— Весьма благородно с Вашей стороны проводить этих несчастных в последний путь, — продолжал болтовню профессор под уютный стук ножа по доске, так, словно они повстречались на скамеечке в парке. — До Вас тут был ещё один молодой человек, но он только всё обыскал и зачем-то обустроил огневую точку.
— Франц, — кивнул Декстер, сдувая с носа непослушные волосы и продолжая строгать огурцы в салат.
— Нет, он представился иначе. Кристиан. Кристиан Альмейда.
— Долговязый и в чёрном плаще?.. У нас он Франц.
— Чудны дела твои, господи… сказал бы я, не будь я атеистом. Соль возьмите, пожалуйста, какой же салат без соли. Как говорила моя уважаемая матушка, запомни, Фима: жизнь таки не должна быть пресной!
Профессор был такой спокойный, такой добрый, что Джейми невольно заподозрил, что он ему только снится. Ну, не может быть в этом жутком месте салата из огурцов и советов уважаемой матушки! Шмуль лукаво глянул на него поверх очков, будто угадав его мысли.
— Но Вы-то что тут делаете? — осторожно спросил Декстер, встретив его взгляд.
— Ой, вэй! Вы таки слушаете меня своим тухесом, молодой человек! Поверьте старому человеку, Вам будет удобнее использовать для этой цели Ваши прекрасно отлаженные природой уши!
— Мои прекрасно отлаженные природой мозги очень устали таскать трупы, — ответил Джейми, стараясь не улыбаться. — Вы не могли бы повторить ещё раз? Пожалуйста.
Профессор терпеливо вздохнул.
— Таки я могу повторить, мине совсем не трудно. Как говорил мудрейший дядя Йося, повторение – мать учения. Я таки изволю повторить, шо имею тут научную работу по своей специальности.
— А…
— Моя уважаемая специальность – астрофизика. В том числе, и не делайте мине такие глаза, у Вас поднимется артериальное давление, а это вредно для здоровья, уж мне-то поверьте.
— Верю, — кивнул Декстер. — Вам верю. Я себе не шибко верю последнее время…
— И это в Вашем случае таки исключительно разумное решение.
— И давно Вы тут, профессор? Что удалось выяснить?
Профессор взглядом указал на его плечо, на потрёпанный шеврон с красным крестом.
— Я вижу, мы с Вами можем работать вместе, мине как раз-таки оченно не хватает врача.
Декстер только кивнул:
— Договорились.
— Но сперва извольте-таки хорошо покушать и поспать.
— Спасибо. — Фельдшер послушно схватил ложку. Есть хотелось просто зверски. — Профессор, а Вы уже видели эти записи? — И он свободной рукой протянул найденные документы. Шмуль пожал плечами, но бумаги перелистнул небрежно, коротко глянув сквозь очки.
— Таки мине стоит оченно обидеться, или же сказать Вам «спасибо», молодой человек?.. Моя фамилия – Шмуль, а не Сеченов, и таки не Пирогов. Но, если Вы мине разъясните за эти записи, возможно, мы с Вами и совершим скромное научное открытие.
Джейми усмехнулся и принялся перебирать листы.
— Ну, Изабелла… — пробормотал он. — Нельзя ж так безответственно относиться к работе… Наша сотрудница, доктор Гарсия. Она, в числе прочих, готовила нашу экспедицию.
— И Вы её похоронили?
— Да нет. Жива и здорова, она прибудет позже, если командир вызовет. Ну, а как Ваши успехи, профессор? Как ведёт себя аномалия?
— Пока что смирно. Как жертвенный агнец. Я обнаружил сбой пространственно-временного континуума на квантовом уровне. Если Вы обратите внимание, то увидите смещение аномальной зоны в пределах квантового скачка. Иными словами, поток в зоне аномалии не линеен, а, если можно так выразиться, зациклен. Достигая наивысшей точки, он возвращается к истоку, и цикл повторяется заново.
— Так вот, почему тела не разлагаются!.. А что же его так зациклило?
— Это ещё предстоит выяснить. Но Вы устали, молодой человек.
— Но ведь, — прищурился фельдшер, — это не имеет значения, так? Когда мы вернёмся к исходной точке, время покатится заново, и мы будем такие же бодрые, как и накануне.
