Смерть поэта

Рассказ из будущего сборника "Чудесные зимние истории после ДТП"


Когда началась эта крохотная история? Может быть тогда, когда Женя сел два дня назад за утренним кофе "культурно развиваться" и по обыкновению новому своему (которое только теперь-то и принялся насаждать в своей жизни впервые) листать что-нибудь в Интернете на интересную ему особенно сегодня тему культурную, историческую или художественную, освежая в памяти общеизвестные сведения, к которым давно уже не притрагивался - вот уже несколько лет со времен своих школьных дней?.. Может быть... А может быть что она началась ещё тогда, когда только он заиметь свое новое это обыкновение решил для себя твердо - когда сделал вывод что всё-таки нужно учиться и дальше - хотя он уже взрослый парень, и вовсе не школьник, и даже поэт, и всё что ему непосредственно нужно для жизни и творчества - он уже, вроде бы, знает, и всем этим отличнейше оперирует - но всё же не вредно опять окунаться почаще в озера кристально-прозрачные знаний, пусть даже и самых начальных, и пройденных очень давно, и усвоенных вроде бы, но со временем полу забытых - чтоб освежить свой дух этим трудом: во-первых смыть этим с души налипающий слой самомнения, который всё липнет с сознанием того, что, раз ты без новых познаний живешь - то, пожалуй, они тебе и не нужны, и, следовательно, раз не нужны - ты уже их все-все приобрел, а значит ты - самый умный, а во-вторых - чтобы возобновить приобретение Божьей мудрости в познании мира, что - дело всегда и во всех отношениях нужное, даже необходимое: даже если тебе так не кажется вовсе сейчас, что оно тебе нужно хоть капельку. Может быть - эта история началась ещё раньше - когда решил Женя стереть до поры до времени из публичного пространства уже опубликованные там ранее свои стихи с сильной очень гражданской позицией, которые быть могли некой угрозой для благоденствия жизни его и дальнейшего творчества. Возможно - она началась ещё в те времена, когда эти стихи он писал и выкладывал в сеть, гнусный страх свой животнейший преодолевая. Возможно - ещё куда раньше... когда только он начинал познавать этот мир, начинал сочинять, начинал понемногу вникать в положение дел в большом мире и строить свою позицию по отношению к этому положению. Я не знаю откуда начать, если честно. Поэтому, уж пожалуй что, изложу понемножку всё коротко. Очень коротко - чтоб не задерживать уважаемых мною читателей. Хотя это лишит, уж конечно, историю множества красок, оттенков и ноток, которые все изложить можно было бы только в огромном романе, да и то - не настолько огромном, как целая жизнь человеческая, а значит - всё равно не совсем достоверном - но зато хоть на суть только  маленькой этой, конкретной, истории, что в жизни Жени случилась теперь, вам позволит короткий мой пересказ возможно немножечко глубже взглянуть, благодаря знанию некоторых подробностей его жизни.
 И так: Женя родился и вырос в одном небольшом городке, что особой известностью в мире не отличается, а поэтому называть вам его всё равно бесполезно. Вы точно не знаете имени собственного, что городку его родному принадлежит, если только в нем сами не родились и не выросли. А если выросли и родились - то уж и без меня вы историю всю эту знаете, ведь она получилась достаточно громкой для тихого небольшого местечка, и не услышать её ни на одном из концов городишки немыслимо просто. И так - он родился и вырос. Пока рос - учился и много чего узнавал: о мире вокруг и внутри. О мире вокруг - всё подряд, что придется: что в школе учил, что расскажет ему кто-нибудь, что по радио, может, услышит или в газете прочтет. О мире внутри - в основном то, как сам он на все это реагирует. Ведь мир внутри существует не как-то отдельно, а по отношению к внешнему. Он в том, как ты воспринимаешь мир что вокруг, как обрабатываешь сведения внутренне о нем, как на него, в результате, воздействуешь.  И Женя достаточно быстро в том разобрался, как реагировать на происходящие в мире события и на существующие в нем вещи ему лучше всего удается и больше всего нравится: реагировать не как-нибудь там, а в стихах. В стихах отразить попытаешься красоту уж и так невероятную внешнего мира - и как будто она ещё ярче становится для тебя и других, освещенная новым, любящим, деятельным светом твоего восприятия. Рифмуешь в новое произведение какую-нибудь унылую прозу жизни, которая тоже встречается на планете людей - и даже она не такой уж становится пресной. Оденешь в прекрасную, жгучую рифму и самые злые, ужасные мировые события - хоть жуткую несправедливость, бесправие, диктатуру, хоть всяческую невыносимую гнусность и коррупцию, хоть страдания ни в чем не повинных жертв мирового зла в том или ином его проявлении - и уже это зло, в твоей новой рифмованной этой реальности, не будет вселять душам трепет безмолвный и настроение упадничества, как внушало само по себе - а надежду на лучшее, благородные пылкие чувства, гражданскую ответственность в форме возвышенной самой, прекрасной и чистой, и просто открывать глаза людям на правду, в конце-то концов. Всё это делало поэзию делом самым приятным для Жени, а от того - и любимым. И через неё он всегда выражал отношение к миру свое - сперва полу умело, неровно, немножечко косноязычно и неритмично в той степени, которая заставила всех родных его окончательно разочароваться в художественных способностях молодого поэта и больше к произведениям его даже и не притрагиваться ни своими вдумчивыми взглядами читателей, ни сознаниями, ни душами. Потом - чуточку лучше (в художественном смысле слова), и лучше, и лучше, и лучше, и наконец... И наконец Женя стал писать поистине прекрасные стихи. Их форма почти что была совершенной - и рифма и ритм, и смысл, и красота исполнения достигли того идеального, вкусного, если так можно сказать образно, соотношения, от которого у читателя, вкушающего очередную удачную строчку стихотворения, вдруг пробегает порой небольшой приятный покалывающий разрядик по позвоночнику, и заставляет его, затаив дыхание, выпрямиться от удивления, смешанного с восхищением и сказать себе мысленно: "Ух-хх как хорошо!.." И пускай был пока что у Жени один только верный читатель - он сам - но уже то, что сам он мог выпрямиться иногда так с приятным покалыванием в позвонках при перечитывании чего-нибудь из своего подзабытого - стоило многого, ведь будь хоть все люди на свете довольны стихами его, а он сам - не совсем - то и толку от этого было бы мало. Сказать если вкратце - достиг поэт Женя в какой-то момент той, достаточной для поэта, художественной зрелости, которая помогает уже не стыдиться своих собственных строк, а напротив - хотеть ими с миром делиться. Но это, что говорится -  касаемо лишь внешней формы стихов его происходившие метаморфозы - логичные и последовательные в своих проявлениях.
