Четыре через четыре

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

   
Прежде чем мы снова шагнем на зыбкую сахалинскую землю образца восьмидесятого года, я должен покаяться перед тобой, читатель. В первой повести «Закон Притяжения» нас с моим земляком Костей жизнь едва не переломала у самого порога. На ходовых испытаниях траулера «Туркуль» в Корсакове лопнул трос лебедки, и многотонная бухта прилетела мне прямо в голову. Если бы Костя тогда не заблокировал дверь лазарета и не заставил вызвать санитарный катер — лежать бы мне в мерзлой земле.
Но я выжил. Врачи Корсаковской больницы собрали мне челюсть, наложили шины, а Костя встретил у ворот. Море ошибок не прощает, но море и манит пуще прежнего. Деньги у нас кончились быстро, а характер остался. И мы решили вернуться на палубу.
О том, как мы штурмовали отдел кадров БОР, как вкалывали на ледяном конвейере немецкого траулера и как из-за костиной влюбчивости пустили свою морскую карьеру под откос, — и пойдет этот честный рассказ...

ГЛАВА 1.
В ОЖИДАНИИ ЗАВЕТНОГО ОКОШКА.
В очередной рейс мы попали опять же с большим стараниями Кости. Хотели быть вместе в одном экипажике, на одном железе корячиться, да и на берегу друг друга держались. Половина успеха нашего, прямо сказать, в Костиной породе сидела. — Ты, Саня, рожей не вышел для кадровых маневров, — бывало, посмеивался Костя, поправляя перед мутным общажным зеркалом буйный чуб. — У тебя на лбу вся честность рабочего класса написана, а с ними деликатность нужна. Тонкий полет мысли!Костя мало того что ходил в кандидатах на вступление в КПСС и числился парнем сугубо серьезным, так еще и смазлив был до невозможности — волос волной, зубы белые. А как возьмет в руки гитару вечером, прижмет аккорд да запоет с хрипотцой — всё, тушите свет, у баб в округе сердце в узел завязывалось. Противоположный пол к нему, как к меду, лип. Вот через эту Костину планиду и завелись у нас верные зацепочки в отделе кадров.А пока эти зацепочки срабатывали, мы «загорали» в Корсакове. Поселили нас в пятиэтажное портовое общежитие — натуральный улей, где от табачного дыма и матерка дышать было нечем. Народу набилось — тьма-тьмущая. Выпускники мореходок с зелеными, испуганными глазами, битые жизнью «волки» после затяжного отпуска, просадившие в ресторанах последние рубли, и те, кого списали с судов за разные грехи на исправление.В нашей комнатухе на восемь коек жизнь не затихала ни на минуту. Деньги у всех таяли, как весенний снег. Перебивались взаимовыручкой, но к концу третьей недели и занимать стало не у кого. Зайдешь, бывало, в комнату, а там тоска сизая висит под потолком.— Ну что, славяне, у кого в заначке хоть рубль завалялся? — крикнет кто-нибудь с порога. — Трубы горят, аж поршни стучат!
А в ответ только зубами цыкают:
— Ищи дурака. Сами вон пузо к спине привязываем. Езжай на вокзал, рельсы лижи, там железа много.
Посреди стола у нас с Костей неизменно лежала покупная морская капуста. Она продавалась на развес, стоила сущие копейки, и в магазине нам её, резанную длинными скользкими полосками, заворачивали в грубую, плотную серую оберточную бумагу. Развернешь этот шуршащий сверток на столе — пахнет йодом, солью и диким морем. Вот её, родимую, и жевали, спасаясь от голода.
Я потянул из свертка скользкую зеленую ленту, с трудом сжевал её, поморщился:
— Долго мы еще этот силос трескать будем, Кость? У меня от него скоро жабры за ушами вырастут. И в животе урчит, как на дизеле.
Костя сидел на табуретке, лениво ковыряя спичкой в зубах, поглядел на серый сверток и усмехнулся:
— Ты не галди, Саня. Капуста эта — первейшая вещь для здоровья, чистый йод. Зато на судно зайдем — чистить организм не надо, мы уже как огурцы. А Верочка из кадров, между прочим, обещала сегодня вопрос решить. Так что жуй и не выступай, партийное руководство плохого не присоветует.
— Да твоя Верочка вторую неделю обещает, — прошамкал я, аккуратно трогая пальцем зажившую, но еще ноющую на погоду челюсть. — Мужики в коридоре болтают, что на «Новобирюсинский» уже весь штат забили, одни блатные остались.
— Меньше ты коридорных кликуш слушай, — Костя резко поднялся, кинув спичку в угол, и уверенно натянул кепку. — Блатные пускай на берегу сидят, марафет наводят. А мы с тобой — рабочий костяк. Пошли к управлению, Саня. Пора кадровому аппарату в
глаза заглянуть...