— И такие же голодные, — весело сверкнул глазами профессор. — А ещё… — на стол явилась бутылка бурбона, — этот стаканчик абсолютно не кошерного виски ничуть не повредит нашему драгоценному здоровью. Но есть одно положительное обстоятельство, — продолжил Шмуль, разливая бурбон по кружкам, — тела этих несчастных не восстановятся, поскольку дезинтегрированы, а значит – обращены в чистую энергию, что вплелась в непонятную нам гармонию этого удивительного природного явления…
— Да Вы поэт. — Декстер глотнул бурбона и потянулся, разминая ноющие от перегрузки мышцы.
— Я не поэт. А Вам пора отдыхать.

В голове, глубоко внутри неумолимым крещендо нарастала, разгоралась подобно лесному пожару  боль. Тянула щупальца, билась жгучей медузой, замирала и снова вспыхивала, окатывая брызгами прожигающей кислоты. Что-то пробуждалось внутри, суровое и неотвратимое, ворочалось, набирало силу. Силу, с которой совладать невозможно…
Три. Два. Один. Запуск!..
Джейми проснулся, когда почувствовал, что он в комнате больше не один. Это ощущение, инстинктивное, отчётливое, выдернуло его из глубин сна, и Декстер привычно замер, чуть приоткрыв глаза и вслушиваясь в вечернюю тишь. Пальцы медленно обхватили тяжёлую рукоять. Он слышал тихое дыхание профессора на соседней кровати. Они же установили силовой барьер. Нет?.. Точно установили… И, тем не менее, в комнате был кто-то третий.
— Можешь не притворяться, я вижу, что ты проснулся.
Джейми открыл глаза и сел, узнав голос.
— Браннвен.
— Доктор.
— А ты чего тут?
— А нельзя? — оскалилась вампирша, поигрывая кинжалом. Он отблёскивал в тусклом звёздном свете, падающем из окна. — Я подумала, что тебе нужна помощь.
Декстер тряхнул головой, отбрасывая волосы, и скрестил ноги, устраиваясь поудобнее на скрипучей железной койке.
— Ну. Излагай.
— Шустрый какой. Это показывать надо.
— Так я за тобой и пошёл, ну-ну.
Браннвен закатила глаза.
— Ты думаешь, я тебя здесь не сожру, если захочу? Нафига для этого куда-то идти, гений?
— Аргумент, — признал фельдшер, сбрасывая одеяло. Всё же любопытство победило, да и в самом деле: она же никого не убила до сих пор, значит, он ей зачем-то нужен. А кто нужен – тех обыкновенно не едят. — Ладно, пошли.
Он зашнуровал сапоги и тихонько выскользнул за вампиршей в коридор. Они спустились по лестнице и сквозь открытый дверной проём вышли в вечернюю прохладу.
— Гляди. Твоя эта штука, она ведь всё запоминает?
— Видеокамера? Да.
— Покажешь потом своему профессору.
Напротив подъезда воздух колебался, будто нагретый. Он двигался всё быстрее, наращивая амплитуду, гудел, будто над головой протянулась линия электропередач, и вдруг – замерцал золотистыми сполохами, переливаясь, вспыхивая, похожий на огромное полотнище невесомой тончайшей парчи на юбке танцовщицы фламенко. Гул нарастал, становился ниже, и ещё ниже, плавно переходя в инфразвук, цветовая палитра обретала всё новые краски – здесь холодный бирюзово-сиреневый, там сочная зелень, здесь – глубокий ультрамарин, переливался в ярко лиловый, и оттуда в тёплый терракот… Дома и ржавые автомобили дрогнули, поплыли, словно кто-то огромный смывал рисунок на стекле мокрой тряпкой. А гул вдруг возвысился, мерцающее полотно блеснуло мягко и – погасло, точно его и не было.
И всё стихло.
Декстер вдруг сорвался с места и понёсся, игнорируя боль в повреждённой ноге, вдоль пустой улицы, к мемориалу. Он ожидал увидеть гору трупов, но было пусто, лишь стелилась по серому асфальту золотистая мерцающая дымка, но и она уползала в щели, растворялась в синем вечернем воздухе.
— Красиво, твою мать, а? — Браннвен стояла рядом, словно он никуда и не бегал. Она ничуть не запыхалась. Джейми осторожно перенёс вес на здоровую ногу.
