Выбракованные

             Существует интересная интерпретация Библейской истории изгнания из рая Адама и Евы, достоинство её в том, что она прекрасно отражает как сущность первородного греха, так и сущность той инфернальной силы, которая этот грех спровоцировала.
 
             Змей, как воплощение той самой инфернальной силы, которая искусила Еву и надоумила её сорвать запретный плод с древа познания добра и зла, в соответствии с этой версией, был метафорическим выражением самой обычной «кальсонной гадюки». Ева, заинтересовавшаяся данным объектом, заинтересовала им также и его обладателя Адама, и дело закончилось взаимным телесным познанием. Такой вид познания Истины рассматривался Создателем как низкий, Ему же было нужно от первых людей Познание более высокого порядка, что сложнее и требует большого напряжения духа. Он желал проверить саму возможность такого напряжения, но, как оказалось, напрягать дух Его детища не успели даже попробовать, змей оказался проворнее и быстро сумел их соблазнить другим, весёлым делом. К слову сказать, сама такая возможность Богом тоже была предусмотрена – у людей должен был быть выбор в путях познания.
 
             В общем эксперимент с людьми не удался, образцы пришлось выбраковать и устранить из идеальной лаборатории под названием Рай.
Оставим пока в стороне интересный вопрос о том, появились ли там другие насельники (и каким образом их пыталась искусить инфернальная сила), и проследим за судьбой «выбракованных».

              Бог всё же оставил им возможность задуманного изначально высокого познавательного напряжения духа, но «выбракованные» им почти не пользовались, они обходились в основном тем самым телесным познанием. Эти два вида познания вообще плохо уживались между собой, к тому же телесное познание, как оказалось, влекло за собою последствия в виде умножения человеческого рода, что изрядно усложняло человеку жизнь, которая в основном превратилась в поиски пропитания. Впрочем, умножение человеческого рода было Богу угодно, потому что теоретически каждая новая человеческая особь имела возможность заняться настоящим Познанием.

              Однако в борьбе за пропитание люди вели себя всё отвратительнее, как известно, с самого начала не брезговали братоубийством, а в своей «телесно-познавательной деятельности» не брезговали разнообразными извращениями. Разгневавшись в очередной раз на своё расплодившееся неудачное детище и наслав на него Великий потоп, Господь Бог всё же оградил от него некоторых достойных людей в виде праведника Ноя и его семьи. После окончания потопа Ною было торжественно сказано: «Плодитесь и размножайтесь», и было обещано впредь не расправляться с человечеством так жестоко, символом чего стала радуга (о том, как человечество, вновь начавшее проказничать, впоследствии распорядилось этим символом, лучше не вспоминать).

              Идея Господа Бога, всё же до конца не отрёкшегося от своего творения, возможно, состояла в том, чтобы поставить Себе на службу последствия первородного греха. Через страдания, вызванные постоянной угрозой голода и другими тяготами существования, ужасами взаимной грызни и осознанием своей бренности и тленности, люди должны были озадачиться смыслом своего бытия и хотя бы немного поднапрячься духом и заняться настоящим Познанием.
Кое-что иногда получалось из этой идеи, но не слишком убедительно, потому что инфернальная сила продолжала искушать людей телесными радостями и все быстро устремились преимущественно к телесному (ну, разве что ещё и социальному) благополучию, а про Познание с большой буквы как-то и забыли. «Выбракованные» - что с них возьмёшь…
 
               Но всё же иногда бывали исключения.
………………………………………………………………………………

               Меня зовут Иван, мне 39 лет. В этом году как-то один за другим ушли из жизни мои бабушка и дедушка, им было уже по 90 лет, и смерть их для семьи не стала трагедией, мама, конечно, сильно переживала этот уход практически одновременно обоих родителей, но всё это произошло как-то так естественно, тем более оба они в последний год много об этом говорили, а бабушка часто ходила в церковь, приводила в порядок своё имущество и свои документы – в общем, они готовились к убытию в иные миры. Бабушка кое-чего пописывала, даже иногда издавала свои сочинения, хотя их мало кто читал. От бабушки остался большой электронный архив, который мама попросила разобрать меня: посмотреть, нет ли чего интересного, что можно было бы ещё опубликовать в память о бабушке. Я тогда усомнился, что смогу это сделать. И вообще, почему я, а не брат, например? Потому что у меня на данный момент семьи нет, что ли? Ну ладно, раз мама попросила, посмотрю.

………………………………………………………………………………

               Современный интеллектуальный алгоритм быстро профильтровал всю информацию, организовал её тематически и составил короткие конспекты по каждому из текстов. Там, наверное, было немало интересного, но Иван вообще тогда с книгами не дружил, в детстве им с братом дедушка читал вслух, потом дедушка с бабушкой бились, чтоб дети сами читали, да Иван в итоге только школьную программу с грехом пополам одолел и всё. Не читатель Иван был. Конспекты, что выдал алгоритм, пробежал глазами, но мало что понял. Решил визуализировать содержание, благо современные цифровые технологии середины XXI века это позволяли – на экране компьютера быстро стали появляться изображения: какие-то лица, горы, ледники, виды нашего города столетней давности, такие же давние виды дачных пригородов и деревень, особняков стиля модерн и деревенских изб. Часто в демонстрацию изображений вклинивалась чёрная надпись «Тревожный контент!» Это означало, что искусственный алгоритм счёл содержание текстов по каким-то причинам неправомерным для визуализации, грозящим нанести ущерб общественному благополучию. Иван уже привык к этой бдительности охраняющего от дурных эмоций алгоритма и не выражал своего неудовольствия. На экране мелькали многочисленные незнакомые лица, в которые он даже не вглядывался, да и что вообще ему могло быть там знакомым в той бабушкиной жизни, с её, бабушкиными, дедушками, бабушками и прабабушками.
Но вдруг среди лиц мелькнуло что-то знакомое.

