Курорт

Из Москвы до Ярославля я ехал сорок часов, а оттуда ещё два дня — по волжской воде, на барже, которая тащилась к Волгограду и не торопилась никуда. Капитан был человек немногословный: кормил рыбкой в восемь утра, спрашивал — туда ли мне, — и снова замолкал, глядя на реку. Волга в сентябре пахла илом. Берега уходили в серую дымку, и мне казалось, что деревни на отмелях стоят не на земле, а на воде — так ровно ложились они в русло.
Я ехал к Сыркину. Мы учились вместе, двадцать лет не виделись, и вдруг получилось: он позвал на свадьбу дочери. «Приезжай, — написал он, — увидишь, не пожалеешь. Тут, можно сказать, другой мир». Другой мир — он любил такие слова. На факультете тоже любил. Но я приехал.
В деревне Сыркино, или Сыркино-Горбуново, как его называли на почте, меня встретил сам Сыркин. Маленький, подтянутый — не ожидал. Говорил быстро и улыбался так, что складки вокруг глаз доходили до подбородка. Женился на вдове с дочкой, хозяйка гостевого дома кивнула мне сверху лестницы, и я поднялся в комнату с чистой льняной простыней и окном, из которого был виден огород и за огородом — Волга.
— Ты как раз ко двору, — Сыркин пригласил меня на ужин. — Тут у нас лечебница есть, знаешь? Сюда приезжают люди из столицы. Хворые. А уезжают — огурцы.
Он произнёс это с какой-то настойчивой лёгкостью, словно проверяя, подхвачу ли я. Я кивнул. Он замолчал, будто и не ждал.
Лечебницей владел некто Полушкин — брат Сыркиной жены. Крупный, широкоплечий, с медвежьей шеей и руками, которые казались непропорционально мягкими. Он поздоровался со мной просто, без восторга, и ушёл варить чай. За ужином Сыркин рассказывал о Полушкине с восхищением, но так, будто делился чужим секретом.
— Он сам не врач, — сказал он. — Образования никакого. Но к нему идут — и идут. Не я один говорю. Зимой приезжала дама из Москвы, не ходила полгода. Через три недели танцевала.
— Что он делает?
— Травы. Вода. Кунжутное масло, пчелиный воск, ещё что-то. Бани устраивает особые — с прогревом. Говорит, тело само знает, что ему нужно. Нужно только подтолкнуть.
Я спросил, платно это. Сыркин помолчал.
— Платно. Но не как в клиниках. Можно устроиться на работу — помочь в огороде, в бане, в доме. За это лечат бесплатно.
Я разглядывал его — казалось, он говорит о погоде. Но что-то в его голосе не давало мне забыть о том, что он говорил.

Наутро после приезда я проснулся рано. В деревне было тихо, как только бывает тихо село, когда все живые заняты делом. Я вышел на крыльцо и огляделся.
Дальше огорода — берёзовая роща, и за ней поле, которое обрывалось в овраг. По тропинке, ведущей от забора к реке, шла девушка. Она шла медленно, и я заметил это не сразу — потому что шаг её не был неестественным, просто в нём не было той цели, которая бывает у людей, когда они знают, куда идут. Она несла ведро, и вода в нём чуть покачивалась, и утренний свет ложился на её руки, которые я вспоминал потом всю жизнь.
Её звали Маша. Сыркин представил утром, сказал — будет служить, распорядился. Маша была молчалива, но не робкой. Глаза серые, спокойные, без выражения, как стекло.
В тот день я встретил первых гостей. Их было четверо — три женщины и один мужчина. Стояли на крыльце, и им подавали чай из блюдечек, и Полушкин впереди всех, и его жена — рыжая, коренастая — носила с кухни пирожки, и Сыркин помогал с угощением. Гости выглядели хорошо. Правда, хорошо. Одеты они были богато — трикотаж, сапоги, сумки. Женщины были в возрасте — пятьдесят, может, шестьдесят, — но кожа у них была почти как у молодых, движения лёгкие. У одной — высокая, в бордовом платке — я заметил, как она наклонилась к цветочной клумбе и понюхала гвоздики, и в её лице было выражение такого простого удовольствия, что я отвёл взгляд.
Обед — щи, каша, пирог с капустой. Я сидел среди незнакомых людей и слушал, как Полушкин отвечает на вопросы. Его голос был без придворной сладости. Говорил он просто: про травы, про воду, про сон. Ничего необычного. Только я заметил, что он ни разу не употребил слова «болезнь» или «лечение». Он говорил — «вернуть», «подвести», «дать тело вспомнить».
На третий день я стал замечать что-то ещё.
В деревне было много молодых — девушки и женщины, которые работали в доме и на хозяйстве. Раньше я не обращал внимания — они были фоном, как палисадники и уток. Но к третьему дню я увидел: все они похожи друг на друга. Не лицами — а чем-то другим. У них был одинаковый взгляд — не голодный, не подавленный, просто пустой, как будто из них медленно выкачивали что-то невидимое, и сами они ещё не знали, что это произошло.
Маша приносила нам записки к ужину. Однажды я спросил её, как она себя чувствует. Посмотрела на меня — прямо, без удивления — и сказала:
— Хорошо.
Но в её голосе было что-то, чего не бывает у людей, которым хорошо. Такая ровность, такая безупречная гладкость, что это было похоже на ответ, данный заранее.
Я спросил Сыркина. Он отхлебнул чай и сказал:
— Все тут такие. Жизнь тяжёлая. Другого не жди.