    Чтобы хоть как-то раздобыть свежатинки к этой капусте,
 ходили на причал рыбачить. Только ни хрена там, кроме пучеглазых, пузатых бычков, не ловилось. Мужики в общежитии, из бывалых, нас строго-настрого предупреждали:— Вы, паря, бычкам этим головы сразу рубайте и к лешему за борт кидайте! — поучал на кухне старый матрос, яростно чеша грудь под тельняшкой. — Голова у него ядовитая, как у гадюки. Траванетесь, дуралеи, до рейса не доживете! Нам покойники в штате не надобны.
Ну, мы головы сознательно отсекали, а хвосты да костлявые тушки бережно несли в комнату. Сваришь это колючее богатство в алюминиевой кастрюльке на общей плитке, да вприкуску с морской капустой из серой бумаги и куском серого хлеба — ух, до чего же вкусно казалось с голодухи! Одно слово — деликатес, за уши не оттащишь.
У каждого в углу стоял собранный, туго увязанный чемодан. Жили на чемоданном настроении: спишь ночью и ухом ловишь каждый шорох в коридоре — не топчется ли комендант, не ищет ли кого на срочную подмену взамен загулявшего бедолаги. Главное мучение начиналось утром. Часам к восьми вся эта многоголовая, пахнущая перегаром, куревом и глухой надеждой орава снималась с места и топала к конторе управления БОР. Наша база океанического рыболовства с семьдесят седьмого года гремела на весь Сахалин. Предприятие громадное, судов полно, да только и претендентов — на каждый люк по трое, не протолкнуться.
У заветных окошек отдела комплектования собиралась плотная, колючая толпа. Мужики стояли плечом к плечу, дышали в затылок друг другу, злыми глазами ведомости на стендах сверлили, аж бумага, казалось, тлела. Найдешь свою фамилию в списке на отходящий траулер — считай, поймал бога за бороду. Значит, будет работа, будет загранзаплыв и полные карманы чеков Внешпосылторга. Не найдешь — поворачивай оглобли назад в общежитие, разворачивай серый сверток с опостылевшей капустой, вари бычковые хвосты и жди дальше, пока колом не встанешь.
Костя в этой толпе никогда не толкался, локти не бил. Он встанет, бывало, в сторонке у крашеной стены, плечом небрежно обопрется, волос волнообразный поправит и смотрит на всю эту суету с легкой, сытой улыбочкой артиста погорелого театра.— Ты чего лыбишься, Кость? — дергал я его за рукав замасленной куртки, устав вытягивать шею. — Вон, Мельников сейчас говорил, что на РТМС «Новобирюсинский» матросов добирают. Железо новое, немецкой постройки, крепыш! Попасть бы туда... Наш год, восьмидесятый, на таких судах большие планы держит. Говорят, первый рейс у него в Охотское море, на отлов минтая. Самая работка пойдет, дурака валять не придется. Свободных мест-то шиш да маленько!Костя лениво посмотрел на меня сверху вниз, подмигнул и тихо, одними губами, чтобы мужики ненароком не услышали, ответил: — Не суетись, Саня. «Новобирюсинский» от нас не уйдет, чай, на привязи стоит. Сейчас Верочка из отдела кадров табель вынесет, тогда и поглядим, чья взяла. Главное в нашем деле — политическая сознательность и правильный, культурный подход к кадровому аппарату. Понял?Из дверей как раз показалась Верочка — пухленькая, запыхавшаяся инспекторша, прижимающая к груди заветную папку. Толпа мужиков глухо, как один огромный зверь, зашаталась, подалась вперед, сминая деликатность. А Верочка, поверх всех этих серых голов, кепок и матросских фуражек, сразу отыскала глазами Костю. Строго так посмотрела, бровь попыталась насупить для порядка, но щеки у нее в ту же секунду маковым цветом налились, аж до ушей полыхнуло...
 
ГЛАВА 2.