               Иван даже не сразу понял, что смотрит на самого себя, юного, в возрасте своего сегодняшнего сына. Он автоматически перелистнул страницу, но, почувствовав какое-то внутреннее недоумение, быстро вернулся к ней. На старой чёрно-белой фотографии был подросток лет тринадцати-четырнадцати, лопоухий, со светлой чёлкой набок и удивительно знакомыми чертами лица. Если бы не потёртое драповое пальто, бревенчатая стена, на фоне которой стоял подросток, и окружающие его люди явно из далёкого прошлого, Иван бы подумал, что это его собственная детская фотография. Но это был не Иван, а писатель Владимир Тендряков в отрочестве. Как оказалось, он был известным писателем второй половины XX века. Иван и не знал про такого. Ну не знал и не знал, мало ли чего ему было неизвестно в этой жизни. Жил и жил он себе спокойно и честно. Занимался дистанционно своими продажами в интернете, прилично зарабатывал, иногда, хотя и редко встречался со своим сыном от неудачного брака, в свободное время зависал всё в том же интернете или смотрел фильмы, с друзьями иногда встречался, женщины у него бывали. Но и родителей постаревших не забывал, навещал часто, помогал, если что надо, особенно летом на даче. А читать не читал, а зачем вообще?  Почему он должен был знать, кто такой Владимир Тендряков?

               Вроде бы он и забыл про это, стал смотреть другие документы, потом вообще занялся другими делами. Но что-то Ивана явно зацепило, и засверлило, причём, чем дальше, тем сильнее. Он всё думал: если бывают двойники по внешности, то не может быть, чтобы у них не было хоть какого-нибудь внутреннего сходства, даже если они не связаны родством.

               С помощью всё того же искусственного алгоритма Иван ознакомился с информацией о двойниках, алгоритм собрал все публикации по теме, проанализировал их и выдал наиболее значимые и интересные факты по теме. Так, например, выяснилось, что часто почти идентичные по внешности люди, будучи из разных стран, не связанные родством, обнаруживают удивительное сходство во взглядах, в привычках и даже в судьбе. Найти сходство с судьбой бывшего фронтовика далёкой, так называемой «Великой отечественной» войны Владимира Тендрякова, на чью долю выпали многие тяжкие испытания сороковых и пятидесятых годов ХХ века, Ивану не удалось. Разве что зацепила фраза из биографии «В детстве он мечтал стать художником». Иван тоже в детстве несколько лет учился в художественной школе, правда, нельзя сказать, что он «мечтал стать художником», да может, и Тендряков не мечтал, просто так написали. А больше сходства в своей и Тендряковской биографии не нашёл.

               Значит, если всё ещё интересно и хочется что-то понять в этом фантастическом сходстве двух фотографий, идём по текстам. Сказано – сделано – Иван открыл на компьютере соответствующую программу, визуализирующую вербальный текст, и заложил в неё все найденные им тексты литературных произведений Тендрякова. Вышли какие-то чёрно-белые изображения конфликтующих подростков, а потом сплошь черные надписи, информирующие о тревожном контенте. Значит, увидеть что писал Тендряков, не удастся. Не читать же сами книги – мысль эта показалась Ивану абсурдной.

               Послышался звук открываемой ключом двери, и в квартиру вошла Марина, с которой Иван жил последние полгода. У неё был свой ключ. Марина была симпатичная светловолосая молодая женщина, покладистая и с лёгким характером, работала она офис-менеджером в какой-то фирме и большую часть дня проводила на работе, что Ивана вполне устраивало. Марина заказала пиццу и каких-то салатов в ближайшей к дому службе доставки, и скоро они сели ужинать. Марина щебетала о своих мелких проблемах с начальником, Иван глядел на её лицо, машинально поддакивая, и думал, что таких лиц вообще-то пруд-пруди, и где-нибудь наверняка бродит полный двойник Марины, или, лучше сказать «двойница». И если она, эта «двойница» такая же лёгкая симпатичная щебетушка, то в чём, собственно, разница, если придётся одну щебетушку заменить на другую. Потом вдруг подумалось, что и он далеко не уникален. А вдруг и Марине придёт в голову мысль, что его, Ивана, легко заменить на кого-нибудь другого, похожего? Тоже возможно.

               Иван не привык задумываться о серьёзных вопросах, и сейчас бы не задумался, если бы не эта странная история с двойником на фотографии. Странная, потому что он никак не мог от неё отделаться, засела в мозгу каким-то морком, и всё. Вероятно, под влияния морока он неожиданно стал думать про любовь. А любит ли его Марина? А он её? Вот, допустим, она уйдёт, а на её место через некоторое время придёт другая «щебетушка»? Этот вопрос оказался слишком сложен, Иван решил, что вопрос о любви к родителям будет попроще. Но это оказалось ещё неразрешимее, потому что если с Мариной вопрос любви вполне конкретен и регулярно решается «материально-физически», то с родителями-то в чём конкретика? В том, что раньше они ему деньжат подбрасывали, а теперь он иной раз порадует своих пенсионеров? Всё это было как-то примитивно и мало что объясняло. А сына своего четырнадцатилетнего он любит? Любить своих детей – значит подбрасывать им деньжат. Понятно. Ну, ладно, пусть пока такое объяснение.

               Пошли в гостиную смотреть фильм. У них был 3D кинотеатр, создававший полноценный эффект присутствия в пространстве картины. Отправили запрос искусственному алгоритму, надели шлемы и перчатки и начали смотреть фильм про сафари в джунглях, где им была отведена сначала роль охотников, а потом роль удава и гиены. Гиена Марина по сценарию грызла какую-то падаль, а удав Иван должен был броситься на одного из охотников, отдыхавших под деревом, и начать его душить. В какой-то момент Ивану стало тошно, он сбросил шлем и перчатки и отправился в спать. Снилась ему всё та же гиена Марина, грызущая падаль и он сам, чувствующий невыразимую скованность и безысходность в своем длинном, без рук, без ног гладком и гибком теле, толстой верёвкой затаившемся на дереве в ожидании жертвы. С этим глубоким и тяжёлым чувством он и проснулся.

