Нужда

В.П. Винник
Нужда
В начале тридцатых годов, прошлого века, по всему югу Сибири, в этом степном краю, в деревнях, опасались в полях недородов. Весна в 1931 году пришла ранняя, тёплая, снег сошёл быстро, лето было жаркое, практически без дождей, что повлекло за собой засуху. Земля на пашне потрескалась большими разломами, колоски пшеницы ещё не успели налиться и заблестеть золотым янтарём, как к середине лета было ясно, что надеяться на хороший урожай не придётся. Засуха стояла до конца августа. В тех местах, где поля подпирали особняки ракит, с весны сумевшие хоть немного запастись влагой от талых вод, там случалось местами видеть низкорослые золотистые колосья, стоявшие на полях беспорядочно небольшими пятнами. В селе Новосанжаровка, как и повсюду в степи, люди опасались голода. Говорили о том, что со времён прибытия в эти места на поселение, не помнили они такого неурожайного года. Подходила осенняя страда, а убирать урожай практически нечего, жалкие хлебные островки с горстками колосьев разбросаны по полям. Люди стали с тревогой думать, как пережить зиму, когда им придется есть хлеб из лебеды и мякины, с добавлением пригоршни размолотой пшеницы. Охали и вздыхали хлеборобы, в их привычных уже ко всему глазах, усталых и выцветших, гнездилась тоска и тревога. Они болели – болью земли, которая лежала вокруг в покорном бессилии. Ничего нет ужаснее для хлебороба, чем сознание своей полной беспомощности перед проказами природы. С паническими воплями, предчувствуя скорую беду, кружилось над полями воронье.
Тревожно на душе стало у председателя Новосанжаровского колхоза «Авангард» Петра Николаевича Рыбалко. Много не ясно было ему, как будут при таком урожае сдавать хлебозаготовки государству. Но зато он хорошо понимал, что селяне будут тайком по ночам на полях стричь бараньими ножницами уцелевшие от засухи колосья пшеницы. Потому как не надеются, что удастся им получить это зерно на трудодни, которое последние деньки дозревает под строгим наблюдением объездчиков. А, что удастся сохранить на полях, все равно наполовину раскрадут при молотьбе. Никому же не хочется пухнуть всю зиму с голоду. Хотя, чисто по-человечески понимал и то, что украденное зерно спасет многие семьи от голодной смерти. Конечно он понимал и то, да собственно это каждому мужчине на селе было ясно, что надо кормить в городах рабочий класс, без которого не то, чтобы машин для облегчения труда, или, скажем, ситца, но даже гвоздя не будет в их хозяйстве. Поэтому надо давать рабочим хлеб, иначе не построить ни заводов, ни фабрик. Но все же понимал и то, что нельзя разорять село. Разве можно вести огромное хозяйство, не заботясь о завтрашнем дне. Не понимал он только одного, что у власти районов и областей стояли люди, которые готовы были пожертвовать крестьянином, чтобы дать план хлебозаготовок, вовремя отчитаться перед центром и тем самым «сеяли» беду, вызывали недовольство в народе, ослабляли колхозы, разоряли села.
- «Нужно навести порядок в обложении колхозов хлебозаготовками. Ведь когда создавали колхозы, с больших трибун говорили разумные слова, о том, что хозяйство на селе следует вести на основе материальной заинтересованности селян, и на экономической основе, а не только «выезжать» на одном голом энтузиазме», - рассуждал председатель. Он знал, что многие шли в колхоз не с радостью, а с надеждой на лучшее. А получается так, что не только хлеб, но и надежду на лучшее у них забрали.
Возвращался председатель с работы домой в свою хату всегда поздно, каждый раз отягощенный тревожными чувствами. Он мысленно прикидывал сколько на селе разорили крепких дворов – раскулачили зря. Понапрасну сорвали этих людей с насиженных гнезд и упрятали куда-то на край света. Сколько пораненных вышло сердец хлеборобов, с этой коллективизацией.
Причисляли к кулакам, просто хозяйственных мужиков. Его отец, Николай Николаевич, имевший крепкое единоличное хозяйство, добровольно покинул эти места, потому как оба его сыночка подались в свое время в коммунисты и ратовали за коллективный труд на селе. Ну не воевать же ему с собственными детьми. Уехал подальше от греха…
Перед уборкой урожая, прибыли посланцы из райкома и милиции. В сельсовете собрали актив села: работников сельсовета, правление колхоза. Пригласили и комсомольскую ячейку, чтобы организовать на время уборки ночные патрули на полях, спасая зерно от краж. Началась уборка. Посланцы райкома не отлучались из села, пока шла на зернотоку молотьба.
