Великая Завеса. Глава 4

      Тусклый свет лампы по-прежнему освещал бледное лицо Стелла. Доктор аккуратно вводил очередное лекарство, его движения были точными — воистину хирургическими. Капельница работала исправно, капли жидкости падали в такт спокойному дыханию пациента.
— Между прочим, Арий Кайн Овл, я слышал, что ты там тихо сказал, когда я ставил капельницу Владимиру. Какую «интересную информацию» собираешься ему показать и рассказать, а? — с тихим отвращением в голосе, но с невозмутимым лицом вопросил Александр Дмитриевич.
        Арий вздрогнул и сжал кулаки. Его взгляд метался между Никольевым и Владимиром. На лице читалась тревога и страх — он довёл товарища до такого состояния, а теперь ждал, когда сможет беседовать с ним и начать действовать против врага планеты; в тот же момент в кармане жгли документы и несколько вырванных, с очень значимыми данными листов, которые он нашёл в кабинете начальника; рядом был доктор — один из важнейших работников и помощников Хладнова, который к тому же верил (как минимум прилюдно) в непобедимость и благие намерения своего покровителя. Информация, способная разрушить всё, не должна была уйти из уст раньше положенного времени. Хотя времени у них уже не было.
        Никольев медленно обошёл стол, не сводя глаз с Овла, и в его взгляде читалось нечто большее, чем профессиональное любопытство — там была тягучая, почти сладострастная жестокость, с которой опытный препарант рассматривает ещё живую, но полностью обречённую лягушку. Он мог бы нажать кнопку блокировки дверей немедленно и применить «Эссенцию раскрытия» без лишних слов, но врач в нём (или, быть может, что-то более древнее и тёмное) требовало спектакля — небольшого, камерного, с единственным зрителем, который даже не понимал, что его уже приговорили.
— Знаешь, Арий Кайн, — голос Александра Дмитриевича вдруг стал почти ласковым, от чего сделался ещё страшнее, — я ведь тоже когда-то верил, что ложь во благо — это благородно. Что если скрыть правду от слабых, они не разбегутся в ужасе и не переломают себе шеи на ближайших же кочках. Долго так думал. Почти тридцать лет. Пока не заметил одну забавную закономерность: те, кто прячет правду «ради других», всегда в конечном счёте прячут её только ради себя. Вы не находите мою мысль довольно правдоподобной?
Арий промолчал, побелев ещё больше, хотя, казалось, бледнее уже некуда. Доктор усмехнулся той усмешкой, которая не предвещает ничего хорошего, и его палец уже лёг на скрытую кнопку под столешницей, когда с кушетки раздался слабый, но отчётливый кашель Стелла.
— Я не могу Вам этого сказать, Александр Дмитриевич, — резко ответил Овл, глядя сквозь врача.
— Тогда мне придётся заставить тебя, — мрачно вымолвил Никольев, нажимая на скрытую кнопку блокировки дверей под столом.
Псевдодруг Владимира напрягся, приготовившись к неизвестному; но вдруг Стелл открыл глаза, и взгляд его начал неспешно сверлить то одного, то другого.
— Александр Дмитриевич, не беспокойтесь. Арий просто начал новый гениальный проект, идея коего была послана нам самим Степаном Константиновичем, и решил обсудить его со мной. Вы не будете против, чтобы мы вернулись к работе? Говорю честно, что чувствую себя намного лучше… И я совсем не в обиде на Ария, — Володя мастерски притворился спокойным и беззаботным, чтобы попытаться притупить внимание того, кто за годы работы видел людей сквозь все их маски.
— Хм... Ладно. Раз именно ты пытаешься убедить меня, Владимир Айдевич, то попытаюсь поверить. Но только вот, честно, верю я с трудом, — доктор проскрипел зубами, но снова нажал на кнопку под столом, открыв дверь.
Овл с некоторым облегчением вздохнул и улыбнулся, глядя на немного восстановившегося коллегу; Стелл лишь злобно бросил на него взгляд, поднялся с кушетки, неспешно подошёл к почитаемому знакомому, Никольеву, поблагодарил за помощь и пожал руку.
— Я уже понял, что ты, избив меня на камеру перед Хладновым, проберёшься в его логово. Гениально, Арий. Спасибо хотя бы за то, что не прикончил пока что... И добавлю ещё, что ты идиот: Степан Константинович явно и сам не упустил возможности посетить нашу лабораторию, пока я здесь валялся. Только, конечно же, мои труды не несут столь разрушительного смысла, нежели его собственные документы с подписями. Надеюсь, тебе хватило мозга стащить именно такую информацию, — еле слышно произнёс Владимир, проходя мимо ассистента к выходу из кабинета, специально задевая его плечом.