………………………………………………………………………………

                Иван сидел в спальне перед компьютером и искал тексты писателя Тендрякова. Ощущение странной безысходности, не покидавшее его в последние дни заставило его решиться на чтение. Решил начать с небольшого рассказа «Хлеб для собаки». Рассказ начинался так:

                «У прокопченного, крашенного казенной охрой вокзального здания, за
                вылущенным заборчиком — сквозной березовый скверик. В нем прямо
                на утоптанных дорожках, на корнях, на уцелевшей пыльной травке
                валялись те, кого уже не считали людьми»…
                «Одни из них — скелеты, обтянутые темной, морщинистой, казалось,
                шуршащей кожей, скелеты с огромными, кротко горящими глазами.
                Другие, наоборот, туго раздуты — вот-вот лопнет посиневшая от
                натяжения кожа, телеса колышутся, ноги похожи на подушки,
                пристроченные грязные пальцы прячутся за наплывами белой мякоти.
                И вели они себя сейчас тоже не как люди.
                Кто-то задумчиво грыз кору на березовом стволе и взирал в
                пространство тлеющими, нечеловечьи широкими глазами.
                Кто-то, лежа в пыли, источая от своего полуистлевшего тряпья
                кислый смрад, брезгливо вытирал пальцы с такой энергией и
                упрямством, что, казалось, готов был счистить с них и кожу.
                Кто-то расплылся на земле студнем, не шевелился, а только
                клекотал и булькал нутром, словно кипящий титан.
                А кто-то уныло запихивал в рот пристанционный мусорок с земли…
                Больше всего походили на людей те, кто уже успел помереть. Эти
                покойно лежали — спали».
                Взрослые обходили скверик. Только по перрону вдоль низенькой
                оградки бродил по долгу службы начальник станции в новенькой
                форменной фуражке с кричаще красным верхом. У него было оплывшее,
                свинцовое лицо, он глядел себе под ноги и молчал.

                У Ивана спазматически перехватило горло. Это люди, «кого уже не считали людьми», потому что они умирали от голода, «выбракованные» из человеческого общества люди… Каким-то внутренним чувством он вдруг сразу понял, что такое придумать было невозможно, что Тендряков писал о том, что когда-то видел сам. Но разве такое вообще могло быть?! И не когда-то в далёкой доисторической древности, когда люди отчаянно боролись за выживание с самой природой, а всего лишь в прошлом веке, когда люди уже строили машины, поезда и даже самолёты, засевали рожью и пшеницей огромные поля, использовали удобрения и собирали урожай… Иван, конечно, из курса истории, которую когда-то учил в школе, знал о голоде тридцатых годов ХХ века, знал про то, что в Ленинграде была блокада. Но само слово «голод» как-то воспринималось отвлечённо и ни с каким конкретными образами не связывалось, разве что с приятным предвкушением похода с Мариной или с кем-нибудь ещё в ресторан или к родителям на обед. Голод – это просто когда проголодался и собираешься вкусно поесть. И всё.

                Иван всё же нашёл в себе силы дочитать рассказ до конца. Потом нашёл в интернете исторические документальные источники о голоде в Поволжье в начале двадцатых годов, о коллективизации и раскулачивании и последующем голоде в средней России и на Украине начала тридцатых, о голоде в блокадном Ленинграде. Найти на эту тему фотографии тех лет ему не удалось, поскольку искусственный интеллект стабильно блокировал эти, как Иван догадывался, страшные изображения. Оставался только текст, и он лихорадочно искал информацию, жадно читал и читал, напоминая сам себе наркомана. Когда он оторвался от экрана компьютера, оказалось, что прошло несколько часов.
 
                Иван бесцельно, ни о чём не думая, походил по квартире, посмотрел в окно. За окном уже смеркалось – по широкому проспекту медленно текла автомобильная, сияющая огнями река. Ему вдруг пришло в голову, что в каждом из этих автомобилей сидят один или несколько человек, сотни, тысячи людей, они разговаривают о насущном, слушают музыку, смеются. И никто из них, ни один, не думает сейчас о том, что такое голод, и даже не знает, что это такое. А тот мальчишка с фотографии более чем столетней давности знает, видел и написал об этом, чтобы читали и знали другие. Но другие сейчас не хотят знать, и в этом им помогает даже искусственный интеллект, предупреждая о тревожном контенте. А Иван теперь знает. Потому что он и есть тот самый мальчишка с чубом с фотографии, просто родившийся лет на сто позже, но разве это что-то меняет?

                Иван вдруг перестал понимать, что с собой делать и как жить дальше. Он прошёлся по комнате, подошёл к зеркалу – и  увидел себя, того самого себя, который видел своими глазами то самое, о чём он только что прочитал. И перед ним ожили все те, в пристанционном скверике, обтянутые кожей скелеты и раздутые водянкой, кто грыз кору и запихивал в рот мусорок. Очнувшись от внезапного наваждения, Иван стал корчить гримасы, изобразил тупую, жующую жвачку, чавкающую физиономию, ритмично подвигал шеей, как двигают ею подростки в наушниках, слушающие рэп, потом пружинисто попрыгал и немного побоксировал в стену. Всё это делалось, чтобы только исказить то своё изображение в зеркале, забыть увиденное и показать самому себе, что он хорошо знает, что всё это истории давно забытых лет, что прошлое в основном из таких и подобных этим ужасов и состояло и что если поддаться и обернуться туда, назад, то, как учат умные психологи, не будет жизни в благополучном настоящем. Надо сбросить с себя прошлое, отряхнуться и идти дальше. Историю, конечно, надо знать: помнить даты и суть главных мировых событий, имена и поступки знаменитых исторических персон, но вот так, пытаться проникнуть воображением в ту, страшную прошлую жизнь – зачем это нужно? Так и свихнуться недолго! В общем, Иван заставил себя успокоиться.

                А через несколько дней, когда они с Мариной вечером решили сходить в ресторан, там, за столиком, когда им уже принесли карпаччо с авокадо и салат из груши с креветками и горгонзоллой, Иван вдруг с ужасом почувствовал, что не может проглотить ни кусочка.  Просто не удавалось сделать глотательное движение. Растерянно посмотрел на Марину, та не заметила. Странно, вчера, позавчера проблем с едой не возникало, правда, в глубинах сознания копошилась мысль о том, сколько жизней умирающих от голода людей удалось бы спасти этим одним его обедом (ему тогда захотелось домашней пищи, и Марина по его просьбе постаралась) – тарелка густого тёмно-красного борща с мясом, изрядный кусок жареной свинины, внушительная порция аппетитной поджаренной картошки, овощной салат… А хлеба вообще бери сколько хочешь, да и зачем хлеб, когда столько всего вкусного. Один его обед можно было бы разделить человек на десять, если по маленькому кусочку. И они бы, те умирающие люди, ещё бы немного пожили. Иван с переменным успехом отгонял эти мысли и, хотя и без прежнего удовольствия, но ел.
А сейчас вот никак не получалось, он сидел в ресторане и уже минут десять смотрел на еду. Марина наконец обратила внимание.