 Метаморфозы же связанные с их внутренним наполнением, были куда интереснее, разнообразнее. Вначале писал Женя - в детстве - стихи просто так: обо всем. Не совсем от того что хотелось про то или иное ему написать, а потому что хотелось попробовать сочинить просто что-нибудь - а про что: уж решал он почти из-под палки своей личной, собственной - притягивал за уши темы на нужды своих первых творческих проб пера. После - он начал то замечать в мире, что вдохновляло самим собой Женю на стихосложение. Всё больше он видел прекрасного в мире, о чем написать   хотелось и поделиться этим невероятно прекрасным с другими в стихах, всё больше он видел ужасного, о чем хотелось кричать и предупреждать других в рифму, всё больше он строил мнений внутри себя обо всем этом или усваивал мнения чужие, и всё это многообразие информации внутри и снаружи обогащало стихи и выступало незримым заказчиком их, вдохновителем, сутью. Оно наполняло собой новые, по-настоящему насыщенные мыслью и чувством, пусть неидеальные ещё по форме, Женины строки, и подростковый период его творчества выдался пламенным, пылким и очень эмоциональным, хотя и бесформенным ещё во многом. Да и сам Женя тогда не стремился к изяществу форм - ему было единственно важно эмоцию, смысл, порыв, настроение строками передать, а не сделать красивый сам по себе материал. Стихи не самодостаточным произведением должны были быть, а лишь только мостом к пониманию истины для читателя. Женя не красотой поэзии на читателя думал воздействовать, а пробивающей блокаду неприступного сознания искренностью, честностью, точностью в выражении чувств и эмоций, которые каждому сердцу знакомы. Он не хотел крикнуть с гордостью людям: "Смотрите как я хорошо пишу! Я не такой как вы - я лучше!" - он хотел прошептать доверительно, сбивчиво, умоляюще, взволнованно: "Смотрите - я такой же как вы! Я чувствую, думаю, вижу, дышу так же... Поверьте мне что я говорю вам теперь правду и о том, что вы пока не могли ещё видеть... Я смог - значит и вы тоже сможете. Открывайте глаза!"
 Это был тот прекрасный период, когда сердце было внутри Жени столь ещё юным и нежным, а от того восприимчивым, тонко чувствующим, откликающимся на любую несправедливость и от малейшей искры разгорающимся до большого огня - но и не самым наивным уже: уже отличало оно хоть массивное зло от добра, и потихоньку училось внимательно, вдумчиво, филигранно по-взрослому разбираться и в полутонах. В момент этот времени Женя был в середине - возможно не в золотой, но в по-своему ценной - между сознательной взрослостью, с присущей ей мудростью и осмысленностью и нежной детскостью, с присущим ей чувственным, более нежели умственным, восприятием. Это было то время, когда ещё не было множества навыков у поэта практических, что давали возможность бы создавать в те дни поистине грациозные произведения, но были уже те, что шли от души и давали возможность ему создавать творения поистине прожитые - не пустые, как раньше - внутри некрасивой формы, но и не пустые, как иногда это тоже бывает, внутри формы изящной. Он не умел ещё сделать красивым снаружи свой дом, но обживал его изнутри - не как раньше, лишь только игрушечные на бумаге рисуя домишки, что ни для внешних, по внешним признакам, не были ценными, ни для него самого изнутри не представляли совсем никакой явной стоимости - он жить в них ведь никогда и не думал. Теперь Женя строил стихи для себя - в свои подростковые годы - такие, чтоб было в них жить правда можно: впуская в пространство побольше настоящего, живительного воздуха, который наполнял воображаемый мир и позволял в нем дышать. Для внешних отделывать жилище он начал уже только позже - когда осознал что снаружи те люди, которые ценят и внешнее тоже, а может быть - часто и больше, чем внутреннее. Тогда лишь, когда ощутил что на мнение многих подействовать можно лишь только с позиции силы, которую в мире поэзии выражает собой состоятельность формы полнейшая. Ну не внемлют те души словам, что ты пишешь им трепетно, искренне, без желания выставить напоказ свои умения мозга - лишь только способности оставляя души. Люди что ценят ум - должны ум в стихах твоих и увидеть, чтобы прислушаться к голосу сердца, что в них же звучит. Без блестяще, по всем нормам света исполненной партии сознания, соло души воспринимается как голое акапельное исполнение неумелым артистом каких-то своих личных скудных мыслишек. Да и Женя во многом впоследствии изменился. Тогда, в свой подростковый период, он был так захвачен ужасными проявлениями жизни - всеми, что человек на земле создает - и пытался на них реагировать своими стихами, их отражать, о них возвещать, предупреждать, открывать на них глаза, предлагать методы с ними борьбы, которые всегда он рассматривал лишь с религиозной, христианской своей точки зрения, а потому и решения предлагал чисто духовные и молитвенные, чисто с работой души над собой, а через то уже - и над остальным большим миром - связанные. Вся Женина поэзия в то время была о жестокости мира земного, который, однако, не вечен для каждого здесь и имеет своей противоположностью мир Божий вечный - прекрасный и светлый, красивый и чистый, полный любви, добра, понимания, святости. Женя вел души читателей к пониманию этих двух, разных, миров, к их сравнению и принятию верных решений, которые жизнь на земле бы не делали хуже ещё для других, и жизнь будущую бы не делали хуже для самого её владельца. Со временем - Женя, в своем этом тихом служении рифмой и словом, достиг той степени благословения, что дает покой сердцу и счастье уже и теперь  - на земле - полноценные. Позволяет уже и теперь ощущать все то счастье, что тоже вокруг существует и видеть весь свет, что пронизывает мир - земной мир - это дивное творение Божье, чудесное само по себе, без вмешательства человека, что на поводу идет у злых сил - и наслаждаться красотой этой, счастьем, прекрасною, светлою жизнью. И хотя дела в мире во многом ещё стали хуже со временем (хотя не во всем - в чем-то даже и лучше) - Женя жил, повзрослев уже, наконец-таки в мире спокойном, прекрасном, чудесном, что Божье благословение вокруг него создавало. Ведь человек, что живет в мире с Богом - вокруг себя всегда мир имеет особый - хотя и такой же, как и у всех других на первый взгляд. Теперь и поэзия стала его уже больше о счастье, чем о проблемах и боли - теперь уже пел он о светлой и радостной стороне жизни, и здесь-то, когда в эту радость и свет пригласить так хотелось других людей тоже, он и прекрасную форму стал обретать на волнах жизни новой своей - в тихом счастье. И это теперь уж совсем даже не было стыдно - читателя подкупать чем-то сделанным так искусно, что и само по себе исполнение, кроме