Русские интонации Черного квадрата

«Черный квадрат» Казимира Малевича - это не  картина. Это лоскут, вырванный из ткани мировой культуры и вшитый в русскую реальность суровыми нитками с такой силой, что шов стал частью национального тела. Вопрос не в том, что на полотне, или под слоем краски,  а в том, чего в нем нет.

В России пустота — не отсутствие, а вызов, свободное место для того, чтобы что-то появилось. Белое поле холста до Малевича — это глубокое молчание, звонкая тишина перед песней, снежная целина, ждущая следа.
Его «Черный квадрат» — это не след и не пятно, а фиксация пустоты как абсолютного ничто.
Здесь нет перспективы, глазу не за что зацепится, смотреть на него неуютно. Ни сюжета, ни видимого смысла. Есть только плоскость, которая даже не скрывает,  что за ней — ничего нет.

Но в русском «ничего» живёт всё: и тоска по смыслу, и ужас его отсутствия, и гордая готовность стоять перед этой пропастью лицом к лицу, и надежда, что все сладится и перемелется.

На Западе подобный жест стал бы философским манифестом, деконструкцией зрения, игрой формы. У Малевича это — действие. Почти физическое. Как удар кулаком по столу в конце долгого, бессмысленного спора. Как последняя рюмка, выпитая не для веселья, а для того, чтобы оборвать веселье.

Квадрат не объясняет, не убеждает — он ставит точку. В этом жесте есть та самая жесткая прямолинейность, которая не боится быть грубой, если за ней  — правда. Не сложная, закутанная в символы сложность вина, а честная правда, обнажённая, как стакан водки.

В этой простоте — страшная сложность.
Потому что за «Чёрным квадратом» встаёт тень иконы. Не случайно Малевич поместил его на выставке в «красный угол». Это не пародия, не кощунство — это явление предела.

Икона — это окно в горний мир.
«Чёрный квадрат» — это окно в бездну.
Пространство, из которого ушёл не только Бог, но и взгляд, и даль, и горизонт сотворенного им мира.
Экстатическое молчание  после того, как все слова о вере, прогрессе, искусстве были сказаны и обесценились, потеряв смысл. 

Русская душа, вечно разрывающаяся между обрядом и духовным подвигом, заблудилась и зашла в тупик. И застыла в  нем.

Здесь и вызов, и принятие судьбы.
Вызов — всему миру, который ждал легкости, красоты, повествования, дара, а получил немой укоряющий взгляд неведомого. Покорность — в готовности жить с собственным внутренним мраком, который становится единственной всепоглощающей реальностью.

Графическая мысль человека, который прошёл через все круги социального и эстетического ритуала — и вышел в чистый вакуум.
И чтобы хоть как-то сохранить себя и окончательно не потеряться в нём, обозначил границы, дав начало новым формам и содержанию.
Была явлена «чёрная дыра», как точка перехода в иные миры и состояния.

И, наконец, «Чёрный квадрат» — это памятник небывалой свободе, которая возможна только на краю пропасти. Свободе от реального изображения, от смысла, от наследия прошлого, от самого желания что-то сказать.

В России, где культура вечно балансирует между служением и бунтом, между подражанием и поиском своего, Малевич шагнул за край, оставив знак: «здесь был прорыв в неведомое».

Кто-то увидел в этом будущее искусство, кто-то его первичное, начальное, допредметное состояние, когда и самих-то слов не было ни для названий, ни для описаний, ни для смыслов. И где все  одинаково возможно и невозможно.

Поэтому «Чёрный квадрат» — русский не сюжетом, не цветом, не ссылкой на традицию. Он русский — интонацией и эмоцией.

Интонацией немого высказывания, за которым либо обрыв, либо новое начало, но не тягучее длящееся настоящее. Он — та точка, где сложность культуры, накопленная веками, сжимается в знак вопроса, обращённого не вовне – к зрителю, а внутрь – к самой себе.

И ответом на этот вопрос может быть только новое действие – новый культурный  пласт, который придёт уже после «Квадрата», из той пустоты, которую он впервые назвал по имени.