               - Вань, ты почему не ешь? Вкусно же очень, салат вообще обалденный!
               - Да что-то с глотанием проблемы, не знаю, не проглотить.

               Марина предложила сложить еду в коробки, которые всегда любезно предоставляют в ресторанах, и пойти домой, глядишь, спазмы с глотанием пройдут и Иван сможет нормально поесть. Но и дома не получилось. Более того, ему вдруг стало почему-то невыносимо стыдно. Да перед кем?! – внутренне крикнул он сам себе. – Перед теми в пристанционном скверике?! Да это же абсурд и бред! Они умерли сто двадцать лет назад!
 
               - Да что с тобой происходит, Ваня? – Марина забеспокоилась, глядя на побледневшее лицо и сжатые кулаки Ивана.
Он наконец сдался.
               -  Я тут прочитал один рассказ, страшный, про голод. Из головы не выходит. Вон, у меня на компе висит.
               -  Ничего себе, ну, ты даёшь! Делать тебе что ли нечего? Пошли фильм про любовь посмотрим, и всё пройдёт.

               Посмотреть фильм про любовь означало с помощью специальных аксессуаров «пожить» в пространстве эротической картины со всеми вытекающими отсюда последствиями.  Ваня усомнился, что это то, что ему сейчас нужно, но промолчал.

               Из нового недавно купленного айфона последнего поколения раздался голос сына: «папа я хочу с тобой поговорить», Иван взял телефон и вышел в коридор поговорить с сыном. Разговор оказался долгим, потому что сын тараторил что-то непонятное про мать, бывшую жену Ивана, что она какая-то странная стала и что, мол, ему, Гошке, с ней страшно. Иван мало что понял из разговора, но договорились, что Иван завтра за ним зайдёт и они пойдут посидеть в кафе и поговорят как следует.

Марина сидела в спальне перед компьютером и читала «Хлеб для собаки», в глазах её были слёзы.

               - Ваня, это так страшно, я сегодня спать не буду. Я хочу это забыть. Она, действительно, плохо спала в эту ночь и утром была смурной и рассеянной.

               Но на следующий день, вернувшись после работы домой, она опять принялась щебетать всё о тех же проблемах с начальником (как она утверждала, он придирался к ней не по делу). Иван вдруг подумал, что Марина, отвергнув свежатину, продолжает грызть падаль, как та гиена. А он, подобно удаву, заглотив большой кусок кровоточащей свежатины, так и не может его ни переварить, ни исторгнуть обратно. Экзотическая метафора даже вернула ему на мгновение хорошее настроение. Но только на мгновение. И опять перед глазами встали они: живые скелеты и туго раздутые от водянки, и тот, задумчивый, грызущий кору на дереве и взирающий в пространство «тлеющими, нечеловечьи широкими глазами». «Я должен его спасти, хотя бы попробовать его спасти. - внутренне закричал Иван, ужасаясь абсурдности этой мысли. - Я схожу с ума».

               Но, как оказалось, сходить с ума было рано, потому что жизнь стала подбрасывать ему проблемы, решить которые можно было только в трезвом уме и твёрдой памяти.

              Сын Гошка рассказал ему, когда они сидели в кафе, что мама ведёт себя как-то странно. Стала вдруг лихорадочно опустошать шкафы на кухне, избавляться от всех хранящихся годами запасов круп, макарон, муки и прочего долго не портящегося продукта. Иван помнил, что в той квартире, где они жили когда-то все вместе и которую он потом оставил бывшей жене и сыну, было много таких припасов, оставшихся ещё с того далёкого времени, лет 10-12 назад, когда вдруг прошла информация, что грядёт какая-то особо опасная эпидемия и людям надо настроиться на длительное сидение дома даже без возможности заказать доставку продуктов. Это, скорее всего, был очередной эксперимент с определением границ человеческого «социального» терпения, но запасы тогда были сделаны и так и хранились, позабытые в недрах кухонных шкафов. И вот теперь, по словам Гошки, Лина (так звали бывшую жену) принялась всё выгребать и сносить в мусорный бак у дома. Причём делала она это со странным, как понял Иван, ожесточением, что и показалось тревожным и странным сыну.

             - Ты представляешь, папа, она всё, не глядя, валит в мусорку и бормочет, что всё стухло, всё долой, а если надо будет, так купим, в магазинах всего полно, нечего дерьмо в шкафах хранить. А там, папа, ведь и песок сахарный, и гречка, и рис, я сам видел. И ничего это не стухло, придумала она всё!
     -  А с чего вдруг? Ты не можешь объяснить, когда эта дурь началась?
     - Да начиталась она чего-то. Все выходные лежала-читала, а потом началось…

     Как через пять минут Гошке удалось вспомнить, Лина читала «Блокадную книгу» Д. Гранина и А. Адамовича. А попала эта книга Лине в руки вследствие скандала с сыном, который наотрез отказывался читать заданное в школе.

     Это были времена, когда «тревожный контент» имел ещё шанс тоненьким ручейком и с переменным успехом, но всё-таки просочиться в умы людей. Таким каналом были школьные уроки литературы, обязательным условием которых было чтение текстов, а не просмотр краткого видеосодержания. Это обязательное условие иногда соблюдалось, особенно если литературу преподавали благородные старушки, которые получали образование ещё в прошлом веке. В школьных программах наряду с такими шедеврами европейской литературы прошлого, как роман Джоан Роулинг «Гарри Поттер», на примере которого так удобно было учить детей, что такое дружба и любовь, что такое добро и зло, ещё держались некоторые отечественные литературные произведения. Так, например, кое-что было о войне с Германией, случившейся больше ста лет назад.  Значилась в программе и «Блокадная книга» Д. Гранина и А. Адамовича.

     Гошка не прочёл и двух страниц книги, как ему стало скучно и страшно, и он бросил. Лина, которой надоело, что Гошкина учительница уже не раз предъявляла претензии, что ребёнок совсем не читает, много ругалась на эту тему. Потом нашла в сети книгу, скопировала в свою электронную читалку и стала читать, сказала, что «вот назло тебе, недоумку, прочитаю, докажу, что книжка интересная, иначе бы в программу не включили». А потом и началось странное её поведение.
 