ПРОТЕКЦИЯ С ГИТАРНЫМ ПЕРЕБОРОМ

Толпа мужиков качнулась к заветной двери, как море в прилив. Каждый матрос в этот миг мысленно тянул руку к Верочкиной папке, надеясь ухватить свой счастливый билет на промысел.Но Верочка, сердито поправив сползающие на кончик носа очки, обвела взглядом бурлящий коридор, зацепила глазами Костю и зычно, на все управление, потребовала:— Молодой человек, — вы... И вы, — она резко указала пальцем уже на меня, — зайдите.И, резко развернувшись, удалилась в кабинет, оставив дверь приоткрытой.Мужики вокруг нас глухо, недовольно загудели, зашевелились плечами. Кто-нибудь смачно сплюнул под ноги, прямо на казенный линолеум, а сердитый коренастый боцман процедил сквозь зубы нам в спину:— Ишь ты, марафет навели... Опять артисты наобум прут! Везучие, черти, а тут стой до посинения...Но Костя даже бровью не повел, будто не про него лаялись. Он спокойно отлепился от крашеной стены, вальяжным движением поправив воротник куртки, хитро подмигнул мне и коротко кивнул:— Пошли, Саня, не робей. Зависть — это, брат, темное чувство несознательного элемента. Учись, пока я живой, как кадровый аппарат без лишнего шума штурмом брать.
В кабинете отдела комплектования пахло казенным канцелярским клеем, приторными духами «Быть может» и свежими чернилами. На столах до самого потолка громоздились папки с личными делами, перевязанные серыми тесемками — сотни человеческих судеб, аккуратно подшитых, пронумерованных и придавленных инструкциями.
Верочка с размаху уселась на свой стул, так что половицы скрипнули, яростно зашуршала какими-то ведомостями. Изо всех сил старалась выглядеть строгой, грозной начальницей, чуть ли не членом парткома. Да только пухлые щеки ее все еще горели густым маковым цветом, выдавая девичье сердце.— Ну что мне с вами делать, Костя? — вздохнула она, не поднимая глаз от бумаг. — Опять вместе проситесь? В один экипаж? Капитан траулера команду на «Новобирюсинский» закрывает. РТМС, матка новой немецкой постройки, крепыш! Судно новое, желающих — пол-Корсакова на крыльце давится, орлы с партийным стажем в очереди стоят.
Вакансий вообще нет! А у тебя, Костя, в характеристике из прошлого рейса что написано? «Склонен к исполнению нерегламентированных песен в ночное время». Это как понимать, а? По какому такому закону?

    Костя сделал шаг ближе к столу. Наклонился чуть-чуть — так, что у Верочки, кажется, дыхание перехватило, — и заговорил своим бархатным, с хрипотцой, баритоном:— Верочка, душа моя... Так то ж на перекуре было, исключительно для поднятия трудового духа экипажа. Люди умаялись, пластали рыбу до седьмого пота, надо же было костяк поддержать. Мы ж с Саней на «Новобирюсинском» из шкуры вылезем, а план по минтаю перевыполним. Охотское море — оно ведь работу любит, а мы работы не боимся. Я ж кандидат, Верочка. Мне в партию вступать, мне лицо держать надо. А на гитаре... Хочешь, сегодня вечером у общежития под тополем тебе одной сыграю? Про море. Про верность.
Верочка густо покраснела, аж до корней волос полыхнуло, уткнулась носом в списки и сердито зашуршала шариковой ручкой, маскируя смущение.— Нашелся тут, соловей корсаковский... — проворчала она, но ручка ее уже занеслась над заветной ведомостью. — Ладно. Осталось последние два места. Матросами в цех переработки рыбы пойдете. Больше ничего предложить не могу, хоть режьте меня. Справитесь? Там пупки развязываются на этой переработке, сырость да чешуя кругом.— Обижаешь, Верочка, — Костя широко и белозубо улыбнулся. — Нам шторма не в диковинку, а к рыбе у нас уважение и классовый подход. Записывай, душа моя, пока начальник не вернулся.
— Будешь капитану про верность петь, Костя, когда в Охотском штормить начнет и минтай в цех пойдет валом, — Верочка шумно выдохнула и уверенно вписала нас.  Размашисто черканула в ведомости две наши фамилии и с треском захлопнула пухлую папку.— Все, марш отсюда, пока начальник отдела не зашел! Чтобы в шесть утра оба на причале были с вещами. И гитару свою в чехол спрячь,  подальше упехай, а то первый же инспектор на пирсе ее конфискует! Заколебали вы меня.