        Арий промолчал, но стремительно последовал за другом, ощущая затылком взгляд лучшего доктора Теоры, полный презрения и подозрения.

        Они шли по пустому коридору четвёртого этажа, а молчание пространства было вовсе не тем мирным, что бывает в больницах ранним безлюдным утром, а какой-то настороженной, будто сами стены прислушивались к шагам двух заговорщиков и решали, кому доложить об их передвижениях первым делом. Стелл, несмотря на слабость и боль в грудине, старался держать спину прямой — отчасти из гордости, отчасти потому, что сутулость напоминала ему о собственном бессилии, а напоминать самому себе об этом не хотелось даже сейчас, когда всё, что он считал прочным, вдруг пошло трещинами, как лёд на весенней реке под ногами слишком самоуверенного пешехода (хотя Владимир никогда не видел льда на реке, да и никогда не испытывал на себе холод, а только читал об этих неведомых, для практически всей Теоры, явлениях в секретных архивах, где говорилось о загадочном контисе1, обозначенном на древних картах Калмусом (Эндконцеитерра)2, где нет для простого живого деовеческого глаза ничего, что есть на самом деле при взгляде за пределами простого и живого в их прямых значениях).
— Знаешь, Арий, — начал он, не поворачивая головы, — я тут подумал, когда услышал, видимо, конец ведения твоего явно напряжённого диалога с Никольевем... Нет, вернее, пока Хладнов нёс, а ты, надо полагать, искал утешение в объятиях очередной ассистентки из женского корпуса, что ты ведь мог просто сказать мне полгода назад о своих наблюдениях и действиях: прийти вечером, закрыть дверь, выключить камеры — ты же у нас гений слежки, как выяснилось, — и выложить всё начистоту… Я бы, может, и не поверил сразу, но хотя бы начал присматриваться к более глубокой разработке плана.
        Овл шёл молча, глядя себе под ноги на белую плитку, которая в тусклом свете дежурных ламп казалась не какой-то болотно-бледной, болезненной, как кожа человека, которому поставили смертельный диагноз, но ещё не сказали вслух.
— Но ты, конечно, выбрал другой путь, — продолжил Стелл, не скрывая прорезавшуюся в его голосе и мыслях горькую иронию, которую он так мастерски включал в моменты полного отчаяния в прошлые года. — Избить меня до полусмерти, чтобы под шумок обчистить кабинет Хладнова — это, знаешь ли, стильно... Я бы даже сказал, кинематографично! Только вот в кино герои после такого хотя бы извиняются. А ты? Ты, я смотрю, даже не покраснел за несправедливо совершённое…
— Извиняюсь, — глухо выдохнул Арий, но прозвучало сие настолько неубедительно, что Стелл не удержался от короткого, похожего на кашель смешка.
— Хорошо извиняешься. Искренне! Прямо как Никольев, когда говорит, что «верит с трудом, но попытается».
        Дальше они шли молча, хотя молчание было красноречивее любого разговора, потому что за ним угадывалось самое пропащее «ничего более», о котором Стелл так любил рассуждать в минуты философского уныния, только теперь оно обрело плоть и кровь, а вернее — синяк на рёбрах и тупую боль в каждом шаге.
Володя неспешно направлялся в их с Овлом лабораторию. Псевдодруг, понурый, но в то же время и недовольный, шёл рядом.
— Мне хватило мозга, чтобы взять документы, где есть роспись Степана Константиновича, а также заметки с его кривым почерком... — Арий выдержал паузу, ожидая хоть какой-то реакции, которую так и не получил, а затем продолжил речь. — Это же надо умудриться любить себя настолько, чтобы практически везде писать «Степан Константинович Хладнов», «гений» и так далее. Особенно когда каждая бумага ведётся от первого лица, — он усмехнулся, чтобы разрядить атмосферу, но сразу же замолчал, признавая неуместность сложенных слов.
— Кажется, ты собирался рассказать и показать мне эту самую «интересную информацию», товарищ Овл. Только вот что-то пока я не слышал и не видел ничего полезного и нужного для попытки остановить этого лицемерного червя. Может, наконец, ты дашь мне весь компромат, который успел нарыть на него у него же? — раздражённо, держась рукой за грудину, где ныло последствие одного из ударов, прошипел Володя.