     ни пошли домой, туда, где раньше жили все вместе. Лина была занята лихорадочной уборочной деятельностью – обнаружила в каком-то забытом углу остатки круп и яростно громила этот угол.

     - Лина! Что с тобой, зачем? Что ты делаешь?!
     - Ненавижу! Ненавижу всю это старьё, тухлятину!
     - Мама, это ведь хорошая крупа, кукурузная, помнишь, ты мне летом ещё кашу из неё варила!
             - Надо будет – купим. Купим и сварим! В кафе пойдём, в ресторан, домой закажем. А здесь ничего хранить не будем! У нас не голодные времена, чтобы запасы делать! Видеть ничего этого не могу!

     Лина перешла на крик и вдруг грохнула о батарею очередную банку с оставшейся в ней крупой. Потом понесла уже полный бред.

     - И читать эту мерзость сыну не позволю! Ремни они ели, землю сдадкую! Ещё чего! Ну померли от голода и померли, когда это было-то. И вообще, природа таким образом выбраковывает некачественную живую материю, чтобы сократить популяцию, нам в школе ещё об этом рассказывали! А они, блокадники, все – все были с придурью, я в интернете материал читала на эту тему. Стихи они писали, придурки, от голода загибались, а стихи, вишь ли, писали! Мы современные люди, у нас XXI век на дворе! Напридумывали всякой хреновни и детям в школе головы забивают! Я к директору пойду, чтоб запретили! Чтоб мой сын умом тронулся? С головой не дружил? Я в министерство писать буду! Я все социальные сети подниму!

      Потом она села на кухонный диванчик, громко всхлипнула и резко привалилась головой к стене.

              Идя к себе домой, Иван думал, что Лина, вероятно, тоже «отравилась», читая книгу из прошлого, просто у неё какие-то другие симптомы отравления. Он тогда довольно долго успокаивал её, как мог, просил не пугать сына, говорил, что сам поговорит с учительницей литературы в школе, объяснит, какой у них впечатлительный сын. Они с Линой не ссорились, когда расходились, да и брак их был, что называется, гражданским, сейчас-то брак редко кто регистрирует, это считается устаревшим, немодным. Они вообще непонятно почему разошлись, да непонятно зачем и сошлись, зачем жили вместе, зачем сына родили… Но вот сын уже вырос и оказывается, надо думать не только о том, что ему есть и во что одеваться, но и о том, чем он заполняет свою голову.

              Погружённый в такие мысли, Иван не заметил, как съел купленный в ларьке пирожок с мясом. И никаких проблем с глотанием у него не случилось, надо же... И на том спасибо. Но дома опять эта проблема вернулась. Марина по этому поводу хранила молчание, лишь изредка непонятно взглядывая на Ивана. И ещё одно – это даже ужаснуло Ивана, – ему почти полностью перестала быть интересной любовь. Причём дело было явно не в том, что ему разонравилась Марина, а в каком-то смещении фокуса жизненного интереса. Вместо любви ему начали сниться какие-то непристойные мерзости эротического характера, что вызывало при пробуждении отвращение и рвотный рефлекс.

……………………………………………………………………………………….

       В среду он отправился навестить родителей, надо отдать ему должное – он делал это не только по чувству долга, но и с удовольствием. Хотя объяснить этого не мог, там как-то пахло детством что ли. Брат Андрей тоже родителей не забывал, а вот следующее поколение, родительские внуки, этим общением себя не отягощали, скучно им у дедов было, как всегда всем подросткам скучно со стариками. Сейчас Иван шёл с тайной надеждой, что, может быть, у родителей его немного отпустит морок последних дней.

       Но пошёл он к родителям ближе к вечеру, чтобы не попасть на обед, решил, что так будет лучше, мало ли что получится с обедом, вдруг они заметят его проблемы с приёмом пищи. Поговорили с отцом о том о сём, о мелких дачных проблемах, потом тот пошёл проверить свою электронную почту (ждал какого-то важного письма), а Иван сел с мамой на кухне попить чай, пообщаться.  С питьём чая проблем у Ивана было меньше. И всё же мама заметила, что сын какой-то не такой, как обычно, похудевший и осунувшийся. Но и сама мама была какой-то печальной и озабоченной. Разговор всё не получался, каждый сидел погружённый в себя и думал о своём, пока в кухню решительно не зашёл отец.

       - Всё, Анюта, кончай кукситься, расскажи сыну свою беду. А я уже написал куда надо, вот, жду ответа. И он опять отправился к своему компьютеру (отец недавно решил отказаться от смартфона с их очевидной прослушкой, и пока держался). Хотя Иван думал, что это бессмысленно, потому что  и ноутбук тоже, наверняка прослушивается.

       И мама рассказала. Выйдя на пенсию, она не сидела без дела, а вела активную работу в волонтёрском центре, который помогал ветеранам-инвалидам последней войны, закончившейся уже пятнадцать лет назад. Помощь волонтёров нужна была всегда, несмотря на государственные программы реабилитации. После войны было много инвалидов-ампутантов, бионические протезы не всегда могли полностью поправить дело, да и процедура их получения была бюрократически непростой. В общем у волонтёров работы было много: они помогали своим подопечным решать бытовые, медицинские и социальные проблемы, сопровождали их в различных поездках и на общественных праздниках. Задачей Анны было организовывать и распределять эту помощь, а также обеспечивать ей общественный резонанс, для того чтобы привлекать новых добровольцев. В средствах массовой коммуникации распространялись ролики, рассказывающие о непростой жизни человека, потерявшего на фронте руку или ногу, а бывает, что и обе.

       Лет десять после войны дело, можно сказать, процветало. Страна, находясь в эйфории большой победы и патриотического пафоса, продолжала чествовать своих героев и шумно признавала свой «неоплатный долг» перед покалеченными. Но пять лет назад начало происходить что-то непонятное. Возможно, дело было в искусственном интеллекте, который постепенно стал контролировать окружающую жизнь «в интересах безопасности и комфорта граждан», заботиться о снижении тревожности и «оптимизации общественного настроения». А может быть, общество просто устало от эйфории и пафоса и захотело безмятежного существования и комфорта, в том числе психологического, несовместимого с постоянным напоминанием о войне в лице мелькающих повсюду калек.