Мы вывалились в душный коридор. Мужики посмотрели на нас хмуро, исподлобья, с тяжелой, горькой рыбацкой завистью — поняли, шельмы, что мы «пристроены», ухватили свое окошко. Костя весело подмигнул мне, лихо сдвинул фуражку на затылок и тихо, одними губами, напел:
— «Что вам рассказать про Сахалин? На острове хорошая погода». ... Впереди нас ждал крепкий, рабочий восьмидесятый год, суровое Охотское море, тяжелый труд в рыбном цеху и первая большая путина на новеньком немецком РТМС

.ГЛАВА 3.

ЛЕДЯНОЙ КОНВЕЙЕР.

Как нам и было велено, рано утром следующего дня мы с Костей уже топтались у причала. Чемоданы у ног, в горле сушь от волнения, вокруг — туман сахалинский, плотный, хоть ложкой его ешь. Погрузились на рейдовый катер, мотор взревел, и пошли мы по серой зыби туда, где на рейде стоял он — РТМС.
Немецкая постройка, проект «Атлантик-464» — матка-богатырь, чистый титан. Смотришь снизу вверх от самой воды — аж шапку придерживать надо, до чего здоровая дура. Это уж потом, спустя годы, судно прославится на весь Дальний Восток своими рекордными уловами. А тогда мы просто карабкались по штормтрапу вверх, волоча свои пожитки и не зная, какая потогонная карусель нас ждет.

    После перехода, который длился двое суток, пришли мы к месту лова минтая в Охотском море. И тут нормальная жизнь кончилась.На траулере время измерялось не сутками, не днями недели и не заходами солнца. Оно измерялось короткими, как выстрел, четырехчасовыми отрезками. Рейс шел уже пятый месяц. Сзади не было выходных, впереди не предвиделось никаких праздников — только бесконечный, гудящий металлом конвейер рыбомучного цеха и вечный рев дизеля.
По судовому расписанию мы с Костей числились матросами рыбообработки. Звучало вроде мирно, но по факту тянули самую жесткую, каторжную лямку — закрывали стык между цехом и заморозкой. Работали по очереди, меняясь каждые три вахты: двенадцать часов пашешь наверху, двенадцать — внизу.— Ну что, славянин, — бывало, скалился Костя после вахты, утирая пот вместе с чешуей со лба. — Хотел загранзаплыв и чеки Внешпосылторга? Получи по полной норме. Это тебе не девкам под тополями на гитаре брякать, тут пупок на узел завязывается. Понял теперь, какую долю нам Верочка выделила?
— Ладно тебе, Кость, — сипло отдувался я, натягивая натруженные рукавицы. — Верочка честно предупреждала, что места только в цеху остались. Сами просились на один пароход. Работаем теперь, чего уж там.