        Арий хотел было вручить ему информацию, но заметил рядом Ирину Николаевну Глинную, которая вышла в коридор из межкомплексной двери, соединявшей женский и мужской исследовательские корпуса. Она услышала слово «компромат» сразу, но попыталась сделать вид, что не обратила на это никакого внимания. Ира подошла к Владимиру, решившему опереться на стену, чтобы немного перевести дыхание.
— Здравствуй, Володя. Я так рада тебя видеть! — Глинная забыла о неприязни Стелла к любым прикосновениям и обняла его. Ему же пришлось улыбнуться и ласково ответить ей словами и тем же жестом, в очередной раз немного застеснявшись присутствия коллеги женского пола, которую хотел и душой, и плотью; но для собственного блага он некогда предпочёл отдать жизнь лишь умственному и физическому трудам, не подпуская к себе никого близко в подобном личностно-отношенческом плане.
Владимир всегда делал правильный выбор!
— Что-то ты совсем не выходишь ни на улицу, ни к нам в корпус не заглядываешь. Я уже, как и все девочки, начала забывать, как ты выглядишь, красавец, — продолжила  Ирина Николаевна, аккуратно погладив по плечу Володю. Она явно наслаждалась смущённым, из-за её соблазнительных и желанных форм, взглядом никем не тронутого Стелла. В то же время Глинная недовольно косилась на Овла, давая тому понять, что она думает о нём, всех его делах и легендарных похождениях в женский корпус. Арий лишь надменно хмыкнул, зная, что ему только эта девушка, в отличие от её ассистенток, недоступна — её интересовал всегда только Володя.
— Мы, кстати, с Мариной Ивановной Звездловой нашли идею, как улучшить твой проект по нахождению и дальнейшему управлению... как ты там заумно написал... «всеобъемлющей и пронизывающей энергией». Если интересно, давай как-нибудь встретимся, Володенька? Я вот в свободное время ещё научилась готовить разные блюда, которые тебе нравятся... — Ирина дальше психологически давила и прощупывала стойкость Стелла, что не собирался сдаваться во имя великого дела, которое ни за что не похоронил бы от последствий как естественного, так и социального сближения людей. — Ты как-то очень плохо выглядишь, милашка. Может... — хотела вновь начать Глинная, видя скверное состояние Владимира, но была перебита Овлом.
— Ирина Николаевна, не были бы Вы столь любезны оставить моего ассистента в покое? Нам нужно... — высокомерно улыбнулся псевдодруг Стелла, но сразу же также был пресечён Ирой.
— Работать, да? А Вам, Арий Кайн Овл, никто права и не давал решать что-то за Володеньку! Ведь, в отличие от некоторых, он всегда полностью отдаёт себя уникальным, гениальным трудам, совершаемым им во благо Теоры; его исследования и практические результаты во многих сферах поистине воспевают не только многие сотрудники со всех комплексов, но и обычные жители городов; он никогда не жалеет своё здоровье, чтобы добиться желанного результата! А между тем его ещё умудряются бить те, кого он тащит на себе всю профессиональную жизнь, словно подобные паразиты-индивиды что-то без него значат… — она ехидно улыбнулась, видя, что её слова задели Ария за живое.
— Довольно, товарищи, — спокойно произнёс Стелл, отдаляясь от стены. — Ирина Николаевна, благодарю Вас за оказанное мне внимание и Ваше с Мариной Ивановной проведение анализа по моей работе. Я обязательно уведомлю Вас, когда у меня появится возможность для возвращения к обдумыванию столь... пока что не особо развитой, немного нематериальной темы для дальнейшего изучения, постановки экспериментов и так далее. И скажу Вам, что мой ассистент действительно прав в том, что нам с ним стоит вернуться к труду над актуальным проектом. Не сочтите за грубость столь быстрое отлучение от беседы. Поскольку, как нам всем известно, мы работаем по сетевому графику, то, исходя из его данных, наше время на простой уже практически заканчивается. Из этого следует, что мы вынуждены откланяться для выполнения обязанностей, Ирина Николаевна. Желаю Вам благоприятных открытий и всегда чистого, здравого ума! Прощайте, — намеренно используя высокий речевой стиль в обращении к единственному вожделенному существу женского пола, чтобы выглядеть элегантным в её глазах, Владимир Айдевич нежно пожал Ирине руку и, не дожидаясь ничьих слов, молча пошёл дальше.