наполнения основного, основной сути, могло привлечь людей в этот Женин мир. Теперь он был счастлив, писал о счастье, звал в счастье, и делал стихи свои тоже похожими на счастье во всем - в том числе и красотою похожими. Ведь счастье включает в себя, как и все остальные прекрасные вещи, конечно же и красоту. Женя так хорошо стал писать, так красиво и счастливо, что почти позабыл про былую свою деятельность стихотворную в рамках чувства гражданской ответственности. Его новая жизнь, его новое творчество стирали грань между людьми очевидно хорошими и очевидно плохими, между явлениями жизни ужасными и чудесными - не в том смысле, что он их переставал различать, но в том смысле, что счастьем огромным, которое он имел теперь в жизни - казалось больное все можно легко исцелить и сломанное все поправить, а грязное вычистить и темноту осветить. Теперь он хотел просто лить свое счастье на мир, и пусть бы оно чудеса в нем творило, как свет Божий льется на землю и освещает, лечит, очищает и оживляет. Женя чувствовал что призвание его не в отражении грязи мирской, ее ужаса и значения во всем её величии, что ничтожно перед величием чистоты. Женя знал теперь, что его борьба - не в борьбе, а в святом, тихом мире. В счастье, в красоте, в свете. Он понимал, что и особенной красоты внешней формы достичь он сумел теперь именно - когда выбрал курс в своем творчестве на отражение счастья, а не на отображение горя - совсем не случайно. Теперь - это истинный путь, что ему предназначен: тот, что дает ему Бог. До этого - был путь прекрасный и благородный, был путь очень пламенный, честный, достойный, высокий - но он был по большей части старанием человека для Бога, попыткой с Ним сблизиться ещё больше, Ему послужить - иначе говоря сделать для Бога условия на земле чуть-чуть лучше: в тех, единственных на свете, местах, где Богу, создавшему все, порой не находится места или находится очень плохое - в живых человеческих душах. Теперь же путь Жени был ещё более драгоценен - ведь это теперь был тот путь, что давал ему Бог - это Божье старание было для Жени - старание сделать намного лучше его, человеческую, жизнь в земном мире. А Бог всегда знает наверняка - где, когда, как и с кем человек будет счастлив особенно. Женя знал, что теперь он на том пути - что не он создал, своим земным мозгом для Бога, а что Бог - вечным своим, мудрым разумом - создал для Жени. И этот путь - самый прекрасный из всех.
 И путь, дарованный тебе Богом становится всё чудеснее и чудеснее с каждым маленьким шагом, который ты делаешь на нем к своему Небнсному Отцу - с каждым малым решением и улучшением души, что ведет тебя к Раю. Жизнь Жени с такими маленькими изменениями к лучшему, становилась всё более и более счастливой. Вот и теперь тоже стала - когда он сказал себе твердо: "Каким бы там я трудоголиком ни был - мне нужно заповедь Божью всякую исполнять. Есть ведь заповедь о субботе. И эта заповедь людям дана для их блага. И я должен тоже стараться хоть день в неделю - допустим теперь уже воскресенье, или субботу саму, или хотя бы какой-нибудь день, какой могу себе позволить, делать полным себе выходным от всего и не посвящать это время совсем ничему, кроме познания Бога и пересмотра своей жизни собственной. Ведь и Бог в седьмой день творения почивал и творениями любовался своими - а значит и мне... да и так я теперь даже чувствую от Бога тоже - не только сам понимаю... что нужно мне тоже брать и один хоть свой день выделять на созерцание Божьих творений, а если направит Он так - то и собственных: ведь и их во многом Он мне на пути подарил, а значит - они часть творения, да к тому же та часть, за которую я сам ответственен в мире и должен порой пересматривать её, чтобы улучшать по возможности и не оставлять недоделанной, если она таковою является."
 Женя стал один день выделять на познание Бога, на отдых и на пересмотр своих прошлых стихотворений. И это дало плоды с первого же раза. Плоды двух видов: одни - как бы неосязаемые для людей что вокруг - плоды чисто духовные, в виде сознания новых истин и перспектив, приобретения новых выводов и откровений, но и плоды даже более осязаемые - в виде нового произведения, что задумал в тот день для людей и себя писать Женя. Произведение это должно было названо быть "Мой маленький рыцарь, послушай!", или что-нибудь вроде того, и должно было быть оно обращением к юному сердцу - такому, какое жило в самом Жене в его подростковые годы: горело и пело о несправедливости в мире, о правде и лжи, о борьбе за права и о том, как же важно восстать против зла всей душою и попытаться остановить его в мире, уж раз ты увидел его, даже если и не к тебе относящееся, а хоть к кому-нибудь на большом белом свете. Теперь Женя, перечитывая свои ранние произведения, видел ту пылкую душу, что больше как будто бы в нем не жила. И от того, что она другой стала - как будто бы даже и стыдно ему сперва за себя перед прошлым собой сделалось: ведь, вот - хотя этот мальчик и не умел писать ровно и складно настолько, насколько умеет теперешний он - но чувствовать он умел будто честнее и тоньше - по крайней-то мере чужой боли он выделял тогда больше сочувствия и внимания... Но поразмыслив и помолившись немного, нашел Женя успокоение в том понимании, что теперь он не меньше ведь чувствует, и не черствее он стал, и не более равнодушным - а просто теперь он живет в мире том, что ему Бог дарует - прекрасном и радостном... А разве же это не правильно?.. Разве всегда не хотел он того же и каждому из читателей вероятных своих, когда вел их к истине тем, своим, методом стихотворным, что в жизни избрал?.. Разве не думал он - как это было бы здорово, если бы каждый на свете был счастлив с Богом, не смотря ни на что из происходящего в мире вокруг?.. Да - замечать боль чужую и беды конечно же нужно. Но если ты не погружаешься, глядя на них, во всецелое упадничество, не унываешь от этого до абсолютного горя, не теряешь воли к жизни, не перестаешь совсем радоваться тому счастью, что Бог дает людям всегда, в независимости от того - что творят люди другие на свете, чтоб счастья других лишить этого - то ты, нет - не бездушен: ты просто стал ближе и к Богу, и к той, Его, светлой реальности, что любую печаль исцеляет и свет тебе дарит сквозь всякую тьму. Женя выдохнул. Да - все нормально. По-прежнему он замечает все ужасы мира, по-прежнему он возмущается ими, противостать готов им, несогласен конечно же с ними, считает что быть так совсем не должно, сочувствует людям, столкнувшимся с ними - но только не погружается с головой в ощущение "ужасности", сознавая насколько сильнее то вечное счастье, что все равно победит и всегда восстановит для всех справедливость.