    Вахта на глазировке требовала механической, тупой быстроты. Из скороморозильных аппаратов нескончаемым, размеренным потоком шли серые ледяные блоки. Они плавно, один за другим, подходили по конвейеру на большой рабочий стол. Нужно было на лету подхватить брикет, окунуть в ванну с водой для глянцевой ледяной корки и тут же, не ломая чертова ритма, уложить в картонный короб. Ровно три брикета на место. Тридцать три килограмма мертвого, обжигающего холодом веса — хоп, и готово. Наклонился, поднял, уложил. И так часами, до темноты в глазах.
Сразу за укладкой шла вязка. На РТМС это была ручная, самая лютая работа. Коробку нужно было намертво стянуть двумя проволочными скрутками. Стальная упаковочная проволока в условиях постоянной сырости превращалась в чистый наждак. За четыре часа вахты в лохмотья, в нитки разлетались по две пары плотных матерчатых перчаток.
Следом проволока принималась уже за живые руки — безжалостно обдирала кожу на пальцах и ладонях до красного мяса. А соленая забортная вода и едкая рыбная слизь разъедали эти раны так, что в короткие, редкие часы отдыха пальцы невозможно было разогнуть — сводило судорогой, хоть криком кричи.
Закрутил, рванул, затянул — и тридцатикилограммовый ящик со свистом летит по ледяному металлическому желобу прямиком вниз, в разверстую пасть люка.— Пошел, родимый! — хрипел я, провожая короб взглядом и утирая окровавленной ладонью лоб.
А внизу, в ледяном склепе трюма при минус двадцати пяти градусах, этот летящий по желобу груз уже ждал сменщик. Если Костя стоял наверху, то я принимал ящики внизу, и наоборот.В трюме никакого конвейера не было и в помине — там была только хребтина матросская да спина. Короба летели один за другим, только успевай поворачиваться. Их нужно было перехватывать прямо на лету и плотно, ряд к ряду, от самого борта до борта, намертво забивать в штабеля.
Ошибка в укладке стоила дорого, шутить с этим никто бы не стал: в шторм плохо зажатый груз мог поплыть, сместиться, и тогда все судно моментально потеряет остойчивость. Оглянуться не успеешь, как матка брюхом кверху встанет. В трюме от каждого выдоха легкие обжигал густой морозный пар, а матросская роба, насквозь промокшая еще наверху, в цеху, здесь мгновенно бралась коркой и вставала колом.
Настоящий же ад в шторм начинался именно в трюме. Наклонный лоток, по которому сверху летели коробки, становился совершенно непредсказуемым, как бешеная лошадь. При сильном крене, когда судно заваливало на борт, ящики по обледенелому железу не просто скользили — они выстреливали из темноты люка, как снаряды из пушки.
Трюмному матросу нужно было не просто принять этот тридцатитрехкилограммовый короб, а поймать его на лету, увернуться от следующего, который уже летел следом, и успеть намертво забить его в штабель. Чуть зазевался, уложил неплотно — и пиши пропало. При очередном глухом ударе океанской волны вся эта многотонная стена готовой продукции могла в одну секунду рухнуть вперед и просто раздавить человека в лепешку, похоронить под льдом и картоном.
Охотское море в ноябре — это тебе не курортное Средиземноморье с картинки. Это угрюмая, серая, свинцовая водяная каша, которая неделями напролет с глухим ревом лупит в железные борта. Осенью и зимой шторма здесь вообще не утихают, колотят пароход без продыху. В такую штормовую погоду вся сложность нашей работы вырастала даже не вдвое, а втрое.В цеху, на скользком от рыбьей чешуи и мыльной воды настиле, просто удержаться на ногах с тридцатикилограммовой дурой в руках — это уже цирковой номер. Ты стоишь, ловишь момент килевой качки, подстраиваешься всем телом под эту водяную гору.
Судно идет носом вниз, проваливается в бездну — ты успеваешь закинуть блоки в короб. Судно с треском швыряет вбок, на волну — ты изо всех сил упираемся тяжелыми сапогами в комингс, зубы сжав, пытаешься удержать равновесие и одновременно натянуть эту проклятую стальную проволоку.
Секундное замешательство, не успел поймать ритм качки, зазевался — и всё, короб со свистом вылетает из ободранных рук, разлетается, а за ним по всему скользкому цеху летит ледяная, мерзлая рыба. Мужики вокруг матерятся, конвейер гудит, а ты опять нагибаешься, собираешь этот сизый минтай и снова крутишь скрутки, пока пальцы окончательно не перестанут слушаться...

ГЛАВА 4.

БОЧКА С ОСТРЫМ ПАРОМ.

Первое время, пока организм с мясом не втянулся в этот безумный, выматывающий ритм «четыре через четыре», сил у нас не оставалось вообще ни на что. Смена кончалась, ты на чистом автопилоте, качаясь, доходил до кубрика и замертво падал на шконку прямо в сырой, пропитанной насквозь запахом рыбы робе.
Не было ни сил, ни времени, ни желания переодеваться. Да и зачем? Чтобы через каких-то два часа рваного сна снова натягивать на себя это холодное, мерзкое шмотье? Спать, работать, спать, работать — этот замкнутый, проклятый круг подчистую выжигал из головы все мысли. Ты спал одетым, уткнувшись лицом в подушку, не снимая сапог, а в ушах все равно стоял бесконечный, нудный гул главного дизеля, грохот лотка и дикий свист охотского ветра за железной переборкой.