        Овл обидчиво взглянул на девушку, но решил сразу же отправиться вслед за ассистентом, но та схватила его за рукав и, приподнявшись на каблуках, шёпотом обратилась к нему.
— Не знаю, что вы оба собрались делать с каким-то «лицемерным червем», на которого вы «нарыли компромат у него же»; осуществим ли вообще ваш план... но даже не вздумай хоть сейчас, хоть на полпути бросить его, гадкое создание! Я сама найду тебя и сотру в порошок, если ты посмеешь... — яростно шипела она, но в очередной раз была прервана.
— Возможно, скоро мы все станем «стёрты в порошок», дорогая Ира, — Овл тяжко вздохнул, но в тот же миг продолжил. — Но, пожалуй, хотя я и не даватель, как и тем более не держатель, обещаний, я всё же обещаю, что пойду за ним даже в саму Гехенну3, если для этого нужно остановить... не могу сказать тебе, кого именно... для того, чтобы сохранить всё, — он обошёл женщину и быстро свернул за угол.
— Что ты подписываешь под всеми этими словами, Овл?! А ну вернись немедленно! — пребывая в смятении от наглости, как и от необычно мрачного тона недолюбливаемого собеседника, выкрикнула Глинная, но не стала догонять его, поскольку тоже была вынуждена спешить для сдачи научных трудов не кому иному, как...

        Ирина Николаевна осталась стоять посреди коридора, прижимая к груди папку с отчётами, как щит — бесполезный, бумажный, пропускающий любой удар. Она смотрела туда, где скрылись оба её «умника» — один прихрамывающий, второй до странности прямой и напряжённый, — и чувствовала, как где-то в солнечном сплетении разрастается нечто, не имеющее ничего общего ни с легкой сниженно-температурной погодой на Теоре, ни с лёгкой колкостью воздуха на станции. Это был (неведомый ей, как и всем деовекам на Теоре — как было написано мной ранее) настоящий холод предчувствия — самый скверный из всех, какие только выпадали на долю тех, кто имел несчастье любить умных, замкнутых мужчин, предпочитавших работе над генами молодости разгадку какой-то иной, гораздо более страшной загадки.
        «Володя, Володенька, — думала она, машинально перебирая пальцами шершавый картон папки, — зачем тебе всё это, дорогой? Ну, Хладнов что-то задумал — допустим… Ну, ты хочешь его остановить — Неизвестный Гений с тобой… Но почему ты не позвал меня? Почему ты вообще никогда никого не зовёшь, глупенький и надеющийся только на себя, Володя?..»
        Ответ, впрочем, она знала так хорошо, что он уже не казался обидным, а только глупым, как все правильные ответы на неправильные вопросы. Стелл всю жизнь являлся тем деовеком, который привык тащить на себе всё, включая бетонные плиты собственного одиночества, и даже когда плиты начинали ломать ему спину, он находил десяток причин не попросить о помощи. Гордость? Глупость? Привычка быть единственным умным в комнате, полной идиотов? Или, быть может, странное болезненное благородство, заставляющее человека улыбаться, когда ему хочется выть, и говорить «всё хорошо», когда всё давно уже превратилось в руины?
        Глинная вздохнула, поправила выбившуюся из причёски прядь и очень медленно пошла в сторону своего корпуса, чувствуя, что сегодняшняя встреча оставила в ней нечто большее, чем обычную досаду от неловкого разговора. Мимолётный разговор оставил уверенность, что в следующий раз, когда Ирина увидит Владимира, мир Теоры уже не будет таким, как прежде… или его самого уже не будет.
        «Дорогой Володя, — прошептала она себе под нос, сворачивая за угол. — Самый глупенький из всех умных людей, каких я знала. И я, видимо, самая глупая из всех умных женщин, потому что всё ещё надеюсь, что однажды ты посмотришь на меня не как на коллегу и не как на «вожделенное существо женского пола», а просто как на человека, который останется с тобой, даже если весь твой мир полетит в бездонную пасть Гехенны…»
        Такие мысли, впрочем, были слишком личными даже для её внутреннего голоса, и Ирина Николаевна поспешила их пресечь, утопив в привычной суете отчётов, цифр и графиков — там, где эмоциям не было места, а жила сухая и надёжная, никого не любящая наука.