Теперь Женя выбрал дарить людям счастье. Они и так видят ужас все время вокруг. Так почему бы им не передать чуть-чуть света из мира, что многим ещё недоступен?.. Из мира, в который не все и стремились, а даже и из стремившихся - ещё очень многие может быть не нашли нужный путь. Теперь Женя был утешением в рифмах своих, ободряющим, вселяющим веру в лучшее голосом, водой что зальет часть ужасающего огня, а не раззожжет сильней пламя в груди твоей, чтоб ты заметил его уже точно, улыбкой доброго близкого, друга, который не позовет на борьбу, когда мир вокруг рушится, а возьмет тихо за руку и скажет: "Не бойся... Ведь ты же знаешь - все хорошо обязательно кончится."
 Про это всё он и хотел написать теперь новый свой сборник стихов, обращенный к тому, ещё юному, сердцу, что жаждет борьбы со злом за справедливость, готово себя принести легко в жертву за капельку мирового всеобщего счастья, не видит что тоже оно - человек: лишь простой человек, что так ценен для Бога, как и любой другой в мире, и точно так же достоин сам счастья, а всю борьбу отдать лучше уж в руки мудрейшего своего Небесного Отца, и принять из них радость - святейшую, чистую, светлую.
 Но тем, что решил написать Женя новую книжку стихов, плоды первого дня его настоящего отдыха не ограничились. Ещё часть плодов появилась позднее - на следующий день, когда вызрели в новую форму.
 О прошлой своей жизни вспомнив, вдохнув аромат её, словно ветер весенний, что залетает в раскрытую форточку вместе со светом, пробившимся из-за туч в последние дни зимы, примерив опять на себя прежний образ мышления и ощутив себя вновь молодым - совсем мальчиком то есть, ведь Женя и так ещё молод был, и даже очень - он вспомнил о том, что из прошлых дней в жизни его теперь было упущено: хотя он и счастлив стал нынче, и честно, прилежно трудился над творчеством, что хоть и не имело пока что большого количества ни поклонников, ни хоть просто читателей на тех сайтах литературных, где он свои рифмы публиковал, но конечно же ценным было ему самой сутью своей... да и на основной своей, деньги ему приносящей, работе трудился достаточно тоже усердно, жил праведно, чисто, спокойно и радостно - но ещё одного теперь он, уж почти что не делал совсем: тоже очень хорошего, что было в детстве, и что бы неплохо теперь тоже взять в свою жизнь. То, к чему призывает и Бог всегда в Библии - приобретать всегда новую мудрость: учиться и познавать Божий мир. И Женя не просто подумал что здорово бы опять взяться за изучение всяких наук и исследование полезных различных областей знания, но и почувствовал так, что и Бог его к этому побуждает. В итоге свой следующий день - воскресенье - решил Женя сделать, поскольку он тоже свободным был от основной его будничной работы, опять же днем отдыха (и так уж он сильно их много в своей жизни ранее упустил), и заняться тем, чтоб почитать что-нибудь в Интернете из школьной программы хотя бы - ну освежить чуть-чуть в памяти - или и вовсе из просто интересующих его аспектов науки, искусства,  религии что-нибудь изучить для себя, чтобы хоть чуточку знаний полезных и интересных ему в этот день получить. Сел Женя утром пить кофе, и стал набирать в Интернете одну за другой интересные ему темы, которые волновали когда-либо раньше его, или всё ещё так и остались вопросами, на которые не нашел он ответа. Читал про искусство пока что - понятное дело, ведь самое ему это близко. Читал, читал, переходил от одной статьи на другую, от одного знаменитого зарубежного поэта на другого, от одного знаменитого произведения к следующему, знакомился с биографиями, с историями написания пьес и стихов, киносценариев, песен и прозы, подробности личной жизни великих творцов узнавал (иногда сильно морщась и понимая что никогда больше в жизни не будет считать человека такого, как тот о котором он только что прочитал, фигурой значительной в мире искусства - ведь в плане моральном фигуры значительные порою оказываются не просто не очень-то, а куда ниже самых обычных людей)... И наконец, уж не помнил сам - как и откуда - он вышел на небольшую статью о судьбе знаменитого Лермонтова, и отдельно вчитался в историю "Смерти поэта" - стихотворения, что написал Михаил Юрьевич на смерть Пушкина, и за которое сослан был в ссылку на фронт, говоря вкратце, и прочим значительным неприятностям тоже подвергся, но и снискал славу благодаря этим строкам, тотчас же блеснувшую и на века средь людей сохранившуюся. Опять Жене вспомнились свои собственные стихи. Вспомнились те, наиболее из них, как казалось, опасные - что на стыке ещё двух периодов (периода юношеского и пылкого, немного неровного и порывистого, и периода взрослого - тихого и счастливого, уравновешенного и зрелого) он написал, а потом удалил. Удалил, когда стал погружаться всё больше в то счастье, что в жизнь его приходило. Удалил потому, что хотя стихи эти и были хорошими очень - уже очень, правда, хорошими, ровными, складными, сильными, полными чувства - но их, во-первых, почти что никто не читал, как и все остальные, перу его принадлежащие, а вот опасность спокойной его новой жизни они представляли. Стихи эти были о злейшем враге справедливости из всех тех, что всего ближе к Жене на свете большом обитали. Герой его строк - был один местный мелкий чиновник, что в их городишке чинил беспредел: подмял под себя все важнейшие органы - вплоть даже и до судебных и правоохранительных - и занимался разбоем (иначе не назовешь) - мерзопакостным, подлым хищением средств, что по праву принадлежали лишь городскому бюджету, устранением конкурентов и недовольных (даже с мафией городской водился), держал кучу фирм, что на родичей его были записаны и получали контракты жирнейшие от городской администрации, разворовывая что осталось безжалостно, застраивал город (опять же через свои подставные конторки и фирмы) чем только ни попадя, что ему было надо, совсем не взирая на то, каково теперь будет от этого жителям... В общем - музой, или скорее уж музом стихов Жени был местный мелкий диктатор, которого здесь не любили, боялись и перед кем лизоблюдствовали одновременно очень и очень многие. Но только не Женя. Он протестовал против этого, здесь сложившегося, порядка и пламенные написал стихи обо всем беспределе, что видел, совсем не страшась называть и конкретные, всем знакомые здесь, фамилии (а тем более - очень они хорошо рифмовались со многими емкими, точными характеристиками, которые обладателям этих фамилий давал в стихах Женя), и получилось стихотворение это поистине ярким, блестящим, красивым и сильным. Там был очень красочный, говорящий на Женин взгляд образ - рассказ про аллею, что в самом центре его городишки была гаражами застроена грязными, ржавыми, принадлежащими родственнице