    Дней через пятнадцать после нашего первого траления, на переходе к новому месту лова, организм наконец сдался — перестал бунтовать, притерся. Пока судно шло, мы понемногу обживали цех, привыкали к коварным механизмам и знакомились с командой.
РТМС «Новобирюсинский» все-таки был судном новой, хорошей немецкой постройки. Каюты тут сделали на совесть — чистые, новенькие, удобные, двухместные. Нам с Костей тогда крупно повезло, нас заселили вместе. Свой отдельный угол после убойной вахты — это для матроса великое дело, считай,дом родной.Постепенно, месяца через два такой пахоты, мы окончательно переломали себя, втянулись в этот собачий ритм и привыкли. Человек — он ведь ко всему привыкает. Появилось время и на простые, нехитрые матросские радости: в редкие свободные часы ходили смотреть кино в судовой кинозал, крутили комедии, а после по-черному, до одури парились в судовой бане, скребли кожу мочалками, смывая с себя въевшуюся, кажется, под самую кожу рыбную чешую, соленую грязь и мазут. Там же, на полке, и вели свои неспешные разговоры...
Конвейерная рутина со временем обросла своими неписаными, мудрыми законами. За полчаса до конца каждой четырехчасовой вахты старший отпускал одного матроса с коробки. Этот счастливчик на радостях бежал в судовую столовую — готовить перекус на всю бригаду. Делалось это для того, чтобы сменившиеся с вахты, уставшие до чертиков парни могли сразу сесть за стол, не теряя драгоценных, золотых минут от своего короткого сна.— Ну что, дежурный, чем рабочий класс кормить будешь? — шумно заваливаясь в столовую и сбрасывая бушлаты, спрашивали мужики.— Садитесь, славяне, всё готово по высшему разряду, — подмигивал дежурный, расставляя тарелки.А Охотское море тем временем сыпало в наш огромный трал не только плановый, сизый минтай. Прилов шел богатейший — чего там только не водилось: и жирная скумбрия, и плоская камбала, и огромные крабы, и тяжелая, отливающая чистым серебром кета с горбушей. Из этого случайного прилова мы, простые матросы, прямо в цеху творили свои собственные, штурманские деликатесы.Срезали ножами жирные брюшки скумбрии, ловко крутили из них тугие рулеты, щедро приправляли крупной солью да копеечными специями из заначек, а потом замораживали прямо в скороморозильной камере. После смены такой рулет резался ножом, как дорогая праздничная колбаса, и поедался всей оголодавшей вахтой в один присест.Если же в трал попадалась крупная кета или горбуша, тут уж в ход шла тяжелая, чисто флотская кулинарная артиллерия. Рыбину потрошили, туго фаршировали сырым картофелем, луком, перцем, намертво заматывали в плотный пергамент и бережно укладывали на самое дно пустой деревянной бочки. Сверху бочку накрывали толстой мешковиной, а внутрь, прямо к рыбе, опускали резиновый шланг с острым, шипящим судовым паром.
Сорок минут в таком самодельном, грохочущем автоклаве — и рыба буквально таяла во рту, кости становились мягкими, как килька в томате, а картошка насквозь пропитывалась диким, горячим лососевым соком. Объедение было такое, что под эту бочку напрочь забывался любой, самый лютый шторм за переборкой.— Эх, хорошо пошла, родимая! — кряхтел кто-нибудь из бывалых, вытирая усы. — Ради такой рыбки можно еще вахту отпахать.Ну а камчатский краб, который то и дело путался в ячеях трала огромными, сердито шевелящимися пауками, — это была вообще отдельная, веселая песня. Его варили прямо в цеху, бросая в баки с кипящей, горькой забортной водой. Белое, сочное мясо из колючих клешней, соленое от самой природы, ели прямо руками, обжигаясь, горячим, тут же у гудящего конвейера, наперекор ледяному ветру, который свистел за бортом.Эти сытные, пахнущие морем, рыбой и живым паром минуты, прямо сказать, и держали нас тогда на плаву, не давали согнуться. Мы ведь прекрасно знали, что наш матросский пай — самый маленький на всем этом огромном судне, чистый рейсовый оклад без всяких там хитрых надбавок и повышающих коэффициентов. Но здесь, на «Новобирюсинском», настоящая ценность человека измерялась вовсе не рублем. Она измерялась способностью выстоять свою вахту до самой последней секунды, стиснув зубы, чтобы не подвести, не подставить своего напарника.И мы с Костей — стояли. Как вкопанные стояли.

ГЛАВА 5.
РОМАНТИКА В УСКОРЕННОМ КИНО.