        Степан Константинович, с дёргающимся от ярости левым глазом, проходил мимо сотрудников, словно через толпу бессмысленных для пространства и времени призраков. Лишь изредка он удостаивал кого-то полными безразличия взглядом и кивком, потому что внутри него полыхала необъятных размеров ярость.
        «Посметь найти мой кабинет, зайти в него и выкрасть важнейшие записи?! Да кто ты такой, Арий, чтобы осмелиться совершить подобное действие в отношении своего начальника?! Зря я не слушал размышления Игоря про то, что не стоило работать с этим хитрым ушлёпком даже немного... Но как? Как он прознал, где находится мой скрытый кабинет? Ведь я всегда следил за теми, кто желал сунуться в специально несуществующий абсолютно для всех сектор. Он не мог просто так найти и пройти, и уж тем более взломать... Он даже не следил за мной, если только... Его собственный долбаный реализованный проект "автономных следящих механизмов"! — с досадой размышлял он, проходя мимо дверей, занятый собственными мыслями, и потому не замечал ни лиц, ни приветствий даже значимых в обычный момент учёных. — Вот я и сам попал в ловушку, не веря, что подобный деовек способен стать угрозой для меня... Ведь он до этого дня так идеально играл роль приверженца стадного мнения о моей "святости", усыпив бдительность... Ну ничего, Овл, я тебе крылышки-то подпалю, и, если у тебя со Стеллом что-то получится, то и факты твои превращу в натянутые на глобус!»
       Уважаемый человек был погружён в свои гневные мысли, но не настолько, чтобы не заметить в пустом коридоре четвёртого этажа Никольева, как по ведению судьбы, идущего прямо к нему навстречу.
— Александр Дмитриевич, скажите, пожалуйста, Владимир Айдевич ещё в Вашем кабинете? — с тлеющей надеждой на ответ «да, он всё ещё лежит под капельницей», Степан старался играть роль спокойного, мило улыбающегося начальника.
— Нет, Степан Константинович. Где-то час назад он ушёл со своим «товарищем», чтобы, возможно, работать дальше, — читая по взгляду собеседника напряжение и тревогу, лучший врач Теоры с интересом решил сыграть на его нервах окончанием фразы.
— Можно у Вас поинтересоваться, что значит, «возможно», они «отправились работать»? — уже с нотой раздражения вопросил Хладнов.
— Этот паразит, Арий, бесцеремонно ворвался в мой кабинет, чтобы поведать Володе какую-то «интересную информацию», которую он в свою очередь пожелал сокрыть от меня. За это он мог сразу же поплатиться моим классическим, уже опробованным некоторыми «счастливчиками» методом допроса, используя величайшее во все времена творение Вашего отца — «Эссенцию раскрытия». Только вот в момент, когда я заблокировал дверь, Володя очнулся и вежливо убедил меня в том, что Арий... — довольно зловеще говорил доктор, пока его не оборвал довольно гневный голос начальника.
— Почему Вы не дождались, когда я... — Степан хотел сказать многое, но моментально был пресечён и ошарашен последующим ответом.
— Я тоже не слеп, Степан Константинович. Ваши доклады давно вызывают у меня некоторые опасения. Особенно тот, что был явлен Вами сегодня утром. — Александр сверлил холодным, но достаточно озлобленным взглядом душу собеседника. — Какой раз Вы мастерски уклоняетесь от конкретного описания того, что показываете слепой пастве, употребляющей и упивающейся Вашими речами, даже не вчитывающейся в смысл презентаций? Далеко уже не сотый только за этот год! Особенно Ваши регулярные длительные путешествия в головной центр оповещения в часы и дни, когда там даже охранника нет… Каждый раз Ваши визиты туда не имеют как ни логического, так ни профессионального объяснения, если учесть тот факт, что вещают нам что-либо настолько редко, что даже, по словам выполняющих там должностные обязанности работников, «в помещениях всё успевает покрыться таким слоем пыли — аж дышать становится невозможно». А если ещё добавить к этому обстоятельству Ваши постоянные оглядки по сторонам, когда Вы покидаете ту зону... — доктор ещё больше, словно раскалённым металлом, проводил по нервам Степана, незаметно наслаждаясь реакцией. — Есть только один возможный и правдоподобный вариант развития событий, учитывая эти факты: Вы что-то готовите для всех нас — и не перебивайте меня, Степан Константинович, дайте закончить.