Добросовестно эти псы исполняли наказ районного руководства. Росла с каждым днем цифра, обозначающая тонны хлебосдачи государству и вместе с тем таяла у колхозников надежда получить что-нибудь из заработанного за трудодни. Начальники, начиная от райкомов до кремлевских чинуш почему-то забывали, или не хотели знать, что крестьяне – тоже государство, что колхозникам необходимы результаты своего труда для того чтобы просто выживать и что колхозу нужен тот же семенной фонд для урожая в следующем году. В следующем году ведь тоже потребуется хлеб…
В убогих крестьянских усадьбах, всегда была нужда, во все времена, и в добрые и в худые годы. Тут хлеба никогда не было в достатке. Потому как никто при любом правительстве, обстоятельно не занимались сёлами, вникая в их жизнь и не искали причин их жалкого существования. Так уж повелось издавна, что нужда и голод были частыми гостями в крестьянских усадьбах. В первые годы переселения (Столыпинская реформа) ещё кое-как можно было прокормиться. Но пришла война, затем Гражданская и нужда стала постоянной попутчицей хлебороба...
Председатель утром объехал все дворы, чтобы убедиться, все ли вышли на работу, а затем завернул к конторе сельсовета. В сельсовете застал одного секретаря, Степана Писарева. Он ему сказал, чтобы сегодня в ночь не посылал в дозор на поля молодёжь-комсомольцев. Сам объедет уже убранные поля и посмотрит, что ещё осталось убрать. Ближе к сумеркам выехал он на своей двуколке по дороге ведущей к дальним от села полям.
Дул по осеннему прохладный ветерок, под которым качались и по-воровски перешёптывались кусты бурьяна на межах. В вышине плыла скрытая ровными облаками холодная луна.
Вечер был холодным и он ощущал в груди что-то тревожное-давящее. Беспокойно на сердце стало у председателя. Доехав до дальних полей, ещё не сжатых, остановил лошадь и настороженно глянул вдаль. На поле то поднимались, то опускались тёмные фигуры женщин. Эти женщины срезали колосья от стеблей. Он привстал и даже в порыве гнева ухватился за кнут от негодования, но тут же осёкся. Что-то уж больно невыразимо трагичное было в этом сборе колосьев, в этих молчаливых фигурах ходивших по полю, из которых будто вынули слова и души. От нужды, горем заколдованы женщины - этим сбором колосьев.
- "Может несколько принесённых женщинами в дом пригоршней зерна, спасут их детей от голодной смерти, - рассуждал председатель перед глазами которого стояла пшеничное поле, - и ради спасения детей, не грех стащить отсюда немного колосьев зерна".
Секретарь совета, толковал ему, что женщины приходят сюда уже которую ночь и стригут колосья, не подряд стригут, а выборочно, чтобы не бросалась в глаза объездчикам их потрава. А теперь он сам убедился в этом.
-"А что если и мне обобрать в эту ночь несколько колосьев"- подумал председатель, и до того размечтался, что почувствовал вкус свежей лепёшки во рту. Вот только воровать ему ещё не приходилось. Дело это для него непривычное,- и то сказать, разве это кража, если эти поля, плоды твоего труда, пусть и коллективного. У меня ведь тоже дома дети, день и ночь есть просят. А впереди ещё зима- зима голодная. Нет у меня выбора! Придется и мне малость обокрасть плоды общего труда, чтобы выжить. Потому как я спасаясь от голодной смерти, ещё пригожусь тому же рабочему в городе на следующий год, добывая тяжким крестьянским трудом для себя и его-хлеб.
Небольшой урожай собрали колхозники. Уже заканчивалась молотьба хлеба, А план поставок государству зерна не был ещё выполнен. Люди возвращались с работы угрюмые, некоторые с опаской смотрели по сторонам, ощущая в своих карманах и торбах -  сидорах приносившие в них на работу себе скудный обед, тягость, тайком прихваченного с тока зерна. Ничего нет страшнее для крестьянина, чем беспомощность перед угрозой голодной зимы. С приходом этой осени, голодный дух стал витать над крестьянскими хатами из-за тревоги на душе сельчан с нехваткой продуктов и кормов, чтобы пережить зиму.
Вернулся председатель с поля за полночь. Тихо ступая вошёл в горницу и поставил на стол торбу с колосьями, рядом с коптивший керосиновой лампой. На скрип двери, вышла из светёлки жена и на её вопрос, будет ли он вечерять, махнул молча рукой. Затем на лавку бросил какое-то рядно (самотканная ткань) и молча улёгся отдыхать.
Скверно было у него на душе : "обокрал своих... ладно женщины, их понять можно, но ты ведь председатель... законная власть",- укорял сам себя. Что ему думалось и снилось в эту злополучную ночь - неизвестно. Только на утро, бодро поднявшись, хлебнув несколько раз что-то из чугунка, стоявшего на плите, вышел во двор. Оглядевшись вокруг, бодро зашагал к колхозной конторе, на ходу соображая, что ему дальше делать.