Не всё, прямо сказать, было у нас так печально да беспросветно. Наоборот! Романтика в самом что ни на есть прямом смысле слова проходила через наши молодые души и окрепшие, просмоленные спины. Были у нас и встречи, и любовь — всё как полагается в нормальной человеческой жизни. Только вот в море, посреди штормов и конвейера, всё это происходило до невозможности быстро, точно в ускоренном заграничном кино про Чарли Чаплина. Оглянуться не успеешь — а кино уже кончилось, пора на вахту.Самыми счастливыми, праздничными днями для нас с Костей были те, когда наш немецкий красавец-траулер подходил к огромной плавбазе. Подваливали мы к ней близко-близко, борт к борту, чтобы перегрузить в её бездонное чрево всю заготовленную нами продукцию на окончательную переработку. А таких благословенных моментов при хорошей, плотной путине выдавалось немало — раза два, а то и три в месяц.Выглядело это дело как настоящее представление.
В тот самый миг, когда два громадных судна сходились в открытом море для швартовки, на обоих бортах весь свободный от вахты народ пулей выбегал на палубу. А на плавбазах в те советские времена, надо сказать, работало оравой около двухсот женщин и девчат. Сами понимаете, для нас, мужиков, напрочь оторванных от берегов родного Сахалина и одичавших от минтая, среди этих тружениц морей плохих или невзрачных вообще не существовало. Все до единой — писаные красавицы, глаз не оторвать!Знакомились прямо на ходу, пока боцманы матерились, а матросы крепили швартовы. Стояли друг против друга у фальшбортов, как на параде: они на своём высоком борту, мы — на своём.Время на пустые береговые ухаживания да цикуконье море нам не давало. Швартовка — штука короткая, так что переходили сразу к главному делу, орали во всю глотку сквозь грохот волн и дизелей:— Эй, краля в синем платке! Как звать-то тебя? Где искать? Какой номер каюты? Что из деликатесов принести?Костя в такие минуты вообще расцветал, фуражку на затылок сдвинет, белозубо улыбается сразу девчонкам пяти:— Привет труженицам плавбазы от рабочего класса! Какая каюта сегодня вечером гитару слушать будет?И зеркальный ответ с того борта шёл тоже сразу, без девичьего кривлянья и береговой спеси. Объясняли звонкими голосами, перекрикивая океан, как их каюту штурманскими коридорами найти и во сколько они от своей вахты освобождаются.Мы же к таким свиданиям готовились сугубо сознательно и загодя. Из отборных морепродуктов, что попадались в прилове, крутили на конвейере настоящие деликатесы. Там и кальмары были, и крабы, и икра — да много чего хорошего было! Отдельно для себя, потихоньку от технолога, морозили в плотные брикеты нежное, белое мясо краба, кольца кальмара да самую лучшую, крупную икру. Настоящий, чистый дефицит для берега, а для наших морских принцесс — знак великого матросского внимания.
А у девочек на этот случай всегда был припрятан свой, зеркальный ответ — надежный запас горючего в виде хорошего сорокаградусного напитка. Самое оно, чтобы согреть душу после ледяных палубных ветров.Но одно дело договориться через борта, и совсем другое — до этих кают добраться. Самое сложное и рискованное было в том, как проникнуть незамеченным во время перегруза на борт наших принцесс. Да и время у нас было совсем в обрез — судовые вахты шли жестко, четыре через четыре часа. Ждали глухой охотоморской ночи, а потом, когда на палубах гасили лишний свет, без всяких огней прыгали тайком с борта на борт.Было, прямо скажу, до чертиков страшно и опасно. Море вокруг волнуется, дышит зловеще, расстояние между судами в качке гуляет приличное, а внизу — ревущая черная бездна. Чуть промахнешься или поскользнешься — и пиши пропало, переломает между двух железных гробов. Вот тут-то нам и пригодилось учение да воспитание Советской школы и Советской Армии! Мы все прыгать умели как надо, цепко, по-спортивному. Нас так учили, на совесть воспитывали, слабаков среди нас не держали.
Зато уж когда попадали по адресу, в теплую девичью каюту — всё сразу шло весело, шумно и незабываемо. И гитара Костина в ход шла, и деликатесы наши, и сорокаградусная. Всё было исключительно по душевному, взаимному согласию.

    Наши-то матросские рейсы тянулись долго, аж до пяти месяцев без берега, а барышни наши на плавбазе трудились на износ — либо двенадцать через двенадцать часов пахали, либо восемь через восемь. Труд у них тоже был адский, потогонный, бабьи руки от соли и рыбы лопались. Потому и хотелось всем в этой железной коробке среди океана хоть капли простого человеческого тепла, любви да ласки.Правда, бывали среди нашего брата и такие отчаянные персонажи, которые у девчонок в каютах так и оставались до следующего перегруза. Напрочь голову теряли мужики. Обратно на борт своего судна вовремя не возвращались, забивали на вахту. Ну, с такими разговор у начальства был короткий и суровый: их тут же списывали с рейса позорной статьей и первым же попутным транспортом отправляли на берег. Но те, кто оставался, ни о чем не жалели — море ошибок не прощает, но и такую безумную любовь помнишь потом всю оставшуюся жизнь...