       Никольев сделал ещё шаг вперёд, и Хладнов вдруг заметил, что доктор нисколько не боится — нет, конечно, он понимал, с кем говорит, и осознавал риск, но страх его был не тем, что парализует, а тем, что заставляет двигаться вперёд, словно загнанного зверя, лишённого всего, кроме желания укусить хотя бы раз перед тем, как захлопнется капкан.
— Что Вы будете делать, когда планета станет идеальной? Когда не останется ни хаоса, ни случайностей, ни глупостей, ни даже обычной человеческой подлости — только чистый, выверенный, безупречный порядок, который Вы так старательно выстраиваете вот уже который год? Чем Вы займётесь, Степан Константинович? Станете созерцать собственное бессмысленное и жалкое в реальных масштабах величие? Или, быть может, Вы надеетесь, что идеальный мир не надоест Вам так же быстро, как надоедает всё остальные?
       Степан Константинович замер. Вовсе не потому, что его задели — он с великим трудом смог перебороть в себе то ломающее его внутреннюю горделивость и нарциссизм, когда чужие слова легко задевали его, — а потому, что вопрос попал в ту самую точку, которую он сам себе не задавал уже с момента смерти своего отца, Константина Мстиславовича Хладнова, а уж тем более через лет десять, когда проект «Великая Завеса» из туманной идеи превратился в чертежи и формулы, созданные совместно со старшим братом (по большей степени, говоря честно, проект практически полностью получил жизнь благодаря Александру Константиновичу, ибо Степан никогда не отличался техническим багажом знаний и умений, а только жил бескрайней фантазией писателя и идиотизмом внутреннего, вечно капризного ребёнка).
— Вы думаете, я не задавал себе этого вопроса? — голос Хладнова стал вдруг тише, почти доверительным, и сие пугало врача больше, чем обычная надменная громкость в речах начальника. — Думаете, я не понимаю, что совершенство — это скука? Понимаю, Александр Дмитриевич… Но скука — удел живых. А я, видите ли, уже давно не совсем... как бы это выразиться... не совсем в их числе. Может быть, никогда и не был. Так что уж как-нибудь переживу свою идеальную Теору! А Вы — не переживёте. Как минимум, в своём нынешнем состоянии... Уж простите за цинизм… И да, точно, я забыл сыграть роль злодея… Ах, Вы, оказывается, тоже не доверяете мне настолько, что решились следить за мной, товарищ Никольев?! — Степан сменил интонацию, заскрипел зубами столь громко, что заглушил последние, возможно важные, слова собеседника. — Что ж, прекрасно! — он похлопал того по плечу, а потом сжал так, что лицо доктора исказилось от невыносимой боли и удивления: Никольев не мог поверить в способность начальника на ту силу, с которой тот начал уже ломать его плечевую кость. — Вам следует подремать до рождения нового облика мира, многоуважаемый доктор. Сейчас Вы представляете угрозу как для труда всей моей жизни, так и для работы моих отца и брата, — Степан слегка ослабил хватку, и собеседник сразу схватился за больное место, со страхом глядя на Великого гения (тут я уточню, хотя сие надо было делать ещё в прошлых главах — но пусть будет так, как есть, —  что в данном случае написание «гений» со строчной буквы по отношению к Степану не является ошибкой: данное обстоятельство объясняю тем, что Гений может быть лишь один во вселенной Теоры, и, мой внимательный читатель, Вы могли провести логическую параллель тому, что читали в прошлых главах, и возможно, в других моих произведениях… Проще говоря, есть только Неизвестный Гений, а все остальные его «гении» — лишь его микроскопические отражения, осколки — можно назвать как угодно, я не выступаю против искусства имянаречения). — Вы ведь лучше меня знаете, что на любые проблемы нужно искать решение... А решение я уже нашёл, к Вашему величайшему огорчению.
Никольев не успел даже обдумать ответ, как уважаемый человек резким движением достал из кармана формы шприц с улучшенным снотворным и вколол тому прямо в плечо. Жидкость мгновенно дошла до опорно-двигательной системы — и врач потерял связь с реальностью. Хладнов подхватил его падающее тело, шепотом призвал собственный фолиант (всегда имеющий вид непримечательной записной книжки, с которой Великий гений ходил перед всеми во все времена и в любом пространстве), и, произнеся заклинание на придуманном собой же наречии, отправил того в иное, незримое, не измеряемое простой логикой и законами Теоры, измерение.