вдохновителя главного этих стихов, и читателю пылко рассказывал Женя о тех тяжких чувствах, что душу гнетут возле этих ужасных наростов, что говорится, на благородном лице их прекрасного города, и о том, как прекрасно здесь было бы при другом управлении - мудром, исполненном искренней, доброй заботы о людях: как здесь бы раскинулась цветущая аллея, и по весне, когда жестокая зима, что захватила теперь (иносказательно) их город, проиграет, отступит, освободит людей от своей мертвой хватки - здесь зацвели бы тюльпаны - пылающие на солнце как яркие языки пламени, как сердца тех борцов за справедливость, что не согласны смириться с сложившимся в городе мерзким порядком, и что за позицию твердую свою терпят лишения и подвергаются арестам, получают угрозы и лишаются мест в подмятых музом стихов под себя организациях. Женя стихи эти долго на сайте одном литературном в открытом доступе держал, не смотря на то что как раз в период их написания муз его подавался на более даже высокую должность (что в Жене и вызвало новую, мощную волну возмущения, как и во многих других местных жителях), и в итоге её получил. Женя не удалял стихи самоотверженно до тех пор, пока наконец не прошло много времени и проблемы, в них высказанные, уже чуть-чуть не устарели, а счастье в его, Жени, жизни не стало таким большим, ярким и светлым, таким вдохновляющим на свершения новые, что уже было планов внутри у него громадье на создание новых прекрасных стихов в большом очень количестве, и очень полезных для мира... И Жене подумалось, что пожалуй уж лучше сейчас он стих старый свой временно удалит. Нет от него никакой сейчас пользы и толку (разве что если вдруг кто-нибудь из тех, кто все мысли по поводу происходящего с Женей разделяет, случайно прочтет и получит поддержку незримую от поэта) - а вот, случись вдруг так что наткнется случайно как-нибудь на стихи эти кто-нибудь из виновников их написания, что нового уровня даже могуществом завладели теперь - так пожалуй засудят его и засадят куда, ещё чего доброго... Хотя в стихах его не было ничего, кроме правды, которую знали все, но боялись вслух говорить - но ведь при связях больших и деньгах, нанять можно тех распрекрасных юристов, что и клевету тебе живо припишут, и что-нибудь там ещё из своих, юридических сложных понятий. А ради чего теперь всё это будет?.. Пожалуй что Женины новые, многочисленные задуманные, стихи принесут миру больше гораздо пользы, своим светлым, радостным, утешительным смыслом, чем один этот стих небольшой о боли сердечной их маленького городка, что и так выживает пока что. Женя стих удалил. Давно. И с тех пор почти вовсе не вспоминал о нем, целиком своей новой работой поэтической захваченный. Но теперь вспомнил. Прочтя про стихи, за которые гнали - опасные, словом, как и его собственные - Женя решил хоть сам перечитать. Нашел в своем старом блокнотике запись с тем самым произведением, и... покалывать так часто стало в его позвоночнике во время чтения, что стало аж жалко до ужаса, что такое творение и лежит никому не видное в старом блокноте, и не несет свою службу в мире и... стыдно. Хотелось тотчас же взять и опубликовать опять эти стихи где-нибудь. Женя почти уже даже решился: уже напечатал текст на одном сайте и... одумался. Решил что стихам этим быть, конечно же, в открытом пространстве следует опять однажды - но только не сразу. Пока что... пока... не сейчас. Он сохранит их здесь как черновик, что ему только виден, и если умрет - то пусть кто-нибудь опубликует их за него (напишет об этом конечно же в завещании), либо сам он, если случится ему вдруг заранее знать что он скоро с большой вероятностью покинет этот свет - опубликует стихи уже ближе к концу. Так - не страшно. Может быть придет время, и о стихах его люди узнают, как и о многих стихах неизвестных при жизни поэтов. Тогда этот стих тоже будет кому-нибудь нужен. Зачем же сейчас подставляться, когда Женю даже родные уже много лет не читают - не то что широкая публика?..

 Есть вещи, которые вовремя очень случаются с теми, кто уже на правильном пути. Не будь человек на пути верном - так этого чего-то, нужного, с ним не случилось бы или совсем, или вовремя бы не случилось - а это почти всё равно что совсем не случилось бы. Вещи случаются в жизни, что через короткое время уже могут стать бесполезными, ведь не случись они вовремя - не выполнят они и своей главной функции, не повлияют на жизнь твою и процессы в ней происходящие так, как им следовало повлиять.
 И как раз такой вещью, пожалуй что, было прочтение Женей истории "Смерти поэта", благодаря которому и мысли, что после пришли, и выводы, что для себя Женя сделал, случились с ним именно вовремя. Ведь этим же вечером, когда, вдоволь уже начитавшись ещё большого количества информации - на этот раз уже о природе и всяческих научных исследованиях - решил Женя проехаться до одного, довольно далекого, магазина, чтобы продуктов купить на неделю - случилось... он сам даже не понял толком - что. Но в результате того, что случилось - снег, кружившийся за стеклами машины, пока Женя ехал спокойненько по шоссе, подпевая мелодии праздничной зимней песни, крутившейся по радио - показалось так, резко рванулся в сторону, одновременно с мощным толчком в дверь, у которой сидел поэт, и исчез на какое-то время совсем, после мощного толчка уже спереди. Да и всё вообще вокруг выключилось и пропало. Потом появилось опять - очень смутное и непохожее на то, что было до этого - потухшее, покореженное, дымящееся, плывущее перед глазами. Женя понял что ничего не понял, кроме того что надо скорее ему выбираться из задымившейся своей бывшей машины, теперь на себя изнутри-то даже не очень похожей, и что... пора публиковать на всякий случай стихи, что сегодня в черновике своем вновь напечатал. Кое-как плечом вытолкнув дверь, что с перепугу заблокировалась, и на это растратив последние силы, Женя вывалился на дорогу и начал нащупывать телефон в своем левом кармане джинс. Нащупал. Поднес к лицу, стараясь стабилизировать как-нибудь это неугомонное устройство в пространстве, чтобы оно так сильно не плавало перед глазами всё время и, так и не справившись с этой задачей, попробовал выполнить основную - зайти на сайт и нажать на черновике своем нужную кнопку. Не вышло. Открылась соцсеть его кажется - та, где сто лет он уже не бывал, но приложение не удалил до сих пор. Включилась камера. Женя увидел себя - очень смутного, плавающего в гиперактивном мобильном устройстве из стороны в сторону, политого красным, как лаваш кетчупом, щурящегося изо всех сил, одетого в непохожую на его собственную грязную, порванную рубашку (куртку снял, когда сел в салон - там и так ведь тепло. Вот теперь только холодно. По-могильному холодно...)