На пятый день вечером я вышел на берег. Солнце садилось, и Волга была золотая и гладкая, как будто сделанная из расплавленного металла. На другом берегу горел огонёк — кто-то жарил рыбу. Я стоял и слушал, как вода бьёт о берег, и думал о Маше, о её взгляде. Я пытался вспомнить, когда я видел такой взгляд в жизни. И вспомнил — много лет назад, в больнице, где лежала мать. У женщин, которые сидели рядом с ней, был такой же взгляд: спокойный, бездонный, уставший не от дел, а изнутри.
Я вернулся в дом. В гостиной сидели гости. Полушкин разговаривал с женщиной в бордовом платке — той самой, которая понюхала гвоздики. Она смеялась, и её смех был живой, настоящий. Полушкин слушал и кивал.
Я подошёл к нему и спросил:
— А как вы это делаете?
Он посмотрел на меня — спокойно, без настороженности. Словно этот вопрос ждал.
— Что делаю?
— Вы ведь знаете. Что вы делаете с этой деревней.
Он помолчал. Потом встал, подал женщине в бордовом платке чашку и сказал:
— Пойдёмте, я покажу вам баню.
Мы вышли в сад. Баня стояла в глубине двора — деревянная, старая, но ухоженная. Рядом лежали дрова. Полушкин открыл дверь, и мы вошли. Внутри было тепло — так тепло, что сразу хотелось раздеться. На полках лежали полотенца, вдоль стен — полки. У одной стены стоял большое ведро, и из него шёл пар.
Полушкин заговорил, не оборачиваясь. Голос его в бане звучал иначе — мягче, как будто стены слушали.
— Вы думаете, я забираю. — Он повернулся ко мне. Лицо его было мокрым от пота, и глаза блестели. — Вы думаете, что-то забираю. Я не знаю, что вы имеете в виду. Я знаю только одно: люди приходят сюда — и уходят здоровыми. Я даю им то, что у меня есть. Всё.
Я спросил:
— А у вас есть что?
Он улыбнулся и сказал:
— Здоровье, наверное. Я не знаю. Я никогда не думал об этом.

Я остался в Сыркино ещё на три дня. Уезжал туманным утром, когда Волга была серая и неподвижная. Сыркин провожал меня до баржи. Маша стояла за спиной. Машина двинулась, и я смотрел на берег, и увидел Полушкина — он стоял на крыльце, и рядом с ним, чуть позади, стояла та женщина в бордовом платке. Они оба подняли руку. Я не ответил. Баржа двинулась, река стала шире, и деревня слилась с берегом, как растворяется во сне.
В Москве через неделю я заболел. Переносица, температура, ломота в суставах — всё как положено. Я лежал и думал о Сыркино. Мне снилось, что я иду по берегу и вижу девушку, которая несёт ведро с водой. Вода в нём светится, так светится, что невозможно понять — свет идёт от воды или от рук. Я проснулся, и было ясно одно: в мире есть такие места, куда  едут за здоровьем, а уходят с чем-то другим. И я не мог понять, отдали ли они это сами, или кто-то у них забрал.
Я так и не узнал.