По закону бумеранга

По закону бумеранга
 
Когда путник въезжал в село Нечаянное Николаевской области, он вряд ли заподозрил бы, что за обыденностью этих степных будней скрывается история, способная надолго засесть в душу. Одноэтажные хаты с потемневшими от времени стенами, несколько пятиэтажек, вековые орехи и каштаны, раскинувшие кроны над крышами, и трасса Одесса — Николаев, рассекающая село надвое, — всё выглядело привычно и уныло. Лишь возле рынка у шоссе, и там, где шумел сельский клуб, автостанция и дом культуры, да и у школы, всегда кипела жизнь.
А школа в Нечаянном была особенная. Двухэтажное белокирпичное здание в форме буквы «Н», построенное ещё в пятидесятые на месте старой церковно-приходской школы, считалось лучшей сельской школой области. По меркам села, она была тем, что в городе именуют лицеем. Директриса Зоя Николаевна Семенченко, заслуженный педагог Украины, гордилась ею по праву. Широкая лестница вела в вестибюль с советской мозаикой и лозунгом Ленина «Учиться, учиться и учиться!». За школой тянулось заросшее бурьяном футбольное поле, стояла старая котельная и глинобитный домик бывшей церковной школы, где теперь размещался кабинет труда.
В этой школе жил и работал завхозом Федя — старший внук директрисы. Двухметровый худощавый блондин с немного шепелявой речью, он почти всегда ходил в клетчатой рубашке и рабочих штанах, испачканных краской и клеем. Ему было девятнадцать, но из-за позднего поступления в школу и болезни он выглядел среди учеников почти ровесником. С детства у Феди диагностировали аутизм. Это не помешало ему окончить девять классов обычной школы, а потом и сварочное ПТУ — с отличием. Золотые руки и любовь к труду у него были настоящие. Однако работу «дурачку» никто не давал. Выручила бабушка: сначала устроила на два месяца на стройку гостиницы у трассы, а потом взяла его завхозом в родную школу. Дополнительно ему дали ставку ночного сторожа и маленькую комнату вахтёра под лестницей. Так Федя и жил — день и ночь в школе, словно её часть.
В школьные годы над ним часто издевались. Кнопки на стуле, плевки через трубочки, пинки, выключенный свет в туалете, обидные клички — всё это доводило его до слёз и истерик. В шестом классе после особенно жестокого случая (одноклассник Жора Гайчур надел ему на голову ведро с помоями) Федя попал в психбольницу с нервным срывом. Учителя жалели его и в девятом классе постарались поскорее «выпустить». А он вернулся — уже сотрудником школы.
Младшие школьники обожали Федю. Им нравился его новый смартфон с тремя камерами, они с удовольствием играли с ним в салки и прятки и не могли никак понять, почему с ними играет взрослый дядя. А вот одиннадцатиклассники понимали всё иначе. Подростковая жестокость и нетерпимость к «не таким» уже расцвела в них буйным цветом. Правда, теперь над ним открыто не издевались — побаивались: всё-таки сотрудник школы. Но шептались и посмеивались за спиной. Федя не обращал внимания. Он давно привык. Да и не умел по-настоящему злиться — такие люди потому и зовутся солнечными.
В конце сентября школу готовили к большому событию — футбольному матчу и спортивным состязаниям со сборной гимназии из Николаева. Всё блестело: вымытые полы, свежевыкрашенные перила, подстриженный бурьян на стадионе, жёлто-синие скамейки. Федя руководил уборщицами, помогал дворникам красть, копать, таскать. А когда поварам понадобилась помощь на кухне — чистить картошку, морковь и лук, чтобы приготовить обед на восемьдесят человек, — Зоя Николаевна послала туда Федю и нескольких старшеклассников.
Именно тогда на кухню вошли три девушки из одиннадцатого класса.
Первая — Маша, дочь подруги мамы Феди. Вторая — полная темноволосая Юля, которая когда-то тоже подшучивала над Федей, и он её сторонился. А третья…
Высокая, стройная, с волосами цвета спелого пшеничного поля и глазами — чистыми васильками, в обтягивающих синих джинсах и бархатной кофте того же цвета. Как сестра она была похожа на Лорелин из фильма «Валериан и город тысячи планет». Она вошла — и для Феди будто солнце внезапно ворвалось в тесную школьную кухню.
«Она же просто прекрасна… Как ангел! Ко мне пришёл ангел! Это та самая девушка, о которой я мечтал всю жизнь…» — пронеслось у него в голове.
Девушку звали Настя Коробова. Новенькая. Приехала из Николаева — её отца, капитана полиции, перевели сюда, в местное отделение. Также её отец устроился на полставки работать в школу учителем государственного права в 9, 10 и 11 классах.
Настя и её подруги принялись за работу. Федя же почти перестал чистить картошку. Он просто стоял и смотрел на неё широко открытыми глазами, а на его лице медленно, как рассвет, расплывалась огромная, счастливая, совершенно беззащитная улыбка.
Настя вытерла руки о фартук и кивнула в сторону высокого блондина, который уже несколько минут стоял неподвижно, глядя на неё с блаженной, почти детской улыбкой. Из вежливости Настя ему тоже улыбнулась в ответ.
— Кто этот странный парень? — тихо спросила она Машу.
— Это Федя, — так же негромко ответила та. — Внук нашей директрисы.
— Он здесь учится?
— Нет… Ну, раньше учился, в нашем классе. Он выучился в ПТУ, и через год вернулся к нам, Федя теперь у нас завхоз и ночной сторож. Работает.
Настя прищурилась.
— Он… больной на голову по-моему, да?
— У него аутизм. И в детстве были проблемы… Но он не агрессивный. Золотые руки, между прочим. Всё в школе держит.
— Он на меня так смотрел… — Настя невольно поёжилась. — Как будто я ему понравилась. Только этого мне не хватало — чтобы в меня влюбился псих.
— Насть, ну что ты сразу… — Маша поморщилась. — Он мирный. Мухи не обидит. Правда.
— И что? — Настя повысила голос шёпотом. — Будут же надо мной издеваться. Дразнить. «О, Коробова с дурачком встречается!» Мне такого счастья не надо.
Маша посмотрела на подругу с лёгким осуждением:
— Он же не виноват, что таким родился. Встречаться с ним тебя и не заставляет никто, речи об этом не идёт пока. И вообще… любовь сильнее всего этого зла.
— Давай ты меня не будешь учить жизни, — отрезала Настя, резко отбрасывая очищенную морковку в миску. — Я сама разберусь.
Федя ничего этого не слышал. Он стоял чуть поодаль, отмывал огромный чан и улыбался своим мыслям. Внутри него уже полыхал пожар. Настя заполнила собой всё: и тесную кухню, и голову, и грудь. Он не мог отвести от неё глаз.
Ночью, лёжа в своей маленькой комнате вахтёра под лестницей, он впервые за долгое время уснул с улыбкой. И ему приснился сон — яркий, горячий, почти осязаемый.
Во сне они были вдвоём в сельском клубе. Мерцали цветные огни, играла музыка. Настя смеялась, держала его за руку, а потом сама потянулась к нему. Он чувствовал тепло её тела каждой клеточкой своего — такого большого, сильного и вечно одинокого. Он целовал её — осторожно, трепетно, а потом всё глубже, отчаяннее, будто боялся, что этот сон вот-вот оборвётся. В этом сне не было ни насмешек, ни шёпотов за спиной. Была только она — его ангел, его девушка, его мир. Федя не умел любить «немного». Для него это было как вдохнуть всей грудью степной воздух после долгой зимы — резко, до головокружения. Он хотел не просто «погулять» с Настей. Он хотел, чтобы она стала его миром. Чтобы кто-то наконец прикоснулся к нему не с насмешкой, а с теплом. Его тело, сильное и здоровое, несмотря на диагноз, требовало того же, чего требуют тела всех парней его возраста. Но об этом вслух не говорили. Об этом даже думать было стыдно. А он думал. И от этих мыслей становилось одновременно сладко и невыносимо больно.
Проснувшись среди ночи в темноте, Федя долго лежал с открытыми глазами, чувствуя, как гулко стучит сердце. Никогда раньше его тело не отзывалось на кого-то так сильно. Никогда раньше он не хотел быть с девушкой так, как хотел быть с ней — и душой, и руками, и всем своим существом.
Утром следующего дня, в выходной, Федя проснулся с одним-единственным именем на устах. Настя не выходила из его головы ни на секунду. Каждая песня, звучавшая по радио, казалась написанной специально для них. Стоило заиграть мелодии про любовь — и сердце замирало, а в груди разливалось сладкое, почти болезненное тепло.
Он долго сидел за старым столом в своей каморке под лестницей, грыз карандаш, а потом решительно взял тетрадный лист в клетку и вывел крупными, неровными буквами:
«Настя,
Я пишу это письмо и очень волнуюсь. Мы знакомы всего неделю, но за эти дни ты стала для меня самым важным человеком.
С первого взгляда, когда ты зашла на кухню, у меня внутри всё перевернулось. Ты красивая, как ангел. У тебя такие светлые волосы и добрые глаза, что я не могу думать ни о чём другом. Каждый раз, когда ты проходишь мимо, у меня сердце начинает стучать так сильно, что я боюсь, все услышат.
Я люблю тебя. Очень сильно. Я готов делать для тебя всё: заботиться, помогать, защищать. Готов стараться каждый день, чтобы стать лучше и быть достойным тебя.
Если ты дашь мне хотя бы маленький шанс, я сделаю всё, чтобы ты была счастлива со мной.
Пожалуйста, будь моей девушкой.
Федя»
Письмо он передал Жорику из 10-Б и, затаив дыхание, следил за ним издалека.
Вскоре в столовую вошла Настя с подругами. Жорик торжественно вручил ей сложенный листок. Пока она читала, лицо её менялось. Жорик тут же побежал за Федей. Кто-то из старшеклассников, Гена, быстро налил два стакана лимонада — ему и ей. И вся столовая вдруг загалдела:
— Горько! Горько-о-о!
Федя, сияя счастливой улыбкой, стукнулся с Настей стаканом. Лимонад был сладким, почти как его надежда в эту минуту.
— Федя, ты, конечно, хороший человек, но… — начала было Настя, явно пытаясь найти правильные слова.
— Тили-тили-теста, жених и невеста! — заорал кто-то из толпы.
— А теперь поцелуйтесь! — Жорик весело толкнул Федю прямо на Настю.
Девушка отшатнулась, как от огня. Лицо её вспыхнуло яростью.
— Пошли все вон! — крикнула она и, бросив стакан на стол, выбежала из столовой под громкий смех и улюлюканье.
На следующий день Федя подошёл к ней во дворе школы, виновато опустив голову.
— Настя, прости меня за вчерашнее… Я не хотел, чтобы там было столько людей. Ты прочитала моё письмо?
Настя посмотрела на него холодно и устало.
— Прочитала. Федя, во-первых, ты старше меня на два года. Во-вторых… ты мне не нравишься. Ты неадекватный. Извини, но это так. Давай больше не будешь подходить ко мне близко.
Она развернулась и ушла, оставив его стоять посреди крыльца, будто громом поражённого.
Маша, стоявшая неподалёку, почувствовала странную двойственность. С одной стороны, Настя была права — нельзя заставить себя любить человека только потому, что он несчастен. Но и смотреть, как Федя стоит посреди двора с таким лицом, будто у него из груди вырвали сердце, тоже было невозможно.
Всю следующую неделю Федя жил как в тумане. Он следил за ней взглядом, стараясь быть незаметным. Каждый раз, когда она проходила мимо, сердце его замирало и таяло, словно воск на солнце. Он надеялся — отчаянно, по-детски — что она вдруг обернётся, улыбнётся и всё изменится.
Но Насте это внимание быстро стало в тягость.
— Хватит на меня пялиться! — сначала раздражённо бросала она, проходя мимо.
А потом уже кричала, не сдерживаясь:
— Отстань, сумасшедший!
С каждым днём её голос звучал всё жёстче, всё громче. Терпение девушки таяло на глазах.
Даже Маша начала замечать, что Федя перестаёт понимать границу между любовью и преследованием. Он не хотел сделать Насте ничего плохого — наоборот, готов был весь мир положить к её ногам. Но от этого ей становилось не легче.
Зоя Николаевна сидела в своём кабинете за массивным столом из морёного дуба. На стенах висели государственные флаги Украины и Николаевской области, в шкафу поблёскивали многочисленные награды и грамоты. Директриса одновременно делала несколько дел: просматривала журналы, печатала на компьютере, мелкими глотками пила чай и слушала радиоприёмник, тихонько бормотавший на подоконнике. Она настолько глубоко ушла в работу, что даже не подняла глаз, когда в дверь постучали.