   Рейс уже совсем подходил к концу, Охотское море штормило напоследок вяло, неохотно, мы мысленно уже паковали чемоданы и считали чеки. И надо же было такому случиться — прямо перед самым Корсаковом стряслось у нас ЧП, натуральный форс-мажор.Константин мой, при всей его партийной сознательности, был парнем уж больно влюбчивым, прямо-таки сгорающим от избытка чувств. И угораздило же его под самый финал ухлестнуть за «хоккеисткой» на нашем же траулере. «Хоккеистками» в нашем флотском обиходе звали женщин из экипажа, которые швабрами драили палубу и коридоры — по береговому, значит, обычных уборщиц. Ну а Косте что? Чуб назад, гитару в руки и давай крутить вокруг неё такие реверансы, что у девки голова кругом пошла.Да только Костя малость не подрасчитал штурманский расклад. У нашей «хоккеистки» на борту имелся давний, законный ухажёр, с которым она шуры-муры крутила еще со времени докования — не кто-нибудь, а сам третий механик.
Разумеется, лихие костины реверансы и соловьиные вздохи у дверей кают-компании третьему механику жуть как не понравились. Посчитал он себя кровно оскорбленным по механической части. Долго копить обиду не стал, взял в подмогу своего верного кореша, четвертого механика, и заявились они посреди отдыха прямиком к нам в каюту. На разборки, значит. Поговорить по-мужски, популярно объяснить матросне, чья в доме власть.Разговор, правда, как-то сразу не заладился. Вместо деликатного обмена мнениями механики с порога попытались качнуть права кулаками. Ну а мы с Костей — парни, Охотским морем и тридцатикилограммовыми коробами проверенные, спины железные, руки от упаковочной проволоки как тиски. Чужие авторитеты на своей территории признавать не привыкли. В общем, каюта у нас была тесная, но для хорошей драки места хватило. Пришельцы из машинного отделения были нами встречены со всем матросским гостеприимством и, прямо сказать, зверски избиты. На полу каюты долго потом пуговицы от казенных рубах валялись.
По приходу в порт Корсаков дым, конечно, пошел коромыслом. Механики побежали жаловаться, судовая медицина зафиксировала синяки, и нас с Константином с треском вызвали на ковер в судовой комитет. Сидели там дядьки строгие, партийные, смотрели волками. По всем законам светила нам тюрьма или как минимум позорное списание на берег с полным лишением виз и чеков.Но судострой пожалел молодых дураков, решили обойтись без прокурора, по-нашему, по-рабочему. Вынесли строгий вердикт с занесением, определили меру наказания для исправления трудового элемента: полгода лесоповала!

    Назначили нам путевку в Корсаковский леспромхоз, в самую глухую таежную деревню с мрачным названием Пихтовое.
— Ну что, соловей, — уныло пошутил я, когда мы с Костей вывалились из управления БОР, прижимая к груди новые предписания. — Променяли мы с тобой соленую воду на хвойную смолу. Хотел романтики? Теперь будем с тобой комарью на радость сосны валить.Костя лихо сплюнул, поправил свой знаменитый чуб, хоть глаз у него после визита механиков слегка синел, и ухмыльнулся:— Не дрейфь, Саня! Нам ли, славянам, тосковать? Охотское море выстояли — и тайгу переломаем. Зато в деревне Пихтовое бабы, небось, гитару еще с довоенных времен не слышали. Прорвемся!Впереди нас ждал сахалинский суровый лесоповал, вековой глухой бор и совершенно другая, таежная страница нашей жизни...

ЭПИЛОГ.

   
Чемоданы наши, собранные когда-то в портовом общежитии Корсакова, снова стояли у дверей. Только пахли они теперь не дефицитной крабовой икрой и духами плавбазовских девчат, а горьким табаком, казенными кабинетами и мазутом. Охотское море осталось позади — суровое, свинцовое, научившее нас мерить жизнь четырехчасовыми отрезками вахт и держать спину прямо, даже когда судно швыряет на волне вбок.Впереди нас ждал лесоповал. Деревня Пихтовое, затерянная среди сахалинской вековой тайги, где вместо чаек кричали вороны, а вместо минтая шумели глухие сосны. Мы с Костей Тепловым потеряли визы, потеряли морские оклады, но главное — мы не потеряли друг друга.Костя бережно затягивал чехол своей гитары, подмигивал мне синяком, оставшимся от третьего механика, и в глазах его снова горела та самая неистребимая, мужицкая хитреца. Жизнь завязывалась новым, тяжелым таежным узлом. Но мы знали — славяне не пропадут и в тайге...









.