               Как-то съёжилась, а потом и вовсе исчезла тема паралимпийских игр, Не хотелось бы думать, что и в реальности организация той помощи свернулась. Но во всяком случае в публичном пространстве появилась ощутимая тенденция к вытеснению инвалидной темы. Даже ролики с детьми-инвалидами, взывавшие к финансовой помощи граждан, перестали демонстрироваться. Приток новых молодых сил к волонтёрским центрам стал понемногу иссякать, а работы было по-прежнему много, инвалиды войны не молодели, к старым ранам прибавлялись новые болячки и новые проблемы. Хотя пока волонтёры, хоть и с трудом, но справлялись.

       Но вот две недели назад случилось вообще из ряда вон выходящее.

       Волонтёры центра отправились со своими подопечными на какой-то районный спортивный праздник, для инвалидов, как всегда, были зарезервированы лучшие зрительские места. И уже придя или приехав в парк, кто на инвалидной коляске, кто с помощью костылей, кто под руку с волонтёром, они вдруг наткнулись на оцепление и пункт контроля. Было неожиданностью, что оцепление установили на таком малозначительном мероприятии, но ещё более неожиданным стало то, что полицейские вежливо, но твёрдо попросили их удалиться, мотивируя это тем, что у них молодёжный праздник, на котором «присутствие лиц с ограниченными возможностями нежелательно». Никакие эмоциональные уговоры сопровождающих инвалидов лиц не подействовали. Отец тогда сразу же написал гневное письмо своему сослуживцу, занимающему сейчас высокое положение в органах власти, с просьбой разобраться в ситуации. Ответа пока не было.

       А через некоторое время «инвалидная тема» вернулась в публичное пространство, хотя уже несколько по-другому. Сообщалось о замечательных «райских уголках» для инвалидов, где каждый «сможет полноценно реализовать» все свои оставшиеся возможности и главное – не будет мозолить глаза здоровому большинству и создавать для них «тревожный контент». Иван мысленно отметил, что слова «райский уголок» звучат какой-то злой иронией.

      «Выбраковали людей», – так сказала мама. Опять это слово!

              «Выбракованные» – пронеслось с мозгу у Ивана, – как такое вообще могло быть?!

      - Ничего нового придумать этот мир не может, всё старо, всё это мы уже проходили после Великой отечественной войны, когда инвалидов-ампутантов скопом свезли на остров Валаам и оставили их там выживать самостоятельно. Разве что монахи помогали.
              - Мам, а ты читала рассказ В. Тендрякова «Хлеб для собаки»? – вдруг спросил Иван.
      - Значит, и ты прочитал? А я всё думаю, что-то ты не такой, как всегда. Конечно читала, мы ещё в школе проходили рассказы Тендрякова. Я, помнится, после этого стала кормить бездомных кошек, много их тогда было, какое-то время это помогало. И мама надолго задумалась.

               Когда Иван шёл от родителей, он опять почувствовал безысходность удава, замкнутого в длинное тело, лишённое рук и ног. То, что он услышал от родителей, встроилось в его безысходное состояние и усилило его.

               Выбраковка людей происходила и происходит всегда и везде всегда – и сейчас, и тогда, сто лет назад. Может быть, просто не думать об этом? Тебя-то самого и никого из твоих ведь эта выбраковка не касается! И в тот же момент Иван понял, что ещё как касается – и его самого, и Марины, и Лины, и Гошки, и родителей. И более того – эта выбраковка уже началась, пусть пока ещё только в их собственном сознании. Они уже другие.

       Ты должен накормить голодного! – опять услышал он настойчивый внутренний голос. Но как это сделать? В окружении Ивана, его близких и друзей не было ни одного голодного или даже просто нуждающегося. Все были более или менее благополучны, и уж конечно, никто не умирал от голода. И все бездомные животные были уже взяты под контроль, большинство было гуманным образом уничтожено, а немногие лучшие особи были присмотрены и сыты.

       Идея пришла к нему, когда он работал за компьютером, занимался своими продажами. Особенного интеллектуального труда это не требовало, поэтому можно было временами отвлекаться и думать о своём. Постоянное шевеление, происходившее на экране компьютера, рекламные короткие видео, мелькавшие к месту и не к месту, вдруг навели его на мысль, что историю «накорми голодного» можно отыграть в виртуальном мире. Сделать интерактивный игровой  фильм по тому рассказу Тендрякова, надеть шлем и перчатки и войти в этот мир. И… накормить голодных. Технологии Motion Capture, когда можно самому творить сюжет в пространстве фильма-игры по своему вкусу, были уже хорошо отработаны, и так развлекались многие. К тому же у Ивана был мощный современный компьютер, позволявший генерировать высокого качества изображения помощью уже широко распространившейся технологии хромакея.

               Иван вдруг загорелся этой идеей. Сначала подумал привлечь к этому делу своего близкого друга-одноклассника, специалиста по цифровым технологиям. Но потом решил, что его собственных знаний и умений будет достаточно, он просто, если понадобится, будет советоваться с другом по техническим вопросам. Реализация идеи требовала не менее двух-трёх недель работы. Надо было написать несколько вариантов сценария развития событий, опираясь на них, как на обучающую программу, искусственный интеллект получил бы возможность дальше множить эти сценарии под влиянием поступающего импульса из мозга играющего человека.

               Иван с каменным сердцем перечитал рассказ Тендрякова и, подключившись к необходимым AI программам начал разрабатывать оптимистичные сценарии, по которым могли бы развиваться события, подбирал соответствующих персонажей, которые могли бы изменить судьбу умирающих от голода людей. Это могли быть неравнодушные жители посёлка, может быть, дрогнувшие сердцем представители власти. Это мог быть и тот самый начальник станции с багровым лицом, вынужденный по долгу службы контролировать то, что происходит в пристанционном скверике, где проходили последние часы и минуты выбракованных из человеческого общества людей.

               Себе Иван отвёл роль автора рассказа – того самого Володьки Тенкова, который, не будучи в силах переварить происходящее, успокаивал свою совесть куском хлеба, который он ежедневно выносил похожей на скелет облезлой собаке с волчьим затравленным взглядом. Для моделирования этого образа в пространстве фильма-игры Иван, в первый момент, конечно, же взял фотографию Владимира Тендрякова в отрочестве, которую, как вдруг Иван с удивлением понял, он уже внутренне считал своей. Но потом отказался от этой идеи – слишком велико было сходство, и, учитывая цифровые возможности современного мира, его быстро смогли бы опознать, уж во всяком случае заподозрить в причастности. Он взял первую попавшуюся найденную в сети фотографию светловолосого подростка.