— Войдите! — откликнулась она механически.
Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла Настя Коробова. Девушка решительно села на стул напротив стола.
— Здравствуйте, Зоя Николаевна. Я хотела бы с вами поговорить.
— А, Коробова… — директриса наконец оторвалась от экрана. — В чём дело?
Настя собралась с духом и заговорила чуть быстрее, чем хотела:
— Дело касается вашего внука Феди. Его поведение меня, мягко говоря, пугает. Я ему уже сто раз говорила: «Отстань, ты мне никто!» А он не понимает. Продолжает преследовать меня, смотреть… Это уже переходит все границы.
Зоя Николаевна замерла. Медленно отодвинула чашку с чаем, приглушила радио и впервые за разговор посмотрела на девушку внимательно, в упор.
— Послушай меня, Настя, — начала она спокойно, но в голосе уже чувствовалась сталь. — Я в курсе того, что происходит. Но, кажется, ты относишься к Феде слишком жёстко.
Настя хотела возразить, но Зоя Николаевна подняла руку, останавливая её.
— Ты пойми… Женщине, конечно, приятно внимание. Но не всякое. Особенно когда оно от такого человека, как Федя. У него была очень сложная судьба. Он родился недоношенным, много болел в детстве. В семь лет уже умел читать, с трёх нот угадывал мелодию, цитировал детскую энциклопедию. А потом учителя заметили странности… В одиннадцать лет ему поставили диагноз — аутизм.
Зоя Николаевна тяжело вздохнула, словно снова переживая те годы.
— Тогда многие настаивали, чтобы признать его инвалидом и отправить в спецшколу для «слабоумных». Родители были готовы это сделать. А я сказала: «Не позволю». С одиннадцати лет я забрала его к себе. Родители родили «нормального» ребёнка и почти всю любовь отдали ему. А я не пожалела. Зачем клеймить человека инвалидностью? Чтобы ему потом никуда не взяли на работу, не приняли в вуз? Мы и без пенсии проживём.
Она немного помолчала, глядя куда-то сквозь Настю.
— Врач тогда сказал: если правильно воспитывать, Федя сможет вести полноценную жизнь. И он смог. Окончил обычную школу до девятого класса, потом ПТУ — с отличием. Работает на двух ставках, живёт самостоятельно. А то, что он собирается поступать в Одесское высшее училище искусств имени Данькевича, побеждает в конкурсах и выставках… Это не каждый «психически полноценный» может.
Зоя Николаевна наклонилась чуть вперёд и посмотрела на Настю уже совсем по-женски, почти умоляюще:
— Настя, я прошу тебя как женщина женщину… Прояви снисхождение к Феде. Дай ему хотя бы шанс. Он хороший мальчик. Чистый. И он тебя действительно полюбил.
— Я поняла вас, Зоя Николаевна, — ответила Настя, слегка напрягшись. — Но так не будет. У меня есть своя жизнь, свои планы и личные границы. А Федя эти границы постоянно нарушает.
Зоя Николаевна откинулась на спинку кресла и внимательно посмотрела на девушку. В её голосе появилась мягкая, почти материнская настойчивость:
— Почему ты не можешь отнестись к Феде так же, как к любому другому парню? Дать ему шанс. Сходить один раз на свидание, поговорить с ним по-человечески… А уже потом решишь — нравится он тебе или нет. Может, ты узнаешь в нём большого романтика. Может, он окажется самым нежным и преданным человеком на свете. Ты же не знаешь! А если всё-таки решишь, что «нет», скажи ему об этом мягко, с уважением. Как равная равному. Не растопчи его сердце.
Настя резко вскинула голову. Её глаза вспыхнули.
— Потому что я нормальная и успешная девушка! — выпалила она. — И знаки внимания от вашего внука-олигофрена мне более чем неприятны! Почему я должна тратить своё время на человека, который мне совершенно неинтересен, только потому, что он меня любит?
— Во-первых, Федя — не олигофрен, — отчеканила Зоя Николаевна холодно. — У него аутизм. И интеллект у него ничуть не хуже твоего, поверь. Прежде чем так клеймить человека, загляни в интернет и почитай, что такое аутизм.
Директриса сделала паузу, пытаясь сдержать раздражение, и продолжила уже тише:
— А во-вторых… Почему бы тебе просто не сказать Феде, что ты скоро выходишь замуж? Что любишь другого? Что у тебя есть молодой человек в другом городе, с которым вы уже помолвлены, и как только тебе исполнится восемнадцать — сыграете свадьбу?
- Чего я должна отчитываться ему о своей жизни?! Чего я должна врать?! Не лучше ли прямо сказать всё, как есть?!
- Нет, Настя, не лучше! В жизни есть масса ситуаций, когда лучше сладкая ложь, чем горькая правда. Ведь горечи Федя хлебнул сполна, хватит с него! Как ты считаешь, Феде легче будет жить с мыслью, что ты ему отказала, так как любишь другого – или с мыслью, что ты ему отказала, потому что не считаешь его достойным себя, в связи с тем, что он «такой»?! Хорошо Настя, а как насчёт варианта, чтобы ты позволяла Феде любить себя, раз уж не можешь любить в ответ? В смысле, не отвергать его, не блокировать в соцсетях, а позволять находиться рядом, благодарно принимать от него подарки и ухаживания? Снисходительно потерпеть присутствие Феди в своей жизни, пока ты через пару месяцев не закончишь школу и не поедешь в город поступать в ВУЗ? Я не думаю, что Федя согласится регулярно ездить в другой город только ради того, чтобы преследовать тебя. Да и я никуда не пущу его, если даже захочет! Да и работа у него… И вся эта ситуация рассосётся сама по себе, и ничего этого больше не будет!
— Чего я должна ему позволять и терпеть?! — возмутилась Настя, повышая голос. — Вы хотите сказать, что я себя не уважаю?!
Зоя Николаевна посмотрела на неё с тяжёлым вздохом.
— Потому что тебе проще уступить, чем Феде смириться с тем, что его опять отвергли из-за того, что он «такой». Потому что нужно иногда думать не только о себе, Настя. Ты закрылась, как щитом, этой фразой «чего я должна». Конечно… стерва никому ничего не должна. Только себе любимой.
Настя вспыхнула:
— Вы обозвали меня стервой только за то, что я не хочу встречаться с парнем, который мне не нравится?!
— Нет, — спокойно, но жёстко ответила Зоя Николаевна. — Я назвала тебя стервой не за то, что ты не ответила ему взаимностью. Мало ли, может, у тебя действительно есть уважительная причина на это. Я назвала тебя стервой за то, с каким презрением и брезгливостью ты к нему относишься. За то, что мальчик, который в тебя влюбился, для тебя — не человек, а «олигофрен», который «посмел» подойти к нормальной здоровой девушке.
Она сделала паузу, глядя Насте прямо в глаза.
— Ты не хочешь, чтобы у Феди было всё хорошо. Тебе плевать, будет ли у него когда-нибудь девушка, будет ли он счастлив. Ты считаешь ниже своего достоинства даже вежливо объяснить ему ситуацию и извиниться. Ты готова плюнуть ему в могилу, если он от отчаяния наложит на себя руки. Вот за это я и назвала тебя стервой.
Настя открыла рот, но Зоя Николаевна продолжила:
— Если не согласна — докажи. Дай ему шанс. Сходи один раз на свидание, а потом честно, по-человечески, извинительным тоном скажи, что он не тот человек, который тебе нужен. Поблагодари его за чувства, за то, что он увидел в тебе красоту. Разве он не заслужил хотя бы этого?
— Зоя Николаевна, — холодно произнесла Настя, вставая, — если Федя от меня не отстанет, я больше не буду с вами разговаривать по-доброму. Я приму другие меры. Найду друзей, чтобы провели с ним «воспитательную беседу». Или обращусь в полицию — мой отец там работает. Пусть специалисты разбираются с его маниакальным поведением.
Зоя Николаевна тоже поднялась. Голос её стал низким и опасно спокойным:
— Вот этого я тебе категорически не советую. Во-первых, тогда уже мы на тебя в суд подадим. Во-вторых, ты только распалишь его ещё сильнее — он же возомнит себя «рыцарем», страдающим за любовь. А в-третьих… подумай наконец о нём, а не только о себе. Ты представляешь, что будет, если твои «друзья» решат, что защищают тебя от «маньяка», и забьют его досмерти? Или доведёшь парня до самоубийства? Уголовная ответственность за доведение до суицида ещё никто не отменял! А как тебе вариант развития событий, если не он себе, а тебе причинит вред? После очередного отказа решит: «Возьму-ка я Настю силой принужу к сексу»? Ты этого хочешь?
Настя побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— С вами всё ясно, Зоя Николаевна. Я вас предупредила.
Она направилась к двери.
— А в-четвёртых, — бросила ей вслед директриса, — если ты готова тратить время, нервы и деньги, чтобы «нанять друзей», то потрать их лучше во благо, а не во зло. Тебе проще уступить ему пару часов встречи - чем ему жить с мыслью, что его отвергли только потому, что он «не такой».
Настя уже взялась за ручку двери и буркнула себе под нос, достаточно громко, чтобы было слышно:
— Очуметь… Бабушка хочет, чтобы здоровые красивые девушки просто так «давали» её аутисту из сострадания. Внучек же инвалид, ему, мол, положено! У самой крыша поехала, потому и внук такой!
Зоя Николаевна вскочила так резко, что кресло отъехало назад. Уперевшись руками в стол, она крикнула ей вдогонку:
— Да! Хочет! Чтобы мой внук жил нормальной, полноценной жизнью! Да, он инвалид — и окружающие должны с этим считаться, относиться с пониманием, а не с презрением и брезгливостью! И нет, не просто из сострадания! Я готова заплатить тебе десять тысяч гривен, чтобы ты подарила ему хоть одно настоящее свидание с любимой девушкой! И пятёрки по всем моим предметам поставлю даром! Лишь бы ты сделала так, чтобы мой мальчик был счастлив!
Настя ничего не ответила. С гордо поднятой головой она вышла из кабинета.
Зоя Николаевна ещё несколько секунд стояла, тяжело дыша, потом устало опустилась обратно в кресло.
- Вот же ж стерва, каких ещё свет не видывал! Ну ничего-ничего, жизнь её ещё накажет, ей по закону бумеранга это воздастся! Хотя… может это просто подростковый возраст, гормоны бушуют, перерастёт ещё! – рассудила вслух Зоя Николаевна, после чего уселась обратно в кресло и продолжила заниматься своими делами.
Но потом Зоя Николаевна всё же встала из-за стола и направилась к внуку. Нужно было поговорить с Федей на тему его отношений с Настей. Где-то в глубине души она понимала: нельзя требовать от девушки любви. Сердцу действительно не прикажешь. Но материнский страх за Федю, за его одиночество и отчаяние, снова и снова пересиливал здравый смысл.
Федя сидел в своей тесной коморке под лестницей. Здесь едва помещались узкая кровать, старый шкаф и древний советский телевизор с выпуклым кинескопом. Через форточку тянулся кабель антенны. По экрану шёл концерт Филиппа Киркорова — тот пел свой хит «Единственная моя», и проникновенный голос заполнял маленькое пространство.
Федя сидел на краю кровати, сгорбившись, уткнувшись взглядом в экран, и молча грустил. Большой, двухметровый, а в этот момент — совсем маленький и беззащитный.
Зоя Николаевна тихо вошла, прикрыла за собой дверь и села рядом. Положила руку ему на колено.
— Что, Феденька… грустишь по Насте? — мягко спросила она.
У Феди мгновенно наполнились слезами глаза. Он шмыгнул носом и заговорил дрожащим голосом:
— Ба… я сделал всё, как ты учила. Написал ей письмо, рассказал, как она мне нравится. Нарисовал ей цветочки — она же любит цветы… А она…
— Не надо, Феденька, — перебила его Зоя Николаевна, обнимая за широкие плечи. —Настя только что была у меня, жаловалась на тебя. Я всё знаю. Я верю тебе.
Она погладила его по светлым волосам, как делала, когда он был маленьким.
— Возможно, просто не судьба. Возможно, она не твой человек. Ты же понимаешь… даже Леонарду ДиКаприо иногда отказывали женщины.
Федя горько усмехнулся сквозь слёзы.