        Место, куда угодил Александр Дмитриевич, не было ни Алсадом4, ни даже тем полем, о котором иногда бормотал в беспамятстве Стелл, бредя какой-то лампочкой и белым прудом после сна во время чрезмерно продуктивного рабочего дня (а рабочих дней у него было как дней недели… короче, 24/7). Это была просто бесконечная, серая, абсолютно никакая пустота, пахнущая — как ни странно — пылью и старыми судебными делами, будто фолиант, в который его заточили, служил до этого не магическим хранилищем, а канцелярским шкафом в архиве Министерства юстиции Теоры, располагавшегося в её столице, Отражсрепжинске. Никольев сел (удивительно, но в данном пространстве можно было сидеть, хотя пола, в сущности, не существовало), потёр ушибленное плечо и усмехнулся усмешкой, появляющейся у человека, когда он понимает, что худшее уже случилось, а он всё ещё жив, всё ещё в сознании и всё ещё зол, и, исходя из разумных логических заключений, абсолютно ничего не может сделать.
— Хладнов, — произнёс он в пустоту, — ты, конечно, гений... Даже моё наказание у тебя — это долбаная канцелярская принадлежность… Но знаешь что, утырок?! У канцелярских принадлежностей есть одна неприятная особенность: иногда они теряются! Или, того хуже, попадают в чужие руки! Надеюсь, Стелл с Овлом разберутся с тобой быстрее, чем я тут состарюсь — если, конечно, в этой вашей магической записной книжке есть понятие «состарюсь»… О, Великий и Всемогущий Неизвестный Гений, спаси меня от осознания происходящего или, может быть, застывшего навечно происходящего, чтобы не сойти с ума… Ведь безумец не будет способен более иметь права на справедливое возмездие на несправедливость, когда у него полностью стирается граница разделения обоих этих понятий, становясь искажённой и лишённой изначального замысла смесью, подобно помоям, скормленным свиньям фермером, напрочь никогда не предающим значения тем составляющим «пищи», собственно, которой он откармливает свой скот…
       Ответа, разумеется, не было. Только тишина — столь же серая, пыльная и бесконечная, как само, придуманное Хладновым или фолиантом пространство, в котором даже у боли не было лица, а жило только тупое, непрекращающееся «никак», напоминающее доктору о том, что он теперь — не лучший врач Теоры, а просто мысль, запертая на полке, и неизвестно ещё, кто и когда вспомнит, что эту мысль пора выпускать обратно в мир.

— Не помрут здесь в Ваше отсутствие, доктор, это точно обещаю! Особенно Стелл с Овлом, — Хладнов фыркнул, надменно поправил лацканы своей красно-белой формы, развернулся на сто восемьдесят градусов и отправился именно туда, где находился его, ждущий своего дебюта, проект «Великая Завеса» — в головной центр оповещения.

       Хладнов шёл по коридору, ведущему к головному центру, чувствуя, как привычная злость постепенно уступает место другому — не спокойствию (нет, какое там спокойствие, когда внутри всё ещё кипит), но хотя бы подобию деловой хладнокровности, которое он так ценил в себе и так часто терял в последнее время, старея (душой), пусть и незаметно для чужих глаз, но для себя — слишком отчётливо. «Диверсанты», как он мысленно обозвал этих мелких гадёенышей — бледного, избитого гения и его трусоватого, но неожиданно зубастого ассистента, — были, конечно, проблемой. Но проблема эта в коем-то роде напоминала мышей, прогрызших дыру в кладовой: досадно, неприятно, может быть, даже опасно, если они доберутся до зерна… но сами мыши — не цель. Цель — заткнуть дыру, рассыпать яд, проверить ловушки и идти дальше заниматься тем, ради чего всё это затевалось… Главное не забыть, где сам расставил все ловушки, конечно.
— Мыши, — вслух произнёс уважаемый человек (да, да — именно «человек»… хоть и здесь надо было говорить мне ранее… потому что это понятие ясно всем дорогим читателем на сложившемся подсознательно-образном уровне, где применение моего обозначения жителя Теоры, «деовек», не является уместным), и голос его в пустом коридоре прозвучал как-то особенно мерзко, склизко, будто он и сам не верил до конца в то, что говорил. — Они думают, что ищут выход. А на самом деле они просто бегают по кругу внутри моей мышеловки! И если я сейчас всё сделаю правильно, они даже не заметят, когда прутья сомкнутся. Потому что умные мыши, — тут он спохватился, что доктора уже нет рядом, и мысленно поправил себя, — умные мыши почему-то всегда уверены, что они умнее мышеловки… И это убеждение — самая надёжная защёлка из всех, какие только придумало деоовечество!