                Главной проблемой, как он быстро понял, были ресурсы. Где брать в том отчаянно голодавшем посёлке необходимый хлеб или другие продукты, чтобы спасать умирающих от голода? Да и вообще, если по сценарию Володька Тенков с такими же сердобольными товарищами вдруг принесут тем, валяющимся в пристанционном скверике, хлеб, масло, молоко и другие продукты, не приведёт ли это ещё более мучительной смерти тех, чей организм уже неспособен принимать пищу? Нужны врачи, больницы, где их взять? Всё вообще было очень непросто.

        Ну, ладно, еду могли приносить жители, по мере возможного отрывая от себя. Пекла ведь мать Володьки Тенкова пироги с яйцом, ещё и ругалась, что тот не ест. Давала ему с собой в школу толстые бутерброды с повидлом до тех пор, пока он категорически не отказался их брать с собой. Наверняка это была не одна такая семья, и все они вполне могли наладить регулярную, пусть и небольшую помощь голодающим. Но всё равно это были полумеры, голодающих было слишком много. К тому же в сознании многих это были враги, жизнь которых можно было не брать во внимание. И даже если бы разработать такой сценарий, в котором сознание людей было бы нормальным, человеческим, милосердным, оставалась власть, оставалась идеология, оставался общий уклад жизни в стране, учитывать и менять которые в сценариях было всё сложнее. Не моделировать же совсем другую страну, с другой историей, другой идеологией и властью, страну, в которой люди с огромными кроткими глазами, грызущие кору и запихивающие в род мусорок с земли, – это всего лишь частный, хотя и трагический эпизод недоработки власти и общества, может быть, и не легко, но вполне поправимая оплошность!
 
                Размышляя обо всём этом, Иван со всей очевидностью понял, что любой эпизод в жизни ли отдельного человека, в жизни ли целой страны, – это звено в целой цепи событий, уходящих в обе стороны – в прошлое и в будущее, и, переписывая сценарии, надо начинать с самого начала и идти до самого конца. Тем более, что никто не скажет определённо, где эти концы и эти начала. Не мог в этом деле помочь и AI, поскольку ему была доступна для обучения только та информация, которая содержалась в оцифрованных текстах культуры, но оставалась недоступной та, многообразная, осмысленная и неосмысленная информация, что бытовала в головах миллиардов людей, когда-либо рождавшихся на земле, определяла их мысли, поступки, их частную жизнь и ход истории в целом, а затем, в следующих поколениях, оседала в памяти потомков, тревожа их в неспокойных снах.
   
                Искушение бросить начатое, заранее провальное дело появлялось у Ивана не раз, но он, оставив на время все свои далеко идущие максималистские размышления, всё же продолжил. Он ещё не придумал, как можно было бы накормить тех голодных, но поскольку он понимал, что без этого жить не сможет, а он всё-таки хотел жить, продолжал моделировать виртуальный мир, в котором можно было бы хоть как-то решить эту проблему. Ну пусть хотя бы понемножку, хотя бы чуть-чуть давая надежду на жизнь, а на деле просто оттягивая неизбежный конец, Володька Тенков будет приносить немного еды сто лет назад умершим от голода людям, и тогда они ещё немного поживут в этом странном виртуальном мире то ли начала XX, то ли середины XXI века.

                В общем, кое-что удалось смоделировать. По одному из сценариев, сгенерированным AI, Володька в случае каждого выхода Ивана в пространство фильма втайне сговаривался (и каждый раз в разных ситуациях и разными словами – AI постарался!) с несколькими одноклассниками из сравнительно обеспеченных семей, и они тайком выносили из дома кое-какие продукты и, стараясь быть максимально незаметными, просачивались в тот самый пристанционный скверик и отдавали еду лежавшим там человеческим скелетам и «слонам». Фишка сценария, то, ради чего всё это делалось, заключалась в том, что каждый раз, когда Иван (Володька Тенков) вкладывал кусок хлеба в костлявую руку скелету с кроткими огромными глазами, тот еле слышно произносил слова «спасибо, хлопчик». Иногда Иван протягивал хлеб раздувшемуся от водянки «слону», и от него он тоже слышал «спасибо, хлопчик» или что-нибудь подобное. И вот именно в этот момент Иван чувствовал облегчение. Теперь Иван в каждую свободную минуту уходил в свой фильм-игру, желая в очередной раз в финале, завершавшем новый вариант спасения умирающих (сценарий каждый раз отыгрывался с разными деталями) услышать эти слова. Но, правда, всегда оставалось непонятным, что же дальше? Тот, умирающий, ведь не сегодня, так завтра всё равно умрёт, потому что это определяет тот самый контекст эпохи, изменить который никому не дано, даже AI. Иван старался об этом не думать. Он просто кормил голодных, и поэтому сам мог теперь жить.

………………………………………………………………………………

                Иван оставил доступ к своему интерактивному фильму открытым, что означало, что в его пространство могли заходить новые участники. Обойти запрет на распространение «тревожного контента» можно было, если отправить специальное заявление в службу поддержки, убедительно мотивируя своё желание. Иван мотивировал его профессиональной необходимостью психолога-терапевта, это устроило службу поддержки, справки о профессиональной принадлежности они пока не потребовали.
Максимальное число участников, возможное по сценарию, оговаривалось разработчиком, но изначально их было всего несколько, и все они, за исключением самого Ивана-Володьки, были смоделированы искусственно, а о вновь появлявшихся реальных участниках алгоритм должен был информировать. На вопрос о том, почему Иван открыл доступ к фильму, а не определили его исключительно в личное пользование, он, наверное, внятно бы и не ответил. Это было какое-то глубинное интуитивное чувство, что он не один такой ненормальный, сходящий с ума от абсурдной идеи накормить голодных из рассказа В. Тендрякова. Что есть и другие такие.. отравленные… Свой игровой фильм Иван назвал немного по-другому, чем рассказ, – «Хлеб».