— Иногда. Очень редко… А мне — постоянно, ба. Постоянно… — Его голос сорвался. — Я люблю Настю. Я ни о ком другом думать не могу. Только она. Я родился другим… но я тоже хочу любить! И хочу, чтобы меня любили в ответ. Я тоже человек… Почему мне нельзя? Если я, такой как есть, не имею права хотеть и любить девушку — тогда скажите мне прямо и честно: я должен жить без этого всю жизнь? Как?! Научите меня, как! Я аутист, а не евнух. Почему вы все об этом забыли?!
Зоя Николаевна молчала, крепче прижимая к себе внука. В этот момент она особенно остро почувствовала всю глубину его боли — чистой, искренней и такой беспомощной. Боли человека, который хочет обычного человеческого счастья, но постоянно натыкается на невидимую стену.
Зоя Николаевна обняла внука за плечи и заговорила уже более твёрдо, с той самой директорской уверенностью, которая всегда действовала на него:
— Давай мы с тобой поступим следующим образом, Феденька. Ты про Настю забываешь, на месяц, а лучше на два. Не подходишь к ней близко, не пишешь, не звонишь и даже на глаза ей в лишний раз не попадаешься. Пусть она от тебя отдохнёт, остынет и хоть немного забудет все эти истории.
Федя поднял на неё мокрые глаза.
— А дальше?
— А дальше ты будешь работать над собой. И работать серьёзно. Во-первых, внешний вид. Девочкам нравятся парни, которые выглядят модно и аккуратно, а не так, будто только что из котельной вылезли. Завтра дам тебе денег — пойдёшь на рынок за нормальной одеждой, а потом сразу в парикмахерскую. Причёску сделаешь современную, чтобы ты выглядел как молодой мужчина, а не как зачуханный завхоз.
Федя слабо улыбнулся:
— Ты думаешь, поможет?
— Я не думаю, я знаю, — твёрдо ответила Зоя Николаевна. — Я женщина, и я знаю, что нам нравится в мужчинах, а что — нет.
Она немного помолчала, давая ему время собраться с мыслями, и продолжила:
— Во-вторых, девочкам нравятся успешные парни. Ты должен показать Насте, что не собираешься всю жизнь оставаться завхозом в сельской школе. У тебя есть большая мечта — поступить в Высшее училище искусств в Одессе. На осенних каникулах будет выставка народных ремёсел — вот там ты со своими оберегами и должен блеснуть. Я знаю, ты у меня талантливый, обязательно победишь.
Зоя Николаевна потянулась к телевизору и решительно выдернула вилку из розетки, чтобы Федя не отвлекался на грустные песни. Киркоров на экране замолк на полуслове.
— В-третьих, — продолжила она, — у тебя же от дедушки в наследство мотоцикл остался. Ты хоть раз им занимался? Нет! А надо. Почини, сделай тюнинг. Девчонки любят, когда парень на хорошем мотоцикле ездит. Будешь выглядеть совсем по-другому.
Она улыбнулась и слегка толкнула его в плечо:
— И самое главное, Федя. Возможно, Настя думает, что ты хочешь только одного — затащить её в постель. Ты же помнишь, как я тебя учила: девочки этого терпеть не могут. Поэтому ты должен показать ей, что любишь её по-настоящему. Я слышала, она мечтает, чтобы парни ей дарили букеты из бессмертников и лаванды. Подари ей красивый букет. И коробку хороших конфет — любая девушка это оценит. Может, вот так ты и достучишься до её сердца.
На лице Феди медленно, словно нехотя, начала появляться улыбка. В его глазах, ещё минуту назад полных отчаяния, затеплилась робкая, но настоящая надежда.
— Значит… ещё не всё потеряно? — тихо спросил он.
— Конечно, не потеряно, — мягко ответила бабушка. — Главное — не ломайся и работай над собой. Но помни: даже это всё ещё не гарантия, что Настя ответит взаимностью. В любом случае, она будет должна чем-то тебя вознаградить или отблагодарить. Если она воспитанный человек. А если невоспитанный и неблагодарный, то… Ну ты понял меня.
Федя, как прилежный ученик, намотал на ус все советы бабушки и принялся выполнять их пункт за пунктом.
Сначала он выкатил из старого гаража дедовский «Урал», отвёз его на СТО и поставил на советский мотоцикл современный пластиковый обвес от «Сузуки». Когда работа была закончена, даже механики присвистнули — тяжёлый «Урал» вдруг обрёл хищный, современный силуэт.
Потом настала очередь самого Феди. На рынке у трассы он купил тёмные джинсы, чёрную куртку из искусственной кожи и стильные солнцезащитные очки. А в парикмахерской ему сделали модную стрижку с фиксажем. Когда он посмотрел на себя в зеркало, то едва узнал: из отражения на него смотрел высокий, подтянутый парень, чем-то отдалённо напоминающий Шварценеггера из «Терминатора».
Теперь по утрам Федя приезжал в школу на рычащем мотоцикле. И почти все девчонки — Маша, Аня, даже Юля — провожали его удивлёнными и восхищёнными взглядами… …Но только не Настя.
На осенних каникулах у церкви развернулась большая ярмарка народных ремёсел. Федя поставил свою лавку с оберегами, вышитыми рушниками и амулетами в виде подковы прямо напротив прилавка Насти и её подруг, торговавших расписными писанками.
Федя занял второе место. Настя с подругами — третье. А первое, как ни странно, досталось Жоре Гайчуру — его гончарные изделия выглядели так себе, словно их лепил неумелый ученик. Но все понимали: первое место, скорее всего, было «куплено» папой-капитаном военного корабля.
Настя на то, что Федя её обыграл, отреагировала холодно и равнодушно. Ни слова, ни взгляда.
Когда каникулы закончились и началась новая учебная четверть, на торжественной линейке Зоя Николаевна попросила приехавшего с комиссией главу районного отдела образования вручить Феде грамоту «Лучший сотрудник школы». Одиннадцатые классы специально выстроила рядом с трибуной, чтобы Настя всё хорошо видела и слышала.
В тот же день Федя купил большую коробку конфет «Вечерний Киев», а потом долго и старательно собирал в степи букет: синяя лаванда, пахучий шалфей, фиолетовые бессмертники и несколько колосьев пшеницы для красоты. Перевязал всё тонкой синей лентой. Получилось красиво, душевно, по-настоящему.
Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Но Федя собрал всю свою смелость, глубоко вдохнул и пошёл к Насте.
Утром следующего дня, после урока физкультуры, Федя увидел Настю с подругами в спортзале. Девушки сидели на скамейке, ещё разгорячённые после занятий, и болтали.
Он подошёл, сжимая в руках букет и коробку конфет так крепко, что костяшки пальцев побелели. Сердце колотилось, как бешеное.
— Настя… — голос всё-таки дрогнул. — Вот, возьми. Я это сам сделал для тебя.
Он протянул ей букет из бессмертников, лаванды, шалфея и пшеничных колосьев, перевязанный синей лентой, и большую коробку «Вечернего Киева».
— И… я приглашаю тебя сегодня вечером в кино. В клубе новый фильм. Будем смотреть вместе.
Настя посмотрела сначала на цветы и конфеты, потом на него. Её лицо стремительно ожесточилось.
— Ты что, так и не понял?! — почти выкрикнула она, не скрывая злости. — Ты мне не нравишься! Совсем! Сколько можно повторять одно и то же?!
В спортзале наступила тишина. Несколько человек обернулись.
Федя стоял перед ней, не опуская рук с подарками. В его глазах блестели слёзы, но он не отводил взгляда. Тихо, но с глубокой, щемящей болью произнёс:
— Настя… пора уже перестать делить людей на «нормальных» и «психов». У меня такое же сердце и такое же тело, как у всех. Я тоже хочу любить и быть рядом с человеком, который мне дорог. Хотя бы как друг…
- Если ты ещё хоть раз ко мне подойдёшь — я вызову милицию или отца!
- Да-да, а я позову своего парня, и он тебе голову снесёт! – подключилась к разговору Юля.
Федя стоял как громом поражённый. Руки его разжались сами собой. Коробка конфет и красивый букет с глухим стуком упали на пол спортзала. Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и побежал прочь, едва не сбив кого-то по дороге. Слёзы текли по его щекам крупными, горячими каплями. Он добежал до своей коморки под лестницей, захлопнул дверь, повернул ключ и рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку.
А Настя, немного помедлив, наклонилась и подняла с пола коробку «Вечернего Киева». Она открыла её, достала конфету и, развернув фольгу, равнодушно отправила в рот.
— Боже мой, какой же он дебил… — произнесла она с набитым ртом, предлагая конфету Маше. — Прямо жалко его. Как же он меня достал. Я же говорила — из-за него теперь все на меня косо смотреть будут.
Маша поморщилась и оттолкнула конфету:
— Да никто на тебя косо не смотрит. Прими ты его таким, какой он есть. Ты имеешь полное право не встречаться с Федей. Но зачем называть его дебилом перед всей школой?
Настя фыркнула.
Аня, до этого молчавшая, вдруг резко повернулась к ней:
— Ни капли тебе его не жалко! — уверенно сказала она. — Если бы было жалко, ты бы хотя бы приняла подарок, чтобы не обидеть человека! Родители тебя не учили разве, что это верх невоспитанности, отвергнуть подарок, который тебе дарят? Тебе же проще один раз сходить с ним в кино, чем ему жить с мыслью, что его чувства никому не нужны. От тебя ведь никто не требует бросать всё и выходить за него замуж. И даже в постель с ним ложиться не надо! Зоя Николаевна тебе всё нормально объяснила.
Настя молчала. Где-то глубоко внутри она и сама понимала, что вела себя слишком жестоко. Но признать это сейчас означало бы признать свою вину перед всей школой, что было ниже её достоинства.
— Ещё чего! Может, вы мне ещё посоветуете все деньги раздать нищим или пойти в девушки к бомжу?
— Да не к бомжу, а к Феде! — не выдержала Аня.
— Вот ты, Аня, и становись его девушкой! А я его видеть, слышать и знать не хочу!
— Я бы с радостью, — спокойно ответила Аня, — только у меня уже есть парень, и у нас всё серьёзно. Федя об этом знает. К тому же он и сам ко мне никогда не проявлял романтического интереса и не предлагал мне встречаться. А к тебе — проявил.
Маша повернулась к Юле:
— Юля, а ты что скажешь?
Юля скрестила руки на груди:
— Скажу, что Феде сто раз всё объясняли, а он не понимает. Нарвётся когда-нибудь. Какое ещё сострадание? Он больной на голову, с нестабильной психикой и заоблачными мечтами. Повезло, что хотя бы не агрессивный.
— И ты, Юля, тоже поддерживаешь травлю Феди?! — возмутилась Маша.
— Я никого не травлю! Я просто на стороне своей лучшей подруги. Не хочу, чтобы этот дебил её преследовал!
Настя тяжело вздохнула и заговорила уже почти устало:
— Послушайте меня, девочки… Я не спорю, Федя, возможно, и красивый, и талантливый. Чисто внешне он мне даже симпатичен. Но, во-первых, я не хочу, чтобы обо мне шептались за спиной и косо смотрели только потому, что я дружу с «не совсем вменяемым». А во-вторых… — она сделала паузу, — его любовь на хлеб не намажешь и в банк не положишь. Мне нужно совсем другое. Я хочу выйти замуж за нормального, богатого парня из столицы. Чтобы он забрал меня из этого вонючего села жить в Киев, дал нормальную жизнь, свозил во Францию и купил машину. А любовь… стерпится-слюбится.
Аня вспыхнула:
— Не смей так говорить про моё родное село! Здесь могилы моих предков, корни моего рода! Сразу видно — ты выхолощенная стерва, привыкшая всё получать на блюдечке!
Маша попыталась вернуть разговор в конструктивное русло:
— Что, спрашиваешь, ты будешь иметь с Феди? Во-первых, парня, который будет любить тебя по-настоящему и всё прощать. Даже когда ты над ним издеваешься. Во-вторых, для него ты будешь единственной на всём свете. Разве это не ценно?
— Да-да, — подхватила Аня, — разве не в этом святость его любви? Что своей первой женщиной он хочет видеть именно тебя — ту, которую по-настоящему любит!
Настя резко встала, закинула на плечо рюкзак и отчеканила:
— Надоело! Все меня поучают, как мама с папой! Я и с вами, Маша и Аня, тоже дружить перестану, если вы ещё хоть раз упомянете его имя при мне!
Она развернулась и пошла к выходу из спортзала. Юля, гневно зыркнув на Машу с Аней, поддакивая Насте и во всём с ней соглашаясь, поспешила следом за подругой.
Маша и Аня переглянулись и, не сговариваясь, побежали к коморке под лестницей. Дверь была закрыта, но они тихо постучали и вошли.