 Женя собрался с последними силами, сконцентрировался и сумел открыть все-таки свой черновик. Нажал кнопку и...
  А далее события завертелись так быстро, и так неожиданно происходили всё новые повороты в истории этой, что будь тогда Женя в сознании - так для него наблюдать их в режиме реального времени - было бы жуткими... даже не качелями просто эмоциональными - а прямо-таки горками американскими. Но Женя в сознании не был. Он умер. Не навсегда - лишь на время: клиническая, называется это явление, смерть. И то что с ним происходило в период этот - когда на земле его временно не было - рассказывать вам я не буду, ведь это личное для него - но суть остается сутью: то что с ним произошло в это время, сделало для поэта американские горки те, что настигли конечно же Женю уже постфактум - когда он очнулся и узнавать начал всё, что случилось здесь без него - не просто более мягкими и не такими волнительными - но и просто почти что лишили их всякого адреналина. Ведь Женя теперь ничего на земле не боялся - только что видев мир куда лучший и понимая что даже и самое страшное здесь, на земле - совершенно ничто по сравнению с вечностью и её бесконечно прекрасным покоем и счастьем, любовью и светом. Всё здесь - просто мгновенно, и бессильны любые силы зла на земле, кроме тех, что пропустишь ты сам к себе в душу, твою изменить и испортить прекрасную вечность, которую Бог даровал своим детям, достойным её. Женя встретил известия, поначалу пугающие, с тем же спокойствием - мягким, приятным и чуточку даже веселым - с каким детский лепет - сердитый и полный обиженных, расстроенных угроз - выслушивает добродушный взрослый. Этот лепет грозил поначалу своим кулачком нежным, крохотным, Жене. Но он не пугался. Ни капельки не пугался, когда узнавал что уже через час после страшной аварии, один видный деятель оппозиционной какой-то, даже Жене ещё неизвестной, то ли организации, то ли партии, увидел случайно его стихи в Интернете - те самые, что он выложил снова в момент после сильного столкновения - и поделился с огромной своею аудиторией. Конечно, казалось бы - а чего же пугаться, когда ты так, вот, наконец обретаешь известность?.. Но Женя-то знал, чего можно пугаться в подобной ситуации. И опасения тут же его оправдались, ведь оказалось что через час ещё с хвостиком, после того как тот деятель эти стихи его у себя где-то опубликовал - сам виновник их возникновения - чиновник, который служил Жене музою чернокрылой для их написания - тоже прознал о них через третьи или уже сто тридцать третьи (ведь стихи разлетелись мгновеннейше) руки, и обьявил что теперь подаст в суд на создателя их с теми требованиями, языком абсолютно законнейшим высказанными в его собственном, личном посте на страничке одной соцсети - чтобы служителя муз, за творения его "клеветнические", упекли уж как можно подальше и, что говорится, на как можно более длительный срок. Иск обещался подать муз-чиновник в ближайшее время, и руки, жадные до обсуждения и осуждения, общественности разобрали - кто как хотел - сию историю конфликта по карманам, препарировав на мельчайшие кусочки и выхватив себе наиболее желанные куски, в результате чего разразилась дискуссия бурная всюду, где только возможно - в сети, в прессе, на телевидении, в журналистских расследованиях, в блогах обозревателей, в устных беседах и внутренних диалогах особенно вдумчивых представителей рода людского с самими собою. Имя Жени не просто прославилось - его всюду передавали, использовали кто как только хотел, и в каком только виде хотели - носили с собой как платок носовой, пинали и перекидывали друг другу как мячик, полоскали, стирали, и терли, и мылили, как какую-то грязную тряпку, потом возносили как флаг над землей, и срывали опять, и топтали, и выдергивали из-под чьих-нибудь ног, пытаясь от пыли земной отряхнуть и свои руки под ноги подставляя тем самым, качали его на волнах радиоволн, проматывали бегущей строкой, кричали в горячих спорах, шептали в горячих молитвах о жертвах неправды, служителях совести, передавали друг-другу с опаскою, полушепотом, как запрещенный предмет, и преподносили широкой общественности громко, на большом блюде, где тут же прилюдно его разрезали на части и пожирали с большим аппетитом. Чего только не было с именем Жени. Конечно же все, кто ни попадя, тут же разведывать кинулись: кто он, и что он, и где он сейчас, чтоб призвать к ответственности, выразить восхищение, раздобыть эксклюзивный материал, плюнуть в лицо, пожать руку. И всем, к сожалению, пришлось натолкнуться в те, первые часы, за которые буря огромная разразилась в пространстве информационном и ринулась тут же искать своего виновника - с тем, что он вовсе сам не представляет сейчас интереса для хоть какого-нибудь с ним общения живого. Был Женя уже не совсем теперь мертв, но ещё просто в коме. И это общение с ним, само собой разумеется, делало невозможным. Торнадо, которое дико кружилось вокруг человека, в себя всё стремительно втягивая и заставляя тотчас всё попавшееся на пути тоже буйно кружиться в неистовом этом вихре - найдя сердцевину свою - свой глаз шторма - теперь осознать было вынуждено, что там - в середине - покой, тишина и молчание. И с этим покоем поделать бушующее это дикое торнадо совсем ничего-то не может: не в силах. Опять оставалось кружить вокруг Жени неистово и озадаченно тем, что виновник кружения этого просто лежит без движения и малейших признаков жизни под капельницами, и представляет собой силам вихря, самим же им и порожденным, полнейшую антитезу. История жизни его, теперь временно, видно уж, просто на паузу как бы поставленная, стала от безысходности силами вихря раскапываться в обратном течению времени направлении. И первым событием - самым, конечно, значительным в этой истории - стало конечно же ДТП. Вихрь, в две разных стороны внутри себя закрученный, начал эту историю взбалтывать и раскручивать как яичный белок в мощном кухонном комбайне, и взбил в конце концов в плотную пену наитщательнейшего уголовного расследования всех обстоятельств  произошедшего, которое, без подобного вмешательства бурного вихря, имело, похоже, все шансы утечь сквозь пальцы соответствующих местных органов, подобно жидкому яйцу, что оставило бы только лишь на ладошках, его упустивших, мерзопакостный липкий след. До взбивания белок был