— Ты знала, что нам нравится всё блестящее, потому что оно напоминает нам воду? А вода – это жизнь, и её трудно было найти первобытному человеку. Пристрастие к блеску всего лишь генетическая память.
Вампирша вскинула бровь.
— Мне-то зачем эта информация?
Декстер обернулся.
— А зачем тебе показывать мне начало цикла?
Браннвен пожала плечами.
— Не знаю. Возможно, тебе это поможет. Ты же врач.
— Ненавижу эту фразу… Какая тебе выгода?
— Ты что, совсем тупой?! — окрысилась вампирша, и её глаза хищно вспыхнули красным. — Думаешь, мне это нравится?! Нравится быть такой?
— Ты полагаешь, я смогу тебя сделать обратно человеком?
— Чему-то же тебя там учат, в этих ваших умных университетах!
Джейми глубоко вздохнул и осторожно опустился на тротуар. Достал сигареты.
— Слушай. Я хочу тебе помочь. Правда, хочу. Но я не знаю, как это сделать, понимаешь? Медицина не умеет воскрешать мёртвых, это невозможно. Она только может спасти ещё живых, да и то – не всегда. Мне кажется, тебе нужен не я, а кто-то, кто специализируется на таких случаях. Возможно… Придумал. — Фельдшер оживлённо щёлкнул пальцами. — Я знаю, кто тебе поможет.
— И кто же?.. — Браннвен подозрительно прищурилась. Джейми поднялся.
— Не хотел я этого говорить, но… лорд Кеттер.
— Чего?!.. Этот тощий садист? Да что он может?
— Кое-что может, — загадочно блеснул глазами фельдшер. — Только не он сам, а его научный проект. Проект Минерва, и его участники. Они проводят антигуманные эксперименты по модернизации людей. И, если кто и разбирается в мутациях, то это именно они. Я знаю, как попасть в научный центр, и я провожу тебя туда. Но у меня есть одно условие: ты должна уболтать Октябрину и Дэннера пойти с нами.
Браннвен подумала немного.
— Сделка?
— Сделка.
Вампирша плюнула на ладонь, и они скрепили договор рукопожатием.
— Ой, вэй! — внезапно раздалось за спиной, так, что оба подпрыгнули. — Люди, вы таки посмотрите на этого поца, шо он там себе задумал, шобы мине пусто было!
— Профессор! Нельзя же так подкрадываться…
— Ви таки слышали этого шлимазла?.. Молодой человек, поимейте таки совесть, и не делайте мине беременную голову. Вы сейчас хотите мине сказать, шо собрались лезть в фашистское логово, да без еврея.
— Звучит, как анекдот, — развеселилась Браннвен. — Без обид, старикан, но ты дорогу-то выдержишь?
— Моя дорогая, — назидательно произнёс профессор, поправляя очки. — Ви таки себе не воображайте, шо Ваше драгоценное зрение подводит Вас меньше, чем моё.
— Так, всё! — встал между ними Декстер. — Это невыносимо. Хотите идти с нами – пожалуйста, а как же Ваша научная работа здесь?..
Боль полыхнула ослепительной вспышкой, заставляя его замолчать, оглушая словно удар топора.
— Молодой человек?..
— Охренеть, да что ж ты малахольный-то такой?!..
Голоса доносились как сквозь вату. Свет в глазах стремительно померк.
Один. Два. Три.
Цикл завершён.
Джейми без чувств повалился на асфальт, и Браннвен с профессором едва успели его подхватить, чтобы не разбил голову.

Пассажир.
Я еду в поезде, стремительно несущемся навстречу собственной гибели. Он с грохотом летит по эстакаде, устремляясь вперёд, а впереди – обрыв, взорванный участок путей, под которыми – пропасть, и поезд летит, летит навстречу неизбежной катастрофе. И затормозить ещё возможно, но управляет поездом враг, я сижу в кабине локомотива, только глядя на с каждым мгновением приближающийся обрыв, и мои руки связаны, я не могу пошевелиться, я не могу позвать на помощь – никто не услышит мой голос. Всего лишь пассажир. Связанный по рукам и ногам беспомощный наблюдатель.

Три. Два. Один. Запуск.