Федя лежал на узкой кровати, уткнувшись лицом в подушку и закрыв голову руками. Плечи его крупного тела вздрагивали от тихих, безнадёжных рыданий.
Маша осторожно присела на табуретку рядом, а Аня встала у изголовья. Маша мягко погладила его по спине.
— Феденька, миленький… — заговорила она ласково. — Ну не любит она тебя. Не хочет видеть. Мы же не можем заставить человека любить силой. И честно… нам, её подругам, она тоже уже не очень нравится. Она эгоистичная, стервозная и высокомерная. Она тебе не пара. Это она недостойна твоей любви, а не ты — её. Зачем ты так унижаешься перед тем, кто тебя не ценит?
— Да, Федя, — поддержала Аня. — Зачем ты унижаешься перед человеком, который и любить-то по-настоящему не способен? Ты слышал, что она говорила? Для неё любовь — дело десятое. Главное — выйти замуж за богатого, чтобы водил по ресторанам, дарил шубы и бриллианты, возил за границу… А там, мол, «стерпится-слюбится». Как можно вообще говорить о любви с таким человеком?
Федя оторвал лицо от подушки. Глаза его были красными и опухшими.
— Вы не понимаете… — всхлипнул он. — Я люблю её! Я просто хочу быть рядом… Я готов водить её в рестораны, возить на мотоцикле! Гараж дедушки оценили в сто тысяч гривен — все деньги были бы для неё!
Маша тяжело вздохнула и покачала головой:
— Федя… спасибо скажи, что она не согласилась. Если бы она приняла твои чувства из корысти, она бы из тебя верёвки вила! Ноги бы об тебя вытирала! Это было бы не любовью, а добровольным рабством. Упаси тебя Боже от таких «отношений»!
Маша продолжила мягко, но уверенно, пытаясь достучаться до него:
— Федя, даже если бы твой гараж стоил не сто тысяч гривен, а сто тысяч долларов, и мотоцикл был бы «Suzuki Hot Chopper» — как только деньги закончатся, а мотоцикл сломается, закончится и её внимание к тебе. А настоящая любовь не кончается и не иссякает никогда.
Она немного помолчала, а потом заговорила теплее:
— У моего старшего брата была такая любовь. Однажды он попал в плохую компанию, сел в тюрьму за наркотики. Так его девушка не то что не отвернулась — она носила ему передачи, переживала за него. Когда его арестовали, она первой сказала: «Давай поженимся, чтобы нам разрешили длительные свидания». Подгадала дату свидания под свою овуляцию, чтобы зачать ребёнка. Этот ребёнок потом стал причиной, чтобы его отпустили условно-досрочно. Сейчас моя племянница уже в детский сад ходит. Вот это — настоящая любовь.
Федя снова уткнулся лицом в подушку. Его широкие плечи тряслись от беззвучных рыданий.
— Какова вероятность, что, если меня посадят в тюрьму… Настя приедет ко мне на длительное свидание? — глухо спросил он. — Меня никто не любит…
Аня тяжело вздохнула. Маша погладила его по волосам:
— А какова вероятность, что она будет так же ездить к своему будущему «богатому хахалю», если того посадят в тюрьму? Тоже чуть-чуть выше нуля! Просто она такой человек, Федя. И ты здесь ничего не изменишь.
Маша взяла его большую ладонь в свои руки и заговорила уже настойчивее:
— Феденька, послушай, чему тебя бабушка учила. Поступай в Высшее училище искусств имени Данькевича в Одессе. Там будет много девочек, с которыми у тебя общие интересы, общие мечты, общее творчество. Там ты точно встретишь ту, которая тебя полюбит по-настоящему. А теперь хватит плакать! Ты мужчина или кто?
Аня тяжело вздохнула:
— Федя, на деле ты тоже был неправ. Если девушка сказала «нет», нельзя ходить за ней тенью. Это пугает и отталкивает.
В этот момент дверь коморки приоткрылась, и внутрь вошёл десятиклассник Гена. Он окинул заплаканного Федю довольным взглядом и прислонился плечом к косяку.
— Федя, ты чего разнылся? — начал он с притворным сочувствием. — Если она не понимает нормальных слов, возьми её штурмом, понял? Силой! Хватай, целуй, прижимай к себе, чтобы почувствовала, что ты настоящий мужик. Такие девки, как Настя, только этого и уважают. Словами ты её не возьмёшь, а вот если возьмёшь силой — сразу по-другому запоёт. Поверь мне.
Гена усмехнулся и добавил уже совсем тихо, почти шёпотом:
— Она же тебя за лоха держит. Покажи ей, кто здесь главный. Возьми то, что хочешь. По праву сильного.
Маша вскочила с табуретки:
— Гена, ты совсем сдурел?! Пошёл вон отсюда, дурак!
Гена только рассмеялся, поднял руки вверх и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Он когда-то сам получил от Насти жёсткий отказ и до сих пор носил в себе ядовитую обиду. Теперь у него появился идеальный инструмент для мести — большой, сильный, наивный и отчаянный Федя, который всё понимал буквально.
А Федя, с его детским восприятием мира и аутистической прямолинейностью, принял слова Гены всерьёз. В голове у него крепко засела страшная мысль: «Если словами не получается… нужно взять штурмом».
На следующий день у Феди окончательно «снесло башню». Он снова ходил за Настей тенью, умолял обратить на него внимание, протягивал букет, который она даже не смотрела. В какой-то момент, когда они оказались в относительно пустом коридоре, он не выдержал: резко шагнул вперёд, обнял её за плечи и насильно поцеловал в щёку.
Это стало последней каплей.
Настя вскрикнула, вырвалась и, красная от ярости, побежала в учительскую. Через несколько минут в коридоре появился её отец — капитан полиции Андрей Васильевич Коробов. Мускулистый, тяжёлый мужчина со шрамом на бритой голове, в чёрной обтягивающей майке, он выглядел так, будто только что вышел из спортзала или с задержания.
Увидев Федю, он сразу направился к нему тяжёлой походкой. Схватил за воротник клетчатой рубашки и рывком повернул к себе.
— Папа, это он! — истерично выкрикнула Настя, стоя чуть поодаль. — Он домогается меня, преследует везде! Угрожал мне ножом!
— Какой нож?! — в ужасе начал Федя. — Это неправда, я никогда…
— Ах ты тварь… — прорычал Андрей Васильевич. — За дочь мою!
Мощный кулак врезался Феде в челюсть. Удар был такой силы, что двухметрового парня отбросило назад, и он тяжело рухнул на пол коридора.
В этот момент в коридор вбежала Зоя Николаевна — кто-то успел её позвать. Увидев лежащего на полу внука и нависшего над ним разъярённого мужчину, она побледнела:
В этот момент в коридор вбежала Зоя Николаевна. Кто-то из учителей успел её позвать. Увидев внука, лежащего на полу, и нависшего над ним разъярённого мужчину, она побледнела как полотно.
— Федя!!! Бедный мой… — вскрикнула она, бросаясь к внуку.
Зоя Николаевна опустилась на колени рядом с ним, помогая ему приподняться, и гневно посмотрела вверх на Андрея Васильевича:
— Андрей Васильевич, вы что себе позволяете?! Кто вам дал право распускать руки в школе?!
Капитан полиции презрительно усмехнулся:
— А кто дал ему право преследовать мою дочь с ножом?! Кто вам, директору школы, дал право нанимать на работу этого сексуально озабоченного слабоумного?!
Зоя Николаевна медленно поднялась. В её глазах горел холодный, сдержанный гнев.
— Вы лично видели у него в руках нож? Или это Настя вам так сказала, а вы, не разобравшись, сразу поверили и бросились бить человека? Эх вы… «страж порядка» называется. Учитель права, как же.
Андрей Васильевич тяжело шагнул вперёд, нависая над маленькой, но не сломленной женщиной.
— Вы у меня все за это ответите, с треском с работы вылетите. Вас посадят, а Федю отправят в психбольницу. Да я его…
— Не смейте! — резко перебила его Зоя Николаевна, встав между ним и Федей. — Не смейте поднимать руку на моего внука. Здесь школа, а не ваше отделение. Если хотите — вызывайте полицию. Но бить лежачего я вам не позволю!
Тут прибежали девочки:
- Что, доигрался?! – насмешливо обратилась к сидящему на полу и утирающему разбитое лицо Феде.
- Настя, ты с ума сошла?! Как ты могла так Федю оклеветать?! Всё, после этого ты мне не подруга! Я знать тебя больше не желаю! — прокричала Аня.
- Андрей Васильевич, вы сумасшедший, это не Федю, а вас надо в психушку, в отделение для буйных! – воскликнула Аня уже менее громким тоном.
- Так, а ты не влезай в разговоры старших! – и на Аню накричала Зоя Николаевна, - иди лучше Феде помоги!
— Я вас предупреждала, Зоя Николаевна. Много раз предупреждала. А вы ничего не сделали, я уже не знала что делать, вот мне и пришлось! — с холодным торжеством произнесла Настя.
Зоя Николаевна выпрямилась во весь свой небольшой рост и посмотрела на девушку тяжёлым, пронизывающим взглядом:
— Я сделала всё, что могла, чтобы мой внук не получил ещё одну травму от таких, как ты. Пыталась тебе всё объяснить, воззвать тебя к пониманию, сочувствию, состраданию. А ты вместо того, чтобы просто сказать «нет» по-человечески, с сохранением уважения к человеку и с благодарностью за то что он хотел тебе сделать приятное, устроила настоящий травлю. И теперь ещё гордишься этим?
— Я защищалась! — резко ответила Настя.
— Защищалась? — горько усмехнулась Зоя Николаевна. — Ты просто растоптала сердце человека, которому и так тяжело жить в этом мире! А лгать про нож обязательно было для защиты?
— Докажите, что ножа не было! — выкрикнула Настя.
— Нет, Настя, — жёстко ответила Зоя Николаевна. — Это ты должна доказывать, что нож был. Так гласит закон.
Андрей Васильевич тяжело дышал от ярости:
— Даже если бы моя дочь ответила взаимностью вашему внуку, я был бы против их отношений! Мне не нужен зять с диагнозом!
Зоя Николаевна посмотрела на него с презрением и горечью:
— Бойтесь не того, как бы ваш зять не оказался с аутизмом, а того, как бы ваш зять не оказался альфонсом, извращенцем, брачным аферистом или домашним тираном, который будет поднимать на неё руку, пьянствовать и изменять. А такие люди, как Феденька, на такое просто не способны — они наивны, инфантильны и легко внушаемы. Наоборот, аутисты гораздо чаще нормальных людей становятся жертвами преступлений!
— Мне всё равно, — грубо бросил Андрей Васильевич.
— Вы такими речами и действиями не просто нарушаете права человека, а пропагандируете фашизм — учение о неполноценности определённых групп людей, оправдывание их дискриминации и истребления! Чем вы лучше Гитлера, который таких людей отправлял в газовые камеры ради «чистоты расы»?!
— Ты ещё смеешь его выгораживать, прошмандовка?! — рявкнул капитан.
Зоя Николаевна схватилась за голову, оскорблённая до глубины души:
— Андрей Васильевич, умерьте свой тон! И какое вы имеете право обращаться ко мне на «ты»?!
— Я обращусь к своим коллегам из участка, и вы все у меня попляшете!
— Ну, это мы сейчас посмотрим, кто из нас попляшет! — погрозила ему пальцем Зоя Николаевна.
Она резко развернулась и, цокая каблуками, быстро направилась в свой кабинет. Там она распечатала приказ и одной подписью уволила Андрея Васильевича Коробова с работы учителем права.
Был уволен он не за то, что избил Федю, и даже не за то, что нагрубил Зое Николаевне, своей начальнице. А за то, что его поведение никоим образом не соответствовало статусу учителя государственного права. Ведь такой учитель должен быть примером законопослушности и правопорядка, должен учить детей в том числе тому, в каких случаях избить своего обидчика является правомерной самообороной, а в каких — превышением дозволенной законом самообороны, влекущей уголовную ответственность.
Если бы отец Насти избил Федю в момент реального нападения с ножом, когда Насте действительно грозила опасность, и если нанесённый ущерб был меньше предотвращённого — это одно. Но так как не было факта, что нож вообще присутствовал, и Андрей Васильевич слепо поверил дочери на слово, не пытаясь даже разобраться, правду она говорит или сочиняет, а опасности уже не существовало — о правомерности самообороны не могло быть и речи.
— Идём, доченька, отсюда, — тихо, но жёстко сказал Андрей Васильевич, засовывая в барсетку только что прочитанный приказ об увольнении. — И я запрещаю тебе поддаваться на любые провокации этого недоумка. Если он решит совершить суицид из-за своей несчастной любви — ты в этом не виновата. Он сам такой ранимый.