прозрачным, почти незаметным. Теперь же его не заметить нельзя было. И если в первые часы после аварии в местном управленьице начался очень тихий и мягкий процесс заминания этой истории, а в документах уже даже выросла, следственным юным первоцветом, формулировка: "не справившись с управлением...", которая со временем должна была превратиться в раскидистое тенистое деревце, тень отрадную, мягкую бросающее на истинную суть событий и истинного их виновника, и оставляющее единственной жертвой ДТП пострадавший от Жениного бампера отбойник... То со вмешательством кружащей вокруг прорастающего этого дивного растения общественности - пришлось его быстренько вырвать из почвы бумажной и посадить то, что выкорчовывали оттуда поначалу всеми силами. Записи с камер видеонаблюдения попали в руки репортеров совсем неизвестно из каких источников, и стало ясно, что записать единственной причиной случившегося неисправность Жениной системы управления не получится. Было видно прекрасно на записях, как Женьку столкнула в кювет дорогая машина и, более того, явно вину свою осознав, остановилась чуть поодаль и из нее вышел даже взглянуть на ситуацию водитель, судя по шаткой походке - нетрезвый и даже очень. А оценив обстановку и увидев кое-как выкатившегося на асфальт поэта - сел обратно в салон, и автомобиль его такой же "неровной походкой", как и владелец, стартанул прочь из кадра. Номера, правда, машины-виновницы установить по записям было сложно... но по городу поползли уже слухи о том, чей же это такой, очень редкий, автомобиль, широко известный в отдельных кругах... и чья же это такая, тоже довольно-таки широко известная многим, нетрезвая фигура была за рулем.  Волшебным образом муз-чиновник не только не стал подавать иск, обещанный, в суд - расхотел - но и просто по максимуму попытался от этой истории отстраниться и замолчать её как-нибудь хоть в одиночку, хоть только своими уж собственными молчаливыми силами. И вскоре выяснилось - почему. Общественность раскопала то видео, что случайно записал в своей соцсети сразу после ДТП отлеживающийся ныне в полнейшей несознанке поэт. И это видео говорило о многом, в отличие от своего молчаливого автора. На нем было видно: на первом плане - частично лицо поэта Жени, глядящего, щурясь и пытаясь не закрыть глаза, в телефон, политое как малиновый пончик стекающими со лба струйками красного топинга, а вот на заднем плане - как раз-таки самое главное: какой-то горящий обломок машины и, что самое интересное - машина другая - практически целая - та самая, что на записи с камер видеонаблюдения, и выходящий из нее водитель, который проматерился достаточно громко, на Женьку взглянув, чуть шатнулся, и снова сел за руль, после чего машина эта на заднем плане двигаться начала, а видео оборвалось. После обнаружения этого случайного коротенького видеоролика на странице поэта, которая популярностью даже и после того, как обрушилась слава уже на самого её владельца, все ещё не пользовалась - вопросов о том, кто же является настоящим виновником ДТП, ни у кого не осталось. Зато вот вопросы к виновнику самому, разом сместили центр негативного внимания общественности с не представляющего теперь особого интереса для интервьюеров Жени, на его поэтического муза-чиновника, что был однозначно опознан как собственной персоной тот самый пьяный водитель. Вопросы пришлось задавать и карманным его личным следователям, что раньше почти уж "уверенны были" в случайности произошедшего, и вышестоящим органам, что не могли не отреагировать на резонансную историю...
 И, можно сказать, что, как часто это ещё говорится - Женька проснулся (когда наконец-то проснулся) знаменитым. Но знаменитым уже по-хорошему. Всем кто кричал про него раньше пакости, втаптывал с упоением Женькино имя в грязь - пришлось поскорее переобуться в чуть более чистую обувь - не вымазанную этой грязью и кровью по самые что ни на есть шнурки. Теперь уже те голоса, что вчера, пока Женя не слышал, его поносили на чем свет стоит - начинали тихонечко даже захваливать за смелость и своевременную на ситуацию его реакцию. Чиновник, служивший поэту для пылких стихов вдохновением, уже был отправлен в отставку и уголовное дело заведено было экстренно против него, а кресло опального муза пока что назначенный ВРИО занял. А вскоре и постоянный исполняющий обязанности должен был быть выбран, и потому подлизываться к своему опальному хозяину служебные псы с местного радио, телевидения и прочих вещательных помоечек, уже абсолютно не видели смысла и начали теперь уж его самого так облаивать, словно они были первыми самыми и решительнейшими врагами его, ещё до всех остальных. А Женино имя уже совсем не было запрещенным предметом, который из уст в уста передавать нужно было с опаской и полушепотом. Компенсацию выплатил бывший чиновник большую, ещё до суда - видно как-то пытаясь отмазаться - да и общественники на лечение собрали достаточно много, так что проблем с дефицитом средств на мед услуги у Жени совсем не возникло, и он постепенно к своей возвращался обычной жизни, над новыми произведениями сначала лишь в голове работая, а потом - когда смог держать в руках хоть какие-нибудь средства коммуникации с внешним миром, как то карандаш, телефон, авторучка - так и в чуть более активном и деятельном режиме.
 И вот уже совсем скоро - весной, когда холода на всех улицах города сменились теплом и цветением - Женя впервые на улицу выбрался на своих собственных, хоть и ещё с ходунками. И не куда-нибудь, а на открытие новой аллеи с тюльпанами в центре - на том самом месте, где были когда-то - недавно совсем, но как будто бы очень давно - чиновничьи гаражи. Там новый исполняющий обязательно по инициативе общественности учредил пешую прогулочную зону, которую решено было единогласно на всеобщем голосовании назвать именем скандально известного поэта-пророка, чьи стихи уже так смешались с историей этой в одну общую разносортную кесю-месю, что даже последовательность событий не все далеко из наслышанных о ней могли ясно теперь различить: кто-то думал, что строки поэт посвятил уже свершившемуся происшествию, а кто-то, кто более был щепетилен в вопросе хронологии, называл Женю истинным прозорливцем, ведь строки его, прозглашающие то, что чиновник противников своих давит "властной шиной" - звучали теперь как нельзя более уместно.