       Он толкнул дверь головного центра и шагнул в полумрак, где его уже ждало его (в меньшей степени), скрытое под полом, в стенах, в кабелях детище — «Великая Завеса». Жаль только (так подумал Степан), Игорь, который, будь он там и в состоянии говорить, наверняка произнёс бы в тот миг что-нибудь язвительное про «мышей, которые сами выбрали свою клетку, а теперь жалуются, что клетка маловата… а мышелов дальше них явно не ушёл». Хладнов отчётливо понимал (хоть где-то в его мозгу хранились какие-то задатки самоанализа): он не просто ловит мышей, а он сам — мышь. Только клетка у него побольше, да и запирал он её не снаружи, а изнутри, что, с точки зрения здравого смысла, было полным идиотизмом... Впрочем, с данной точки зрения, весь проект «Великая Завеса» был идиотизмом… Но Степан Константинович давно уже не жил по правилам (понимаю, тавтология раздражает, но здесь она уместна) «здравого смысла» — он жил по своим, и в этих правилах было чёрным по белому написано: даже если ты мышь, ты имеешь право сделать свою клетку самой лучшей клеткой в мире… А касательно же всего остального — пусть хоть в тартарары катится, вместе со своими «компроматами», «друзьями» и «любовью всей жизни, которую почему-то никто не может разглядеть»
       Ведь всё великое требует жертв. Хотя практически все жертвы не хотят участвовать в этом самом «великом». Им-то нужно оно? Да кто их спрашивал…






1. Контис — в речи жителей всей плантай (планеты) Теоры так называется привычное нам слово континент.
2. Калмус (Эндконцеитерра) — двенадцатый контис, на котором завершилось образование окончательного, целостного вида Теоры как той, которую отныне могут видеть все, без исключения.
        Это место хранит в себе множество загадок и тайн, чьи неясные очертания прочесть также трудно, как попытаться разгадать великую тайну Всесотворения всего из Ничего и Чего-то....
Калмус не является гостеприимным местом для обречённых (смертных) и иных чужеземцев, которые не достигли Высшего блага (физического и духовного выхода из мира Теоры). Ведь только они способны увидеть на абсолютно пустой плоскости (так выглядит весь Калмус), где нет ничего, кроме сплошного ровного грунта прозрачной терры, то, что никто иной не способен... Неизвестно, кто есть те Избранные, блуждающие в этих неведомых для материи краях, как и то, что они видят и испытывают там...
        Известно только, что в той местности живут Просветлённые, Отошедшие и прочие, подобные им, сущности, возвышающиеся над Всяким смыслом (надо всем существующем, так и несуществующем для понимания, в Галактике пустых звёзд). Но никто никогда не видел их, а потому - все домыслы есть лишь плод воображения и предположений обречённых, строящихся на неких данных о сей Незримой доле Теоры (основываясь на опыте столкновения льеинов — кораблей — с невидимыми границами той).
        На Калмусе царит Вечная тишина; климат —единственное холодное место (точнее, пустыння), для некоторых живых (в силу своей секретности) он представляется таким, что там сковывает в спокойные просторы льи (воды) вечный лёд; флора и фауна — неизвестны (да и для обычного создания, их просто-напросто там и нет). Всё покрыто огромным слоем тайны…
   "Кто знает о пустоте как о полном,
    Когда того, как иного, нет?
    Лишь призраки могут поведать
    О невидимой стороне сфер." — выдержка из "Укуса плодов познаний" Лицера Фимирова (не забивайте голову этим именем, поскольку данный персонаж является всего лишь одним из мыслителей, коих на всей Теоре бесчисленное множество).
3. Гехенна — «Последнее место», куда по мнению жителей Теоры (и не только этой вселенной) попадает деовек при определённых количественно-качественных обстоятельствах. Говоря понятнее для многих дорогих читателей, синоним Гехенны — ад.
4. Алсад — (является логичным в некоторой степени) Рай. От вселенной Герры (если кто-то уже знаком с другими моими трудами) отличен тем, что имеет немного идентичное описание и понятие тому, что является в нашем коллективном понимании Раем (но всё-таки история Алсада не имеет ничего общего со знакомой нам, относящейся к указанному мной месте)