Зоя Николаевна, стоя в коридоре, не сдержалась и крикнула им вдогонку:
— Скатертью дорога! Следующий шаг — я одной подписью исключу Настю из школы, если она ещё хоть раз обидит Федю! Раз она так хочет, чтобы он исчез из её жизни — я это легко устрою! А третий шаг — вас выгонят из полиции, когда узнают, какой беспредел вы сегодня здесь устроили!
Андрей Васильевич ничего не ответил. Только тяжело хлопнула входная дверь.
Тем временем, пока Зоя Николаевна ругалась с Настей и её отцом, Маша и Аня подбежали к Феде и помогли ему подняться с пола. Из разбитой губы текла кровь, нос быстро опухал.
Девочки осторожно повели его в медпункт. Как назло, медсестра уже ушла домой. Пришлось самим рыться в шкафах в поисках ваты, бинтов и зелёнки. Маша нашла перекись водорода, Аня — йод и пластырь. Федя сидел на кушетке, молча, с отсутствующим взглядом, пока девочки неловко обрабатывали ему рану.
Федя долго молчал, пока девочки возились с примочками и компрессами. Наконец он глухо спросил, не поднимая глаз и прижимая к разбитому носу бутылку со льдом:
— Скажите честно… я действительно такой страшный и ненормальный, что меня даже рядом с собой нельзя терпеть?
Маша замерла с ваткой в руке.
— Федя, нет. Ты не страшный. Ты добрый. Просто попал на очень плохого человека. А ещё ты плохо слышишь, чему тебя учили бабушка и я с Аней! Так что здесь Юля права была, ты сам доигрался!
— Федя! — как шипящая ракета, влетела в медпункт Зоя Николаевна. — Я строго-настрого запрещаю тебе подходить к Насте ближе, чем на десять метров!
Зоя Николаевна вдруг с ужасом поняла, что за все эти годы учила Федю труду, аккуратности, музыке, ремёслам — чему угодно, только не самому сложному: как принимать чужое «нет».
Федя снова поник головой.
— Я запрещаю это не потому, что одобряю поведение Насти и её отца, — быстро уточнила директриса, — а ради твоего же блага. Чтобы ты не влип в ещё большую беду. Кто знает, что у этих неадекватных людей в голове? Вдруг в следующий раз оружие применят… И давай ты наконец забудешь её. Хочешь, я оформлю тебе отпуск? Поезжай на месяц в Одессу, посмотришь училище, где будешь жить, когда поступишь.
— Я хочу с девушкой пойти на новогоднюю вечеринку… — тихо, но с болью произнёс Федя. — Вон, Жора Гайчур идёт с девушкой, а меня он травит и высмеивает именно потому, что Настя мне отказывает!
— Феденька, всё у тебя ещё будет, — ласково сказала Аня, аккуратно прикладывая холодный компресс к его разбитому носу.
— Когда?! — почти выкрикнул Федя. — Я хочу уже! Хочу встречаться с девушкой, любить и быть любимым!
Аня присела рядом и мягко заговорила:
— Федя, вот смотри. Если бы ты предложил встречаться мне, я бы тоже отказала — но только потому, что у меня уже есть парень. А так я бы тебя уважала. Говорила бы вежливо, извинительным тоном. Обязательно бы поблагодарила за такие красивые чувства и подчеркнула, что мне всё равно очень приятно внимание такого хорошего парня, просто я люблю другого и не брошу его, и сердцу не прикажешь.
Маша, которая всё это время молча слушала, тронула Зою Николаевну за руку:
— Идёмте, Зоя Николаевна, на пару слов.
В коридоре она тихо спросила:
— Скажите, вы не рассматривали вариант… снять Феде проститутку? Заплатить, чтобы она пошла с ним на новогоднюю вечеринку и… исполнила его желания?
Зоя Николаевна тяжело вздохнула:
— Рассматривала. Даже предлагала ему. Но он не хочет. Говорит, что хочет, чтобы его первой женщиной стала именно та, в которую он влюблён, а не случайная шлюха с трассы! Да и сами проститутки, даже за большие деньги, не хотят изображать настоящие романтические отношения — боятся, что их увидят бывшие клиенты.
Маша задумчиво кивнула:
— А как насчёт девушки, которая тоже с аутизмом? Чтобы два больных человека понимали, любили, и поддерживали друг друга…
— С одной стороны, ты права. С другой — нет. Федя не должен «знать своё место» и смиряться. Это я упустила момент и не занялась его проблемами раньше. И Настя должна была проявить снисхождение. А нам нужна не та, кто просто удовлетворит его половые потребности, а та, кто также будет учить его, поправлять, помогать становиться лучше. Научит вести себя достойно, не унижаться, адекватно реагировать на отказы, не комплекосовать иззза своей инвалидности, и уметь её компенсировать воспитанностью, услужливостью, уверенностью в себе и умением быть хорошим собеседником.
Маша немного помолчала, а потом решительно посмотрела на директрису:
— В таком случае, Зоя Николаевна… знайте: такая девушка у вас уже есть. Это я.
Зоя Николаевна удивлённо подняла брови:
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно. Я готова не просто быть с ним, а учить его, как себя вести с девушкой; не просто прощать все его огрехи – но и учить, как не допустить их больше в будущем. А также чтобы защищать от травли и пойти с ним на новогоднюю вечеринку, чтобы Настя, Юля, Гена и Жора позеленели от зависти.
Зоя Николаевна тут же влетела обратно в медпункт:
— Федя! Ты слышал?!
Маша вошла следом, села рядом с Федей на кушетку и мягко улыбнулась:
— Да, Федя. Давай я буду твоей девушкой. Давай я пойду с тобой на новогоднюю вечеринку.
- Ты?! – удивлённо, но с улыбкой, ответил Федя, - но ты не такая, как… Ты…
- Ах ты скотина неблагодарная! То есть, Настя должна с тобой встречаться, и плевать, что ты ей не нравишься, - а как нашлась девушка, которая согласна, ты смеешь перебирать?!
- Я не скотина! – с достоинством ответил Федя, - просто…
- Что «просто»?! Просто даже, если я не такая красивая, как Настя – если ты такого обо мне мнения – то знай, что гораздо главнее, чтобы твоя девушка была хорошим человеком и любила тебя также, как ты будешь любить её!
Аня, стоявшая рядом, не выдержала и воскликнула:
— Ну что ты стоишь таращишься?! Соглашайся скорее, пока Маша не передумала!
Федя посмотрел на Машу долгим взглядом, потом тихо, но твёрдо сказал:
— Я согласен.
Маша закатила глаза и шутливо толкнула его в плечо:
Она немного помолчала, а потом заговорила уже серьёзнее, но очень мягко, глядя Феде прямо в глаза:
— Феденька, послушай меня. Ты пока ещё не готов покорять сердца таких красивых и успешных девушек, как Настя. Это как с вождением машины: ты же не можешь сразу сесть за руль и выехать на шоссе. Сначала нужно учиться в автошколе. Не на гоночном спорткаре, а сначала на обычных простых учебных «Жигулях». И рядом обязательно будет сидеть инструктор, который будет тебя подбадривать, говорить, что у тебя всё получится, и следить, чтобы ты не наделал глупостей.
Маша улыбнулась и легонько сжала его руку:
— Вот я и буду для тебя и тренажёром, и инструктором одновременно. Буду, скажем так… «временно исполняющей обязанности» — ВрИО твоей девушки.
Зоя Николаевна, стоявшая в дверях, довольно улыбнулась:
— Маша, спасибо тебе огромное! Я тебе за это даром поставлю пятёрки по всем предметам, которые веду в твоём классе. А также дам денежное вознаграждение!
Маша решительно покачала головой:
— Нет, спасибо, Зоя Николаевна. Если я возьму деньги — это уже будет настоящая проституция. А я хочу приучить Федю к правильному пониманию: любовь — это не товар и не услуга. Её нельзя купить ни за деньги, ни за что-либо другое.
Она посмотрела на Федю и продолжила мягче:
— Лучше отдайте эти деньги ему. Пусть он сам научится меня развлекать, приглашать куда-то, придумывать свидания. А я буду его учить — чем можно впечатлить девушку, куда с ней можно сходить и как за ней ухаживать по-настоящему.
— А секс у нас будет? — набравшись смелости, спросил Федя, глядя на неё с надеждой.
Маша тихо засмеялась и лукаво прищурилась:
— Ого, какой быстрый! Конечно будет, не переживай. Но не сегодня и не завтра. Сначала мы с тобой будем ходить на нормальные свидания, как все нормальные пары. В ресторан, в кино… куда ты там Настю звал. А то сейчас ты у меня вон какой красавец — с синяком под глазом. Девушки в ресторанах такое не очень любят.
Федя улыбнулся разбитыми губами.
— А пока, — продолжила Маша, — давай ты меня просто проводишь до дома. Хочешь покатать свою девушку на мотоцикле?
— Ещё как хочу! — глаза у Феди загорелись.
— Тогда бери меня за руку, смелее! — она протянула ладонь. — Чего ты меня трогаешь, будто я горячая сковородка?
— Я боюсь… — честно признался он.
Маша наклонилась ближе и заговорщически прошептала:
— Федя, даже если ты меня случайно за грудь схватишь — я тебя бить не буду. Ну… максимум слегка стукну. А потом спокойно объясню, как надо трогать девушку, чтобы ей было приятно. Учиться будем, мой хороший.
Федя, осмелев, осторожно положил руку ей на грудь. Маша приподняла бровь:
— Ого, уже практикуемся? — она шутливо шлёпнула его по руке. — Но учти: за грудь и за попу — только когда мы одни и в очень романтичной обстановке. А за талию и за руку можно всегда. И даже нужно! Иначе я тебя в зоне «просто друзья» оставлю, понял?
— Понял, — засмеялся Федя, беря её за руку.
— Вот и молодец, — Маша довольно улыбнулась и крепче переплела их пальцы. — А теперь поехали кататься, мой дорогой байкер!
Федя сначала даже не поверил. Смотрел на Машу широко раскрытыми глазами, будто боялся, что ослышался или что она тоже прикалывается с него.
— Правда?.. — тихо спросил он.
— Правда, правда, — засмеялась Маша. — Только хватит уже смотреть на меня так, будто я инопланетянка.
Она первой взяла его за руку.
Большая, шершавая ладонь Феди дрогнула. За всю жизнь ни одна девушка сама не переплетала с ним пальцы.
Через несколько минут старый мотоцикл с хриплым рычанием выкатился со школьного двора.
Федя вёл осторожно — непривычно осторожно для себя. Боялся не ямы на дороге, а того, что Маша отпустит его талию.
Но она не отпускала.
Наоборот — когда они выехали за село, где ветер стал холоднее, Маша только крепче прижалась к его спине.
Федя чувствовал её дыхание через куртку и от этого совершенно терял способность думать. Они медленно ехали по вечернему селу. У магазинов ещё стояли люди, где-то лаяли собаки, из домов тянуло дымом и жареной картошкой. Несколько подростков удивлённо обернулись вслед мотоциклу. Жора Гайчур даже присвистнул, увидев Машу за спиной Феди. А Федя впервые за много месяцев не опустил глаза.
Возле её дома мотоцикл заглох не сразу. Федя ещё несколько секунд сидел молча, будто боялся, что вместе с тишиной закончится и этот вечер.
Маша слезла с мотоцикла, поправила волосы и неожиданно наклонилась к нему:
— Только давай без безумств, ладно?
— Без каких?
— Без «любви до гроба» через пять минут знакомства, — улыбнулась она. — Всё постепенно. И не забывай: я – ВрИО твоей девушки. А настоящая девушка будет у тебя в училище, когда ты туда поступишь.
Федя смущённо кивнул.
— Хорошо.
— И ещё… — Маша чуть помедлила. — Не сравнивай меня с Настей. Я — это я.
После этого она легко поцеловала его в щёку и побежала к калитке.
А Федя ещё долго сидел на мотоцикле посреди тёмной улицы, касаясь пальцами того места, где остался её поцелуй.
Через четыре дня они поехали на второе свидание — в придорожное кафе «У трассы», что стояло в трёх километрах от села по дороге на Николаев. Это было самое приличное место в округе: чистые скатерти, тусклые лампы и меню с фотографиями блюд.
Маша выглядела очень мило — в тёмно-синем платье и лёгкой куртке. Федя весь вечер старался: открыл перед ней дверь, отодвинул стул, старательно резал мясо мелкими кусочками, будто боялся, что она подавится. Разговаривали они легко. Маша рассказывала про свои планы после школы, про то, как хочет учиться на бухгалтера. Федя слушал, кивал и иногда неловко вставлял свои истории про обереги и мечту об Одесском училище искусств.