 Открытие было радостным, шумным довольно (народа достаточно много в аллейке тюльпановой собралось) и солнечным. Но и ветреным тоже - у спикеров за трибуной листы с речью то и дело решительно разлетались, как белые голуби в солнечном свете весеннем взлетая и крыльями хлопая, а дамы прически свои постоянно придерживали, чтоб не распались совсем окончательно. Было много с трибуны хороших слов сказано о поэте и об общественной его славной этой инициативе - разбить людям сквер вместо старых потрепанных гаражей - и постепенно от этого Жене всё становилось... тошней и тошней. Теперь только почувствовал он, когда оказался лицом к лицу с теми новыми представителями местной власти, что возносили его как героя в угоду общественным настроениям и на этом  стабильность своего правления строили - что в чем-то прекрасный сквер с молодыми тюльпанами уже тоже напоминать начинает тот старый, прогнивший рядок гаражей. Может быть потому что внутри этой, новой, системы правления, уже тоже что-то гниет?.. Во всяком случае - речи восторженные не звучали из уст новой местной верхушки ни искренне, ни по-доброму правда, ни от души, ни с желанием сделать действительно жизнь людей лучше. Звучали они слишком выучено, слишком пафосно, слишком напыщенно, слишком искусственно и неестественно. А когда нужно вот так чем-то слишком фальшивым свое настоящее прикрывать - значит это-то настоящее неприглядно: прогнило настолько, что если заметят - пожалуй уж отвернутся. Подумалось Жене, что если до этого он доживет - ещё новое управление местное однажды раскроется перед ним в своей полной красе, и тогда очень совестно будет, конечно, писать обличающие стихи о тех людях, что так тебя нынче пред обществом превозносят, но... всё-таки надо наверное будет. Это ведь долг поэта - высвечивать мощным прожектором рифмы несовершенства людские, равно как и совершенство прекрасного Божьего мира. Так жаль что почти ни один человек не справляется с властью - с тем дивным орудием, которым пользуясь здраво и мудро, в согласии с сердцем и совестью, человек мог бы столько добра другим людям сделать! Почти ни один не выдерживает искушения воспользоваться этим средством в своих низких целях, почти ни один настоящим не остается, на эти трибуны пред обществом восходя... Жаль что так мало при жизни осознает человек то, как мал этот мир, где пока он ещё обитает, как малы, уж тем более, все его цели корыстные, себялюбивые, низменные: всё это, в сравнении с вечностью - просто пыль и микроскопической значимости блага. Жаль что не видели все те люди, которым власть попадает на этой земле в руки, тех светлых обителей, что случилось увидеть недавно совсем нашему Жене, пока на земле заваривалась эта каша с властями, стихами, аллеями, радио, прессой, судами и громкими заявлениями. Как жаль... Жене больше всего захотелось, выслушивая уже где-то восьмую наверное по счету речь с трибуны в свою честь, на этот раз от какой-то накрашенной ста слоями косметики женщины с очень суровым, пугающим взглядом - чтоб стало немножко попроще... Это слишком уж пафосно всё для ничтожной земли и ничтожного человека, такого как он, и ничтожнейших стихов его, что случилось так вовремя ему вернуть в публичное пространство, откуда их стерла нижайшая его трусость однажды. Просто хотя бы уменьшить немножко немыслимо большой для всех этих неважных вещей градус пафоса, что задавала трибуна, занимаемая членами нынешнего правления. И поэтому, когда самого виновника торжества наконец пригласили сказать свое слово, и он оказался за этой же самой ничтожнейшей стоечкой, изрекавшей всё мероприятие через динамики высокопарные речи, он поглядел на толпу с большой жалостью... этим людям придется терпеть над собою пяту ещё нового, свежими силами пока что заряженного, колосса, жадного до людских ресурсов... и начал речь свою, улыбнувшись весеннему небу задумчиво:

 - Дорогие друзья! Спасибо огромное всем вам за то что сегодня вы здесь собрались... (Апплодисменты) Я очень признателен за все те добрые слова и... мысли... в мой адрес, которые высказаны были сегодня и... которые, что самое главное, все вы, кто не говорил с трибуны, выразили не словами, а делами... Своими делами, которые делают этот мир немножечко лучше. Вы посадили сегодня деревья, цветы и... и это прекрасно. Я рад, очень рад что сегодня на месте разбитых, ржавеющих гаражей - такая прекрасная прогулочная зона и... как будто бы эта часть города наконец ожила. Где была смерть, посеянная человеком - там вновь поселилась жизнь - жизнь природы, настоящая... И... Спасибо вам за это. (Аплодисменты по всей аллее, пока Женька опять собирается с мыслями) И, знаете что я хотел бы сказать?.. Мне только неловко что... ну, столько слишком хороших уж слов было сказано про меня. Да - я, можно сказать, поучаствовал в деле создания этой аллеи и... и в целом... но... Знаете, что я скажу? Много тех заявлений, которые прозвучали сегодня с вот этой трибуны - о том что я... как там сказали Вы?.. - обернулся он к дяденьке важному с папочкой, что за спиной в ряду членов правления стоял, - Что я... образец смелости, да?.. И гражданской ответственности для нас, да?.. для всех... ну... Понимаете - это немножко неверно. Однажды я был, может быть, образцом... ну, не образцом, а хоть просто действительно смелым человеком. Тогда, когда только писал стихи... эти вот, что сегодня мы все вспоминали. Но... это было давно. Знаете, я сейчас обязательно расскажу вам историю, с этими стихами связанную - о том, как я их удалял и... и снова публиковал и... ну, она длинная, но довольно смешная. Я сам, лично, всегда с себя очень смеюсь, когда о ней думаю... Хотя даже не знаю - с чего и начать... Но... пока что не начал рассказывать - я скажу вам одно. Знаете... есть та смелость, которую я наверное для вас для всех сегодня олицетворяю собой - смелость зло обличить и заявить о нем открыто. Но... знаете, хотя это важная смелость, и я ее очень ценю, и сам даже далеко не всегда умею ею себя наполнять - но... Её одной недостаточно - ведь лишь обличить зло и его победить - это ещё пол проблемы. На место зла одного очень быстро приходит другое и... Неизвестно ещё даже - которое их них злейшее. Важно чтоб вместо зла воцарялось добро на земле - что-то правда хорошее, светлое. Понимаете... и для этого есть смелость ещё одна... Очень важная. Смелость - сказать о хорошем: о самом хорошем, что есть... Напомнить. Смелость тоже. Ведь... стыдно теперь многим в обществе современном об этом, о самом хорошем, вслух говорить... Стыдно и страшно. Не потому что боишься хорошего этого, как вот зла, о котором из-за того сложно слово сказать, что оно в ответ растопчет - нет... Просто потому стыдно, страшно - что, опять же, зло грозится за правду о хорошем тебя растоптать. Оно сделало нормой то, что о хорошем - о самом хорошем, что в жизни есть - не говорят. Ну... не принято. И... знаете, пожалуй что мне сегодня нужно хоть как-то все ваши слова и хорошее отношение ко мне оправдать и... действительно побыть уж хоть немножечко смелым, хоть в чем-нибудь, человеком. Вы меня вдохновили, одним словом. Вы знаете, я хочу вам сперва рассказать о том, самом хорошем, в чем я сам был точно уверен и раньше, но а теперь... теперь я это точно знаю - я это видел, когда был не здесь. Когда лежал в больнице после аварии. Я думаю - это лучшее, что я могу вам сказать здесь, с трибуны, чтобы от этого была хоть какая-то польза... А пока расскажу - так как раз и придумаю может быть, с чего начать лучше историю про мои те, теперь уже знаменитые, стихи...