Считать шаги

Люба, Катя, Володя и Роман знали друг друга с детства – учились в одном классе. Люба – яркая, смешливая, Катя – поспокойнее, из тех девочек, которых замечают не сразу.
Оба мальчика соревновались за Любино внимание, но ей тогда казалось, что Роман существует только для того, чтобы портить ей жизнь. То дохлого майского жука ей в сумку подбросит, то мелом на спине что-то чиркнет, то сильно дернет за хвостик, пробегая мимо.
– Жилин, ты идиот?! – вспыхивала Люба.
– Я просто веселый, – ухмылялся тот.
А тихий Володя в этот момент молча подбирал с пола упавшие тетрадки.
Он вообще все делал тихо и спокойно.
Объяснял ей задачи по физике, носил из библиотеки книги, добывал необходимые конспекты, а, бывало, заканчивал за нее школьные проекты – Люба быстро загоралась и так же быстро остывала, спохватываясь только, когда время уже поджимало.
Даже домой провожал ее как-то незаметно. Тихо шел сзади, пока она болтала с подружками, изображая, что им просто по пути.
Когда пришло время поступать, Володя неожиданно подал документы в архитектурный – туда же, куда решила идти Люба. Родители и учителя недоумевали – он же хотел в МГУ на прикладную математику?
– Ты с ума сошел? – возмущалась математичка-классный руководитель. – С твоей головой!
Володя только пожимал плечами:
– Архитектура – тоже интересно.
Люба тогда об этом как-то не задумалась. Да и потом – не особенно задумывалась о его чувствах.
Они вместе ездили «на картошку», где пили кислое вино и дешевую настойку из жестяных кружек, пытаясь согреться, нестройными голосами распевали под гитару на студенческих вечеринках, даже съездили в стройотряд в Новосибирск, где Володя однажды всю ночь просидел у ее койки с ведром и мокрым полотенцем, когда она чем-то отравилась.
Тогда же он ей и сделал предложение.
Буднично: без кольца в шампанском, без музыки и красивых речей.
Просто сказал вечером перед отъездом:
– Слушай... давай всегда вместе? Выходи за меня замуж.
И она почему-то ответила:
– Давай.
– Ты его любишь? – допытывалась  лучшая подруга Катя.
– Ну... наверное. Мне с ним хорошо и спокойно.
И этого тогда казалось достаточно.
Первые годы брака были... хорошими. Без бурь и драм.
Володя быстро пошел вверх в крупном архитектурном бюро. Работал он много, но его ценили и зарабатывал он прилично. Настолько, что Люба могла перейти на полставки в студию дизайна и наконец жить так, как она хотела: заниматься интересными проектами и оставлять время на фитнес, уход за собой, танцы.
Танцы она полюбила еще в школе. Особенно – латиноамериканские.
Зажигательная музыка, стук каблучков, зеркала, умение владеть своим телом – все это давало ей какое-то почти физическое счастье.
– Пойдем со мной хотя бы раз, – уговаривала она мужа.
– Люб, ну какой из меня танцор...
– Ну, попробуй, пожалуйста...
Однажды она все-таки затащила его на занятие.
Высокий, нескладный и взлохмаченный Володя стоял посреди зала в накрахмаленной рубашке и озирался по сторонам с видом, будто его привели на публичную казнь.
Он путал движения, наступал ей на ноги, краснел, потел и постоянно извинялся.
Сначала Люба ободряюще улыбалась.
Потом начала раздражаться:
– Вов, ну включись – почувствуй ритм!
– Я пытаюсь.
– Нет, не пытаешься. Ты просто считаешь в голове, я же вижу!
После этого занятия он категорически отказывался от ее приглашений. А она вскоре перестала звать.
У нее все чаще стало появляться ощущение, что они живут рядом, но каждый – в своем мире.
Володя обычно приходил поздно.
Она подавала ужин. Он всегда хвалил – даже когда куриная грудка получалась сухой, а макароны переварены.
Спрашивал, как прошел день. Слушал внимательно. Кивал в нужных местах.
А потом уходил в кабинет.
Часами сидел там за компьютером: работа, наверное.
Или что-то еще.
Она никогда не спрашивала. Да и о чем спрашивать? Работает же человек. Не пьет, не гуляет.
Чего ж ей не хватало? Люба сама не могла четко сформулировать. Ну, вот иногда ей казалось, что Володя относится к ней примерно так, как к своему любимому «мерседесу»: бережно, внимательно, с гордостью – но без трепета.
Ей хотелось чувствовать себя желанной женщиной.
А он – не ревновал. Не устраивал сцен.
Да, всегда хвалил ее прическу и платья, но, казалось, не замечал потраченных усилий и обновок.
С другой стороны, никогда не ругал за траты, всегда напоминал ей принять утром витамины и позвонить родителям. Да и вся хозяйственная рутина была на нем.
Жили как многие: работа, гости по выходным, отпуска – обычно туда, куда хотела Люба.
Володя мечтал о детях.
Она все откладывала:
– Я еще не готова.
Он соглашался подождать. Как соглашался практически со всем.
А потом был Катин день рождения.
И там появился Роман.
Сначала Люба его даже не узнала.
Высокий. Загорелый. Уверенный. Дорогой пиджак распахнут с небрежной элегантностью.
Запах какого-то сложного древесного парфюма с перцем и морем.
Катя громким шепотом быстро просветила подругу:
Звезда школьной футбольной команды играл теперь за «Зенит», мелькал по телевизору, давал интервью, рекламировал часы и автомобили. В перспективе маячил контракт за границей.
И этот шикарный мужчина весь вечер смотрел только на Любу.
– А ты только хорошеешь с возрастом, – заявил он так, будто действительно это думал.
Володя тихо сидел сбоку, покручивая в пальцах бокал с красным вином.
Роман его будто не замечал.
Зато замечал все другое.
Что Любе идет короткая стрижка, открывающая шею.
И какая у нее эта шея красивая – лебединая.
И что она все так же закусывает губу и морщит нос, когда пытается сдержать смех.
А смешил он ее без устали:
– А помнишь, как ты в девятом классе пришла в этом рождественском свитере с оленями?
Люба ужаснулась со смехом:
– Господи, ты это помнишь?!
– Я все помню.
И ей стало жарко.
А потом они танцевали.
Роман крепко прижимал ее к себе, и Люба вдруг почувствовала себя не солидной замужней дамой, а взволнованной девчонкой, у которой впереди целая жизнь.
После этого дня рождения Роман начал ей писать. Сначала шутки и воспоминания, потом – сообщения, от которых горели щеки и сердце замирало в сладко-тревожном ожидании. Уговорил встретиться. Встречи были тайными.
Рестораны, отели. Выходные в Милане под видом командировок. Браслеты и серьги в маленьких коробочках. Безумный секс. Шампанское на завтрак.
Жизнь напоминала голливудское кино.
Роман тогда жил будто на чемоданах. Агент вел переговоры с испанским клубом неподалеку от Барселоны. Контракт обещал хорошие деньги, квартиру у моря и шанс красиво доиграть карьеру.
– Представляешь? – мечтал он, медленно водя пальцем по ее бедру, отчего у Любы сразу начинали бегать мурашки. – Утром кофе на террасе с видом на море, вечером танцы... Ты же любишь танцевать.
– Он зовет меня замуж, – шептала Люба Кате по телефону. – Не могу поверить. Я, кажется, впервые по-настоящему живая.
– Люб, а ты уверена, что это жизнь, а не праздник? У тебя ж с Володей все стабильно и хорошо, – осторожно спросила подруга, понимая, что Люба, скорее всего ее не услышит. И была права.
– А что плохого в празднике?
– Праздники заканчиваются, – сделала Катя последнюю попытку.
С Володей разговор вышел коротким.
Он очень побледнел, но не уговаривал. Не кричал, не спрашивал про другого мужчину.
Только уточнил:
– Ты счастлива?
Почему-то Любу это разозлило:
– Да! Представь себе!
Он кивнул, забрал подушку с одеялом и молча перебрался в кабинет.
Первые месяцы с Романом были головокружительные.
Он умел жить красиво.
Умел входить в ресторан так, будто тот принадлежал ему.
Умел заказывать вино.
Умел смотреть на нее так, что она чувствовала себя королевой.
Умел хотеть. Умел любить.
Даже на танцы с ней с удовольствием пошел, но после первого раза она сама попросила его больше этого не делать. Все дамы, включая преподавательницу таращились на него, забыв, зачем пришли. Заниматься так было положительно невозможно.
А потом –  глупая травма в полуфинале Кубка России. Подвернул ногу в конце второго тайма, когда пошел в жесткий подкат.
Ничего страшного, уверяли врачи.
Небольшое повреждение голеностопа. Оперировать не надо. Пара месяцев восстановления. Но в профессиональном спорте иногда достаточно одного сомнения. Испанцы решили не рисковать. Контракт завис, потом совсем исчез.
Любе показалось, что вместе с контрактом исчез и Роман, которого она знала.
Ночами он ворочался и вздыхал, а иногда вдруг крепко прижимал ее к себе, гладил и молчал.
А бывало, целый день не вставал с дивана, смотря спортивные новости. Почти исчезли смех и шутки, спонтанность, когда он мог внезапно ворваться на кухню и закружить ее в танце.
Ухоженный вид и аромат дорогого парфюма сменились небритостью, усталым лицом и запахом разогревающей мази для суставов. Вместо планов по обстановке квартиры и жизни в Барселоне – тоскливые реплики типа:
– Да кому я теперь нужен?
А потом вдруг хватал ее за руки и почти испуганно говорил:
– Не уходи от меня, ладно?
В ответ на ее заверения и неловкие попытки поддерживающе-мотивирующих разговоров Роман заводился:
– Ты вообще понимаешь, что я потерял?!
Он стал чаще уходить из дома, не сообщая куда. Иногда ей казалось, что от его одежды пахнет чужими духами.
Однажды она не выдержала и спросила его об этом. Он взорвался:
– Ты совсем с ума сошла?! О чем ты думаешь? Конечно, тебе не понять. Ты всегда умела красиво жить за чужой счет.
Прозвучало как пощечина.
Люба схватила сумку и выбежала из квартиры.
С Катей они встретились в маленьком кафе возле метро.
Люба пыталась не плакать:
– Что я наделала?.. Я ж его толком не знала.
Катя долго молчала.
– А Володю знала?
Люба закрыла лицо руками.
– Я, кажется, беременна.
Катя только тяжело вздохнула и погладила подругу по спине.
Вернувшись домой, Люба тихо положила ключи на тумбочку и проскользнула в кухню. Со второй попытки подключила чайник к розетке. Руки слегка дрожали.
Сзади неслышно подошел Роман.
Просто обнял. Крепко. Уткнулся лицом в волосы.
– Прости меня, пожалуйста, – тихо сказал он. – Я не знаю, что со мной происходит. Только… не уходи, ладно?
Люба закрыла глаза. И почему-то впервые подумала, что легко уже не будет.
А через пару месяцев, в день рождения Любы, позвонил Володя.
– Я тебя поздравить хотел. Спустишься на минуту? Я у подъезда.
– Вов... Мне неудобно. Роман скоро вернется, мы к моим родителям собираемся...
– Я ненадолго.
На улице шел проливной дождь. В приоткрытую ею дверь подъезда он протиснулся насквозь промокший с огромным букетом гладиолусов.
Ее любимых. А ей казалось, что он ничего не замечал.
Володя как-то резко постарел, осунулся, но оставался как всегда аккуратным. При виде ее округлившегося животика губы его дрогнули, но он так ничего и не сказал.
Просто протянул ей тонкую глянцевую книжку, еще пахнущую типографской краской.
На обложке – ее портрет.
Тот самый. Сделанный когда-то в Праге на Карловом мосту.
– Что это?
– Стихи.
Люба недоверчиво подняла глаза.
– Ты пишешь стихи?
Он грустно и смущенно улыбнулся.
– По вечерам писал иногда. Я все время пытался понять, как объяснить тебе... Ну... как я тебя люблю. Только показывать боялся. Думал, смеяться будешь.
Она, колеблясь, открыла первую страницу.
«Самой прекрасной женщине, которую я так и не смог удержать»
И ниже:

Ты танцевала – будто жить спешила, 

а я боялся сбиться со следа. 

Прости, что мне всё время не хватало 

не счёта — музыки тогда.

Буквы вдруг поплыли.
– Вов...
Но он уже открывал дверь подъезда.
– Ладно. Не важно. Просто хотел, чтобы это было у тебя.
Он неловко кивнул и быстро пошел под дождем к машине.
Люба машинально сделала несколько шагов следом:
– Подожди... А как ты вообще живешь? Что у тебя нового?
Он обернулся. Отвел глаза.
– Да нормально все.
– Вов...
Он помолчал.
– Мы иногда с Катей встречаемся.
– В смысле? – не поняла Люба.
– Ну... После твоего ухода я пару раз к ней приезжал. Тошно было. Хотел поговорить хоть с кем-то, кто тебя хорошо знает.  Понять...Потом как-то... само получилось.
Он произнес это как-то спокойно. Без всякого вызова и желания сделать ей больно.
И от этого стало только хуже.
Люба вдруг вспомнила, сколько раз она жаловалась Кате, что Володя скучный, слишком тихий и правильный, что с ним все заранее известно.
А Катя только вздыхала:
«Зато верный и надежный».
– Ясно... – пробормотала она.
Володя виновато пожал плечами:
– Люб, мы же не специально. Правда.
Она кивнула. Внутри ее что-то оседало и рушилось.
Не потому, что ее предали. Да и какое это предательство, если разобраться?
А потому, что впервые подумала: может быть, чтобы не сбиться, иногда все-таки стоит считать шаги.