Когда принесли десерт — два шарика пломбира с вареньем, — Маша вдруг улыбнулась и сказала:
— Знаешь, ты совсем другой, когда не думаешь о Насте. Спокойный. И улыбка у тебя хорошая.
Федя покраснел и впервые за вечер посмотрел ей в глаза дольше обычного.
Третье свидание они решили провести в маленькой гостинице у трассы — той самой, где Федя когда-то работал два месяца на стройке. Номер был простым: две кровати, старый телевизор и запах свежего белья.
Когда Маша начала раздеваться, Федя вдруг почувствовал странное волнение, смешанное с… разочарованием. Он столько лет представлял этот момент — обнажённую девушку, как нечто волшебное, почти божественное. А когда Маша осталась совсем голой, он вдруг понял: перед ним просто обычная девушка. С обычным телом — мягким, немного полноватым в бёдрах, с маленькой родинкой на плече. Ничего ослепительного, ничего сверхъестественного. Никакой богини.
Это открытие одновременно и успокоило его, и слегка огорчило.
Маша заметила его растерянный взгляд и тихо засмеялась:
— Что, не такая красивая, как ожидал?
— Нет… то есть да… — совсем смутился Федя. — Просто… я думал, будет как в фильмах. А ты… обычная. Красивая, но обычная.
— Вот и хорошо, — мягко ответила она, подходя ближе. — Значит, не будешь меня на пьедестал ставить и потом разочаровываться. Иди ко мне.
То, что произошло дальше, было неловко, нежно и очень по-человечески. Федя был неуклюжим, слишком торопливым и одновременно очень осторожным. Маша терпеливо направляла его, иногда смеялась, иногда шептала ободряющие слова. Для него это стало не сказкой, а настоящим, тёплым, немного неумелым открытием другого человека.
Когда всё закончилось, он лежал, положив голову ей на грудь, и тихо сказал:
— Спасибо тебе… Я думал, это будет совсем по-другому.
— А как? — спросила Маша, перебирая его светлые волосы.
— Как чудо. А это… просто мы с тобой. И мне почему-то так даже больше нравится.
Маша улыбнулась в темноте и поцеловала его в макушку.
Федя лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел в потолок гостиничного номера. В комнате было тихо, только слышно, как где-то за окном по трассе проносятся редкие машины.
Внутри него творилось странное.
Он думал, что после этого почувствует себя настоящим мужчиной — сильным, победившим, наполненным. А вместо этого ощущал странную пустоту, смешанную с нежностью и лёгкой грустью.
Да, тело было довольным. Тепло разливалось по ногам, в груди ещё стучало сердце. Но где-то глубоко внутри сидело тихое разочарование. Всё произошло совсем не так, как он себе представлял долгие годы. Не было ни вспышки неземного света, ни ощущения, что он прикоснулся к чему-то священному. Была Маша — тёплая, немного вспотевшая, настоящая. Со своими вздохами, неловкими движениями, тихим смехом, когда у него что-то не получалось.
Он повернул голову и посмотрел на неё. Маша лежала рядом, прикрывшись простынёй, и спокойно гладила его по руке.
«Вот и всё, — подумал Федя. — Я уже не девственник. Я был с девушкой. По-настоящему».
Но вместо осознания своих прежних ошибок Феде в голову пришла неожиданная мысль: «А Настя… с ней было бы совсем по-другому?»
Эта мысль кольнула его остро и стыдно. Он тут же прогнал её, как мог. Маша была здесь. Маша была добра к нему. Маша не оттолкнула, не высмеяла, не убежала. Она терпеливо учила его, шептала, что всё хорошо, что он молодец.
Федя вдруг почувствовал огромную, почти болезненную благодарность. Он повернулся к ней, неловко обнял и уткнулся лицом в её плечо.
— Спасибо… — прошептал он хрипло. — Спасибо тебе, что ты есть.
Маша улыбнулась в темноте и погладила его по волосам.
— Не за что, Феденька. Это только начало.
А он лежал и думал, что впервые в жизни почувствовал себя не одиноким. Не «особенным», не «аутистом», не «дурачком». Просто — парнем, который только что был близок с девушкой. И пусть это было не идеально, не как в мечтах — но это было по-настоящему.
И от этого на душе становилось одновременно тепло и немного страшно.
Уже лёжа в постели и глядя в потолок, Маша тихо сказала:
— А в следующий раз, Федя, ты должен пригласить меня на свидание сам. В нашем обществе, хоть я и считаю это не совсем справедливым, принято, чтобы инициативу проявлял мужчина.
Федя повернулся к ней. Он собрался с духом и произнёс чуть дрожащим, но искренним голосом:
— Маша… Я приглашаю тебя на новогоднюю вечеринку в нашей школе.
Маша улыбнулась — тепло и по-настоящему радостно. Она повернулась к нему и легонько провела пальцами по его щеке:
— Спасибо, Федя. Я очень рада. Я с удовольствием пойду с тобой.
Федя улыбнулся в ответ, и в этот момент в его глазах мелькнула настоящая гордость. Впервые в жизни он сам, по собственной инициативе, пригласил девушку на свидание. И она согласилась.
Весь день 19 декабря, на праздник Святого Николая, Федя провёл в состоянии странного, нервного возбуждения. Он впервые в жизни готовился к новогодней вечеринке не как завхоз, а как парень, у которого есть девушка.
С утра Зоя Николаевна загнала его в свою квартиру и устроила настоящий «контрольный осмотр». Она заставила его надеть новую белую рубашку, которую сама купила ему в Николаеве, тёмные джинсы и чёрный пиджак, который слегка жал в плечах, но выглядел очень солидно. Федя долго стоял перед зеркалом, разглядывая себя с непривычным вниманием. Маша помогла ему завязать галстук и аккуратно уложила волосы фиксажем.
— Ты сегодня очень красивый, — тихо сказала она, поправляя ему воротник. — Правда.
Федя смущённо улыбнулся, но в глазах всё равно мелькала тревога. Он то и дело смотрел на свой телефон, будто ждал чего-то. В голове крутились мысли, которые он старательно пытался прогнать: «А вдруг Настя тоже придёт… А вдруг она увидит меня с Машей… А вдруг…»
Зоя Николаевна, заметив его состояние, строго сказала:
— Федя, сегодня ты идёшь с Машей. Только с Машей. Не ищи глазами других. Ты понял?
— Понял, ба… — тихо ответил он.
Перед выходом он долго стоял в своей коморке, держа в руках небольшой букетик, который собрал утром: несколько веточек бессмертника, лаванды и еловых лап. Пахло хвоей и зимой. Он нервно переминался с ноги на ногу, поправлял галстук, который снова съехал набок, и повторял про себя, как мантру: «Я иду с Машей. Маша хорошая. Я не должен думать о Насте».
Когда Маша пришла за ним в школу (в красивом тёмно-красном платье и с лёгкими локонами), Федя замер. Он впервые увидел её по-настоящему нарядной. Сердце стукнуло сильно и неровно.
— Ты… очень красивая, — выговорил он с трудом.
Маша улыбнулась и сама взяла его под руку.
— Пойдём, мой кавалер. Сегодня мы будем самой заметной парой на этой вечеринке.
Федя кивнул, но где-то в самой глубине груди всё ещё тихо ныла старая, не до конца зажившая рана. Он шёл на новогоднюю вечеринку с девушкой, которая согласилась быть с ним, а думал о той, которая его отвергла. Как в той песне группы «НЭНСИ», что слышалась из динамиков: «А я нашёл другую. Хоть не люблю, но целую… А когда я её обнимаю – всё равно о тебе вспоминаю».
И от этого ему было одновременно и радостно, и очень горько.
Он шёл на новогоднюю вечеринку с девушкой, которая согласилась быть с ним, а думал о той, которая его отвергла.
В зале, словно назло, из динамиков звучала строчка из старой песни группы «НЭНСИ», которую часто крутили по радио:
«А я нашёл другую… Хоть не люблю, но целую… А когда я её обнимаю — всё равно о тебе вспоминаю…»
И от этого на душе было одновременно и радостно, и очень-очень горько.
Вечеринка проходила в школьном спортзале. Во дворе уже переливались разноцветные гирлянды, а у главного входа стояла большая пушистая ёлка, которую нарядили ученики младших классов — кривовато, но от души. Из открытых дверей спортзала доносилась музыка, смех и запах мандаринов и хвои.
Федя шёл, держа Машу под руку. Она выглядела празднично и мило в своём тёмно-красном платье. А он то и дело ловил себя на том, что невольно ищет глазами среди толпы знакомую светлую косу.
За котельной, скрытые от взрослых глаз, Гена с Жорой и ещё несколько старшеклассников тайком курили те самые ментоловые сигареты. Когда Федя с Машей проходили мимо, Гена заметил их и ехидно усмехнулся, толкнув Жору локтем. В его взгляде читалось что-то недоброе, хищное.
Федя почувствовал этот взгляд спиной, но сделал вид, что не заметил. Он крепче сжал руку Маши и постарался улыбнуться ей.
— Красиво, правда? — спросила она.
— Красиво, — ответил он, хотя в этот момент ему было совсем не до гирлянд.
Внутри него боролись два человека. Один — благодарный и счастливый, что рядом с ним идёт девушка, которая не отталкивает его. А второй — всё ещё безнадёжно, болезненно влюблённый в ту, которая считала его недостойным даже простого разговора.
И этот второй человек никак не хотел замолкать.
За котельной Гена с Жорой и ещё парой пацанов стояли в густом табачном дыму. Когда мимо прошла пара — высокий Федя в чёрном пиджаке и Маша в красном платье под руку с ним, Гена чуть не поперхнулся дымом.
— Охренеть… — медленно выговорил он, провожая их взглядом. — Это что сейчас было?
Жора Гайчур тоже замер с сигаретой в зубах. На его лице появилось странное выражение — смесь удивления, ехидства и плохо скрытой зависти.
— У аутиста — Маша?! — наконец выдавил он. — Наша Маша? Которая с нами в классе учится? Серьёзно?
Гена сплюнул под ноги и нервно усмехнулся:
— Вот это поворот… Я думал, он будет всю жизнь за Настей бегать как придурок, а он, смотри-ка, уже с Машей ходит. И она ещё и под руку с ним идёт, как будто так и надо.
Жора покачал головой, не скрывая презрительной ухмылки:
— Да ладно… Маша всегда казалась нормальной девкой. Что она в этом дурачке нашла? Жалко ей его стало, что ли?
Гена долго молчал, глядя вслед удаляющейся паре. В его глазах загорелся недобрый огонёк. Он затянулся сигаретой так глубоко, что чуть не закашлялся, и тихо, почти про себя, сказал:
— Интересно… А Настя это уже видела?
Жора посмотрел на него с понимающей ухмылкой:
— Если ещё не видела — скоро увидит. Представляешь её рожу, когда она узнает, что «псих» уже с нашей одноклассницей на вечеринку пришёл?
Гена медленно улыбнулся — зло и расчётливо:
— Вот пусть и увидит. Может, тогда поймёт, что зря так с ним обошлась… Или, наоборот, ещё сильнее его возненавидит.
Он бросил окурок в снег и растёр его ботинком.
— Ладно. Пойдём внутрь. Надо будет потом с Федей… поболтать по душам.
Жора кивнул, и в его глазах тоже мелькнуло хищное предвкушение.
Новогодняя вечеринка уже была в самом разгаре, когда в спортзал вошла Настя. Она пришла одна. Специально. Высоко подняв голову и гордо расправив плечи, словно хотела всем показать: «Я здесь сама по себе».
На ней было красивое серебристое платье, волосы уложены в изящную причёску. Она выглядела потрясающе — и знала об этом. Несколько парней сразу проводили её взглядами.
Федя заметил её мгновенно. Всё тело напряглось, как струна. Маша, которая всё это время держала его за руку, тоже увидела Настю. И вместо того, чтобы сделать вид, что ничего не происходит, она вдруг лукаво улыбнулась, повернулась к Феде и громко, чтобы было слышно, сказала:
— А ну-ка, давай покажем Насте, как ты умеешь целоваться.
Не дожидаясь ответа, Маша обняла Федю за шею и поцеловала его — уверенно, демонстративно, но при этом нежно. Федя целовал её неуклюже, неуверенно, но Маша притворялась, что Федя настоящий ловелас для неё. Поцелуй длился несколько долгих секунд.
Настя, которая в этот момент проходила мимо, замерла на долю секунды. В её глазах мелькнуло неподдельное удивление, даже лёгкий шок. Но уже через мгновение она взяла себя в руки и сделала равнодушное лицо. Высокомерно вскинула подбородок и прошла дальше, будто ничего особенного не произошло.
Однако Федя успел заметить эту короткую вспышку в её глазах.
Позже, когда на сцену вышла Настя в красивом костюме Снегурочки, чтобы разыграть небольшую сценку с Дедом Морозом, Маша шепнула Феде:
— Я сейчас за лимонадом. Ты пока посиди.
Она встала и направилась к столу с напитками. По дороге её перехватила Зоя Николаевна.
— Маша, солнышко, спасибо тебе огромное, — тихо, но искренне сказала директриса, сжав её руку. — Ты даже не представляешь, что для него делаешь. Я так тебе благодарна…
Маша только улыбнулась и кивнула, после чего Зоя Николаевна, со сцены велев всем хорошо себя вести, ушла в учительскую.
А в этот момент к Феде, который остался сидеть один, подошли Гена и Жора. Они двигались с ленивой, хищной ухмылкой.
Гена хлопнул Федю по плечу и наклонился к нему почти заговорщически:
— Ну что, Федя? Видел, как Настя на тебя посмотрела? Аж побледнела. Завидует, сука.
Жора хихикнул и добавил:
— А ты молодец. С Машей ходишь, а сам всё равно на Настю пялишься. Мы же видим. Скажи честно — до сих пор её хочешь?
Гена понизил голос и почти прошептал:
— Если хочешь взять реванш… мы тебе поможем. Настя сейчас в раздевалке за сценой переодевается после выступления. Одна. Дверь не заперта. Можешь… поговорить с ней по-настоящему. Как мужчина.
Жора оскалился:
— Возьми её штурмом, Федя. Покажи ей, кто ты на самом деле.
Спортзал школы в этот вечер был разделён на две совершенно разные зоны, словно две половины одного праздника.
Большая часть зала, где обычно проходили уроки физкультуры старших классов, превратилась в главный праздничный зал. Под высоким потолком висели гирлянды и разноцветные шары. В дальнем конце стояла большая пушистая ёлка, украшенная самодельными игрушками и мишурой, под которой уже лежали подарки для младших школьников. Вдоль стены с окнами расставили длинные столы с угощениями: бутерброды, салаты в больших тазах, мандарины, сок и лимонад. У противоположной стены, возле старых волейбольных ворот, стоял стол диджея с большой колонкой и ноутбуком. Рядом выстроились шведские стенки, на которых тоже кое-где висели гирлянды. Пол был частично застелен старыми коврами, чтобы можно было танцевать.
Малая часть зала (бывший зал для младших классов) была отделена стеной. Здесь организовали импровизированную сцену — просто подняли помост из нескольких дубовых столов из кабинета труда и задрапировали его тканью, оградили с трёх сторон большим плакатом. Прямо перед сценой поставили несколько рядов стульев для зрителей. А за сценой, в самом дальнем углу, устроили импровизированную раздевалку для выступающих — туда повесили плотную штору, за которой стояли стулья, зеркало и вешалки с костюмами. Именно в эту раздевалку вела неприметная дверь, которую плохо было видно со стороны основного зала.
В воздухе пахло хвоей, мандаринами, сладкой ватой и немного — пылью от старых спортивных матов. Музыка из колонок то гремела весёлыми поп-хитами, то переходила на медленные лирические песни. Свет был приглушённый — основные лампы выключили, оставив только гирлянды и несколько цветных прожекторов.
Позже, когда на импровизированной сцене началось представление, на помост вышла Настя в образе Зимней Феи. На ней было красивое серебристо-голубое платье с блестящими узорами, имитирующими иней, светлые волосы были распущены и украшены искусственным снегом. В руке она держала тонкую волшебную палочку с мерцающим наконечником.
Она выглядела по-настоящему волшебно и очень красиво. Зал затих. Настя прочитала красивое лирическое стихотворение про зиму и новогодние чудеса, а потом разыграла небольшую сценку, «даря» школьникам «зимнее волшебство» — разбрасывая искусственный снег и маленькие подарки.
Федя не мог отвести от неё глаз. Даже Маша, сидевшая рядом, заметила, как он напрягся и слегка побледнел.
Пока Маша стояла в очереди за лимонадом и разговаривала с Зоей Николаевной, к Феде, который остался сидеть в одиночестве у стены, не спеша подошли Гена и Жора.
Гена широко улыбнулся и плюхнулся на стул рядом, положив руку Феде на плечо.
— Ну что, Федя, как дела? — начал он почти ласково. — Видел, как ты с Машей пришёл? Молодец, брат. Правда молодец. Только мы-то с Жорой знаем правду…
Жора наклонился ближе, ехидно ухмыляясь:
— Ты же до сих пор на Настю смотришь, как собака на кость. Мы же видим. Глаза горят, когда она мимо проходит.
Федя опустил взгляд и ничего не ответил.
Гена понизил голос, почти заговорщически:
— Слушай… Настя сейчас в малой раздевалке за сценой. Переодевается после своего выступления. Одна. Дверь не заперта. Мы только что оттуда.
Жора хихикнул:
— Она там почти голая стоит. Снимает костюм феи. Красивая, сука… Ты же хотел её? Ну так вот она — почти готова. Идеальный момент.
Гена сильнее сжал плечо Феди и заговорил ещё тише, горячо и убедительно:
— Это твой шанс, Федя. Ты столько времени страдал из-за неё. Она тебя унижала, обзывала, отца своего натравливала… А теперь ты можешь взять своё. Возьми её штурмом. Покажи ей, что ты настоящий мужик, а не тряпка, над которой можно издеваться. Она же тебя за лоха считает. А ты войдёшь, обнимешь, поцелуешь… и всё. Она сразу по-другому запоёт.
Жора добавил, оскалившись:
— Давай, Федя. Мы тебя прикроем. Если что — скажем, что ты просто пошёл воды попить. Никто не узнает. Это твой реванш, бро.
Гена посмотрел Феде прямо в глаза. В его взгляде была смесь насмешки, возбуждения и жестокой игры:
— Ну что? Пойдёшь? Или так и будешь всю жизнь смотреть на неё со стороны, как побитая собака?
Гена и Жора замолчали, выжидающе глядя на Федю. Их слова повисли в воздухе тяжёлым, приторным дымом.
В голове у Феди творилось настоящее безумие.
На одном плече, словно маленький ангел, стоял голос совести — тихий, дрожащий, очень похожий на голос бабушки:
«Федя, не надо… Это плохо. Маша тебе доверилась. Ты же не такой. Ты добрый…»
А на другом плече, ухмыляясь и размахивая красным хвостом, сидел дьявол — голос Гены, смешанный с его собственной болью и обидой:
«Да ладно тебе! Сколько можно быть тряпкой? Она тебя унижала, обзывала психом, её отец тебя избил при всех! А теперь она там почти голая… Это твой момент! Возьми реванш! Покажи ей, кто ты на самом деле!»
Федя почувствовал себя Дональдом Даком из старого мультика. Тем самым, где Дональд шёл в школу, а на плечах у него сидели ангел и чёрт. Ангел уговаривал идти учиться, а чёрт — прогулять и закурить сигарету.
И сейчас, как и Дональд в том мультике, Федя послушался чёрта.
Он медленно поднялся со стула. Ноги были ватными, в ушах шумело.
— Ладно… — едва слышно выговорил он. — Я… пойду.
Гена довольно оскалился и хлопнул его по спине:
— Вот это по-нашему! Давай, брат. Мы тебя прикроем.
Федя сделал первый шаг в сторону малой части зала, где за сценой находилась раздевалка. В голове всё ещё слабо пищал ангел, но его голос становился всё тише и тише, пока почти не исчез.
Он шёл, как в тумане. Забыв главное — чем закончилась та мультяшная история у Дональда Дака, и что потом было с чёртом.
Федя шёл как во сне. Ноги сами несли его за сцену, в малую часть спортзала. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В ушах шумело, а перед глазами всё слегка плыло.
Он отодвинул тяжёлую штору, которая отделяла импровизированную раздевалку.
Настя стояла спиной к нему. Она как раз снимала с себя серебристое платье феи. На ней оставались только тонкие кружевные трусики и бюстгальтер. Свет от единственной лампочки падал на её обнажённые плечи и длинные светлые волосы.
На секунду Федя замер.
В этот момент в его голове смешалось всё: месяцы боли, унижений, ночных слёз, нарисованных портретов, удары её отца и бесконечное, изматывающее «я люблю тебя».
— Настя… — хрипло выдохнул он.
Она резко обернулась. Глаза её расширились от ужаса.
— Ты… Что ты здесь делаешь?! Убирайся!!!
Федя сделал шаг вперёд. Дверь за ним тихо закрылась.
— Я… я не могу больше… — голос его дрожал. — Я так сильно тебя люблю… Ты даже не представляешь… Я всё для тебя готов был сделать…
Настя отступила назад, упёршись спиной в стену.
— Не подходи! Я сейчас закричу!
Но Федя уже не слышал. Он шагнул к ней, обхватил своими длинными руками и прижал к себе с отчаянной, почти болезненной силой.
— Я люблю тебя… — шептал он, задыхаясь. — Люблю… Люблю…
Это было не желание тела. Это была многомесячная, накопленная, изломанная любовь, которая наконец вырвалась наружу в самом уродливом и отчаянном своём проявлении.
Настя пыталась вырваться, била его кулаками по груди, но он почти не чувствовал ударов. В его сознании сейчас существовала только она — та, о которой он мечтал все эти месяцы.
Федя шагнул вперёд и обхватил Настю руками. Она попыталась вырваться, но он был намного сильнее.
— Пусти! Пусти меня, псих! — кричала она, отчаянно упираясь ладонями ему в грудь.
Но он уже ничего не слышал. В его голове шумело только одно: «Я люблю тебя. Я так долго тебя люблю…»
Он прижал её к стене, не понимая, что делает. Его движения были неловкими, грубыми, полными отчаяния и многомесячной боли. Настя плакала, вырывалась, умоляла остановиться — но её слова тонули в его тяжёлом, прерывистом дыхании.
Это длилось недолго. Но для Насти каждая секунда превратилась в кошмар.
Когда всё закончилось, Федя отпустил её и сделал шаг назад. Реальность начала возвращаться к нему обрывками. Он увидел заплаканное, перекошенное от ужаса и отвращения лицо Насти, её дрожащие руки, которыми она пыталась прикрыться.
В этот момент внутри него что-то надломилось.
«Что я наделал… — пронеслось в голове. — Что я только что сделал…»
Настя сползла по стене на пол, обхватив колени руками, и тихо, надрывно заплакала. Этот звук резал Федю острее любого ножа.
Он стоял перед ней, огромный, беспомощный и вдруг страшно одинокий. Только сейчас до него начало доходить, что он совершил. Не по любви. Не по праву сильного. А по слабости. По безумию своей неразделённой, больной любви.
— Настя… я… — голос его сорвался.
Она не ответила. Только посмотрела на него с таким ужасом и отвращением, какого он никогда раньше не видел.
Федя попятился назад. Руки дрожали. В груди было пусто и холодно. Ангел на плече, которого он так долго не слушал, теперь молчал. А дьявол тоже исчез.
Остался только он — и то страшное, что он только что сотворил.
В этот момент на пороге школы появился Андрей Васильевич Коробов.
Уволенный с работы, он пришёл в последний раз — забрать документы, личные вещи и получить в бухгалтерии положенные увольнительные. Шёл медленно, с сигаретой в зубах, злой и подавленный.
Но едва он вошёл в холл, как услышал отчаянные крики и плач своей дочери.
Андрей Васильевич замер. Сигарета выпала из пальцев и упала на пол.
А потом он побежал.
Он влетел в малую раздевалку за сценой и на мгновение окаменел от увиденного. Его дочь — обнажённая, дрожащая, с размазанной тушью — сидела на полу, пытаясь прикрыться изорванным полотенцем. Над ней стоял огромный Федя.
Ярость, которая обрушилась на Андрея Васильевича, была чудовищной.
— Ты… сука… — прорычал он.
Федя даже не успел ничего сказать.
Первый удар кулака пришёлся ему в лицо. Кровь брызнула из носа. Дальше последовали тяжёлые, яростные удары — в голову, в живот, по рёбрам. Федя рухнул на пол, а Андрей Васильевич продолжал избивать его ногами, не в силах остановиться.
— Я тебя убью! Я тебя на куски порву, мразь!
Настя кричала, пытаясь остановить отца, но он был в таком состоянии ярости, что почти ничего не слышал.
— Федя! Ах ты негодник! — влетела в раздевалку Зоя Николаевна, которую кто-то позвал.
Андрей Васильевич, тяжело дыша, повернулся к ней, глаза его были налиты кровью:
— Ваш внук не негодник, а особо опасный преступник! Вы у меня все с работы вылетите! Я теперь точно этого добьюсь! Приняли на работу извращенца! Ух я вас…
Он замахнулся, но ударить женщину всё-таки не решился.
В этот момент в раздевалку вбежали Маша, Аня, Юля, а следом за ними — почти весь класс.
Маша посмотрела на плачущую, полуобнажённую Настю и не сдержалась:
— Что, Настя, доигралась?! — бросила она с горькой злостью. — Я как в воду глядела, когда говорила, что твоё презрение к Феде, отношение к нему как к человеку второго сорта, по закону бумеранга тебе воздастся! Тьфу на тебя!
Настя заплакала ещё сильнее, закрыв лицо руками.
Маша повернулась к Феде, который начал подниматься с пола, и посмотрела на него с отвращением и болью:
— Федя… Федя… Что ж ты наделал? Я столько времени и сил на тебя потратила, а ты вот как меня отблагодарил? Скотина неблагодарная…
— Я любил её! — выкрикнул Федя дрожащим голосом. — Я не мог с этим ничего поделать! Не могу я без неё!
— Заткни уже свою пасть! — рявкнул Андрей Васильевич и с размаху пнул Федю ногой в голову. Тот снова тяжело рухнул на пол.
— Папа! — сквозь рыдания прохныкала Настя. — Зоя Николаевна тут ни при чём… Это Гена с Жорой подстрекали Федю. Я слышала… Я не верила, что это серьёзно и что он действительно так сделает!
— Что?! — процедил Андрей Васильевич сквозь зубы и резко развернулся к Гене и Жоре.
Те стояли бледные, с трясущимися коленями. Увидев взгляд отца Насти, они бросились бежать.
— А ну стоять, ублюдки! — заорал Андрей Васильевич и ринулся за ними.
Зоя Николаевна и остальные тоже побежали следом, пытаясь предотвратить новую драку.
Воспользовавшись всеобщей суматохой, Федя с трудом поднялся с пола. Лицо его было разбито в кровь. Он утёрся рукавом, выскочил через чёрный ход в сторону котельной, перемахнул через забор школы и, прыгая по чужим огородам, бросился бежать прочь от места преступления.
Федя бежал на окраину села, туда, где кончался асфальт и начиналась грунтовая дорога, уходящая в заснеженную степь. Сердце колотилось, в голове стоял звон. Он почти не чувствовал боли от разбитого лица — только странный, горький привкус во рту.
Добежав до дома Саши Шкуренко, он толкнул калитку и тяжело постучал в дверь. Саша открыл и отшатнулся от вида избитого друга.
— Федя?! Что с тобой произошло?!
Федя стоял на крыльце, тяжело дыша. На его разбитых губах ещё несколько секунд держалась странная, почти победная улыбка.
— У нас с Настей был секс… — сказал он, и в голосе прозвучала гордость. — Я её… взял.
Саша несколько мгновений молча смотрел на него.
— Что, так жёстко? — попытался он пошутить.
— Это её батя… — Федя вытер кровь с лица. — А я… я штурмом её взял. В раздевалке. Гена с Жорой посоветовали.
В этот момент внутри Феди что-то начало резко меняться.
Сначала пришла гордость — тёплая, пьянящая волна: «Я сделал это. Я наконец-то взял то, чего так долго хотел. Я не тряпка. Я мужчина».
Но уже через несколько секунд гордость начала трещать и рушиться. Перед глазами всплыло лицо Насти — заплаканное, перекошенное от ужаса и отвращения. Её дрожащие руки, пытающиеся прикрыть тело. Её крики. Её слёзы.
Гордость сменилась холодным, липким ужасом.
«Что я наделал… Боже, что я только что сделал…»
Федя почувствовал, как внутри всё обрывается. Ноги стали ватными. Ему вдруг стало страшно — по-настоящему страшно. Не от побоев, а от того, кем он только что стал.
Саша схватился за голову и покрутил пальцем у виска:
— Ты идиот… Ты полный мерзавец, Федя! Что ты наделал?! Это же изнасилование, ты понимаешь это или нет?!
Федя молчал. Гордость окончательно умерла. Остался только тяжёлый, давящий стыд и нарастающий, леденящий ужас от содеянного.
— Ладно… — Саша тяжело вздохнул. — Заходи. Спрячу тебя пока. Хотя после такого тебя прятать — последнее дело.

Они почти не выходили из дома. Играли на старой приставке, смотрели телевизор, ели борщ, который Сашина мама сварила перед отъездом на дачу. Саша спал в своей комнате, а Федя — в большой родительской кровати. По вечерам они почти не разговаривали. Саша несколько раз повторял одно и то же:
— Телефон выключи и не вздумай никому звонить. Полиция запросто может отследить, где он последний раз ловил сеть.
Федя послушно выключил телефон и молча кивал.
Утром третьего дня, когда декабрьское солнце ярко светило в окна, а с сосулек звонко капала талая вода, в дверь тяжело постучали.
— Открывайте! Полиция!
Саша подскочил как ужаленный. Лицо его мгновенно побледнело.
— Федя, под кровать! Быстро! — прошептал он, трясущимися руками поправляя одеяло.
Стук повторился, теперь уже гораздо сильнее:
— Открывайте! Полиция! У нас ордер на обыск! Если не откроете — будем ломать дверь!
Саша, с дрожью в коленях, подошёл к двери и открыл.
В дом сразу ворвались несколько человек в форме.
— Всем лежать! Работает полиция! На пол! Руки за голову!
Федю нашли почти сразу. Два крепких полицейских за ноги выволокли его из-под кровати родителей Саши. Он не сопротивлялся. Лежал на холодном полу, пока на него надевали наручники. Металл холодно щёлкнул на запястьях.
— Фёдор Семенченко, вы задержаны по подозрению в совершении изнасилования, — произнёс следователь официальным тоном.
Федя молчал. Он смотрел в потолок пустыми, красными глазами. Всё, что происходило сейчас, казалось ему каким-то далёким, чужим сном.
Саша стоял у стены, прижавшись к ней спиной, и смотрел на друга со смесью ужаса, гнева на Федю и жалости.
Конвоиры вывели Федю за калитку.
На улице уже собралась толпа соседей. Кто-то перешёптывался, кто-то молча смотрел исподлобья. У ворот стояли до смерти перепуганные родители Саши, несколько полицейских машин, автобус спецназа и тёмный автозак с зарешёченными окнами.
Чуть поодаль, тяжело дыша от ярости, стоял Андрей Васильевич с перекошенным от злости лицом.
Федя растерянно озирался по сторонам, будто до сих пор не мог поверить, что всё происходящее — не страшный сон.
Конвоир снял с него наручники и коротко приказал:
— В машину.
Федя сделал шаг к автозаку, и в этот момент Андрей Васильевич вдруг рванулся вперёд.
— Сволочь!..
Тяжёлый удар ногой пришёлся Феде в спину. Не удержавшись, он влетел внутрь кузова и ударился плечом о деревянную скамью.
Полицейские тут же оттащили Настиного отца назад, но тот ещё долго выкрикивал что-то хриплым, сорванным голосом.
Дверь с металлическим лязгом захлопнулась.
Внутри пахло сыростью, железом и старой грязью. Федя медленно поднялся с пола и, побледнев, несколько раз ударил ладонью в перегородку кабины:
— Куда вы меня везёте?..
Ответа не было.
Автозак тронулся не сразу. Снаружи ещё долго слышались голоса, хлопанье дверей и тяжёлые шаги.
Наконец задняя дверь снова открылась. Внутрь вошли полицейский, врач-психиатр в белом халате и двое бойцов спецназа, вооружённых до зубов.
— Успокойтесь, Фёдор Олегович, — устало сказал врач. — Сейчас вас доставят на допрос. Потом будет медицинская экспертиза.
Федя поднял на него растерянный взгляд:
— Зачем спецназ?..
Врач помедлил.
— Чтобы вы не попытались сбежать. И чтобы по дороге никто не попытался расправиться с вами, а то своим нападением на девочку вы нажили себе массу недоброжелателей!
После этих слов в автозаке снова стало тихо.
Спецназовец постучал в кабину водителя. Взревел мотор, и тяжёлая машина медленно покатилась по разбитой сельской дороге — сначала к районному отделению полиции, где Федю допросили, потом в суд, который заключил его под стражу.
Поздно ночью Федю отправили в изолятор временного содержания.
А на следующий день этапировали в Николаевское СИЗО…
ЭПИЛОГ
Федя
Прокурор запросил для Феди шесть лет лишения свободы. При этом он отдельно подчеркнул, что суд обязан учитывать смягчающие обстоятельства: отсутствие прежних судимостей, признание вины, раскаяние, психическое расстройство и эмоциональную незрелость подсудимого.
Настя, Андрей Васильевич и их адвокат были недовольны даже этим. Они требовали максимально строгого наказания.
Однако незадолго до вынесения приговора адвокат, нанятый Зоей Николаевной, добился повторной психиатрической экспертизы. Первая проводилась слишком поспешно — в ходе короткой беседы и нескольких тестов, тогда как закон требовал полноценного обследования в стационаре.
Новая комиссия врачей пришла к иному выводу: в момент преступления Федя не мог осознавать характер своих действий и контролировать их последствия.
Суд признал его невменяемым и вместо колонии направил на принудительное лечение в психиатрическую больницу закрытого типа.
Там Федя провёл больше года.
Когда его состояние стабилизировалось, и врачи признали, что он больше не представляет опасности для окружающих, Федю выписали под наблюдение районного психиатра.
Но домой он вернулся уже в совсем другой мир.
Село ещё долго жило той историей, расколовшись на два лагеря:
Одни жалели Федю и говорили, что его толкнули на преступление одиночество, травля и чужая жестокость.
Другие отвечали, что это не может оправдать сексуальное насилие, что Федя всё равно подонок и негодяй. И с каждым месяцем вторых становилось всё больше.
Работу Феде нигде не давали. Люди отворачивались при встрече, шептались за спиной, а некоторые открыто угрожали ему. Однажды Андрей Васильевич молча швырнул в него камнем возле магазина. Камень ударился о забор рядом с Фединой головой.
После этого Зоя Николаевна сама сказала:
— Тебе лучше уехать.
Так Федя оказался в Одессе.
Некоторое время он жил при монастыре, помогал в саду, убирал территорию, звонил в колокола перед службой. Там было тихо, и никто не задавал лишних вопросов.
По вечерам он часто сидел один возле старой монастырской стены и смотрел на море.
Именно там он познакомился с Соней — воспитанницей сиротского дома при монастыре.
Сначала они просто здоровались после службы. Потом начали разговаривать. Потом вместе работали в саду. Соня не боялась его, не считала его больным на голову, и не смотрела с жалостью. А Федя впервые в жизни учился разговаривать с человеком спокойно — не цепляясь, не требуя, не пытаясь «завоевать».
Рядом с ней ему впервые не хотелось брать любовь штурмом.
Через несколько лет они сняли небольшую квартиру на окраине города. Федя поступил в училище искусств на художественное отделение, увлёкся компьютерным дизайном и созданием сайтов.
О дальнейшей его судьбе ничего неизвестно.
________________________________________
Настя
После случившегося Настя ещё долго посещала психотерапевта. Ночные кошмары постепенно исчезли, но страх и чувство унижения остались.
Решение суда о принудительном лечении Феди её устроило. Главное — чтобы он исчез из её жизни.
Со временем Настя окончила педагогический институт, вышла замуж за своего однокурсника и переехала в другой город. Про Федю она старалась не вспоминать.
Но однажды, во время поездки в Одессу, они с мужем приехали на экскурсию в тот самый монастырь.
Федя работал в саду возле старых каменных стен. Увидев Настю, он сразу побледнел и опустил глаза.
Несколько секунд они молчали.
Потом Федя тихо сказал:
— Прости меня…
Он говорил сбивчиво, тяжело подбирая слова. Всё время просил прощения и тихо плакал. В его голосе больше не было ни прежней одержимости, ни злости — только усталость и стыд.
Настя долго смотрела на него. А потом спокойно ответила:
— Я давно тебя простила, я не держу на тебя зла, и даже мне стыдно за то, что я тебя тогда при всех унизила. Но видеть тебя всё равно не желаю.
После этого она ушла.
А Федя ещё долго стоял неподвижно среди старых монастырских стен, слушая, как шумит осеннее море за обрывом.