                И новые участники-персонажи под никами-псевдонимами стали появляться. История их появления в фильме была разной, но вполне правдоподобной. И они, в основном мальчишки, в странном виртуальном мире, таясь от родителей, выносили из дома продукты и несли их: кто в пристанционный скверик, а кто и в другие места посёлка, где разворачивалась драма голодной смерти тех, кого уже не считали за людей. И они получали своё «спасибо, хлопчик», и их, наверное, тоже на время «отпускало». Каждый из них, подключив своего персонажа к разработанному Иваном алгоритму, в пространстве фильма-игры имел право и возможность, не нарушая главного сценария, распоряжаться собой по своему усмотрению. И это, увеличивая сценарную вариативность, обеспечиваемую AI, вносило в игру ещё больший элемент непредсказуемости. На случай, если бы они начали разрушать генеральный сценарий, была предусмотрена блокировка их участия, но пока Иван этим не пользовался.

                Узнать, кто они были на самом деле, возможности не было, да Иван, хотя появление этих новых людей и давало ему некоторую уверенность в своей психической нормальности, особенно поиском этих людей не озадачивался. Но однажды, заглянув через плечо к Марине в компьютер, на котором она, погружённая в виртуальный мир, в шлеме и перчатках, якобы доделывала какой-то рабочий отчёт по просьбе начальника, он увидел, что Марина находится в его фильме. Как хорошо, что он в последний момент отказался от использования той самой фотографии! Уж тогда Марина бы наверняка догадалась, кто автор фильма, впрочем, и без этого, будь она поумнее, тоже догадалась бы, Иван же говорил ей об этом рассказе и о своём впечатлении. Но Марину умной трудно было назвать.

                Значит, Марину тоже «зацепило», вряд ли она уже два часа сидит в пространстве мягко говоря «тревожного контента» из желания развлечься или убить время. Да и вообще она в последнее время стала какая-то молчаливая, про супостата-начальника уже давно не трещала. «Захотелось, свежатинки-то, – намеренно заставил себя ухмыльнуться Иван, – не прожить человеку гиеной». Но тут же ему стало тошно от самого себя, и он поцеловал Марину в светлую макушку.

                По мере пополнения фильма новыми участниками-игроками, у Ивана крепла убеждённость, что он действительно сделал что-то нужное для таких, как он «отравленных», как он сам себя называл.

                А ведь дело можно было бы и расширить, можно ведь создавать и другие игровые видеофильмы, например, по той же «Блокадной книге» Д. Гранина и А. Адамовича, которая вызвала такую странную агрессию у бывшей жены Ивана Лины, и по другим таким же старым текстам, которые, попав по разным причинам в руки и в головы людей, лишили их покоя. Можно вообще поставить производство таких фильмов на поток, это же будет так здорово, это же будет такой… источник доходов… – неожиданно подумалось Ивану, и в тот же момент ему показалось, что кто-то скверно хихикнул у него за плечом.

……………………………………………………………………………….

                Иван шёл к родителям, погружённый в раздумья о том, какие ещё возможности можно было бы найти, чтобы расширить число сценариев фильма, без утраты его аутентичности и правдоподобия. Настроение его было вполне приличным.

                Между тем, у родителей настроение было подавленным, и причина его была всё та же «инвалидная тема». Инвалидов продолжали вытеснять из публичного пространства, не давали возможности заявлять о своих правах, сокращали финансирование инвалидных программ, настоятельно рекомендовали выезжать из городов на жительство в «райские уголки» – в областные пансионаты, правда, обещали прекрасные условия и уход. Число волонтёров неуклонно снижалось, ореол благородства, осенявший эту деятельность когда-то, в общественном мнении рассеялся, помогать инвалидам, равно как и немощным старикам становилось немодным. И помогавшие им волонтёры, наверное, испугались, что попадут вместе со своими подопечными в число выбракованных.
 
                А ещё в этом же публичном пространстве как-то всё чаще стала возникать тема о том, как мучаются тяжёлые инвалиды-ампутанты, колясочники или прикованные к постели, и о большом финансовом бремени, которое вынуждено нести общество, обеспечивая таких людей социальными пособиями, а по сути, только продлевая их страдания. И осторожно, но настойчиво зазвучало слово «эвтаназия».

                Отец так и не дождался письма или звонка от своего сослуживца, звонил ему сам не один раз, но в ответ слышал невнятное бормотание насчёт того, что «мир меняется», не надо «держаться за прошлое», надо «беречь психическое здоровье молодых» и прочие странные слова. Отец выглядел напряжённым, «У отца было какое-то темное лицо и красные веки, – проговорил про себя Иван и вдруг в ужасе понял, что цитирует рассказ Тендрякова. – Чем-то он напоминал мне начальника станции, гулявшего вдоль вокзального сквера в красной шапке». Мама, наоборот, была какой-то сникшей, пообщавшись с ней, Иван понял, что она в находится в крайне угнетённом состоянии.

                И вдруг пришло решение! Он сделает и для них фильм-игру, он потратит ещё месяц, но сделает для них фильм, в котором они не просто смогут переломить ход событий, но и дать новый импульс инвалидной теме, и мама снова сможет уже в виртуальном мире заниматься своей организационной деятельностью и реализовывать свою ещё вполне активную натуру. Тем более, Иван сразу подумал, что возможных правдоподобных сценариев у этого фильма будет гораздо больше, чем у фильма «Хлеб», потому что в реальности дело ещё не зашло настолько далеко, жёсткие социально-политические барьеры в обществе ещё не сложились, да и сама тема социализации инвалидов всё-таки не была такой смертельной.
 
                Принятое решение он немедленно озвучил матери, желая хоть немного отвлечь её от угнетённого состояния. Обещал, что поможет им с отцом в технических вопросах, научит, как играть в этом фильме, купит им необходимые для вхождения в виртуальное пространство шлемы и перчатки. И мама была первая, кому он рассказал о своём фильме «Хлеб». Мама подумала и задала неожиданный вопрос.

                – А чего ты, Ваня, хочешь: накормить голодных или вернуть себе хорошее настроение и возможность нормально жить?

                Иван на мгновение замер. Он был ошеломлён и оглушён этим простым и таким очевидным вопросом. Он не нашёлся, что ответить и почти испуганно смотрел на мать, он не думал об этом, и сейчас эта мысль со всей своей очевидностью вошла в его голову. Разве он и все участники его фильма кормят голодных? Разве спасают их, хотя бы временно, от смерти? Да ничего подобного! Они кормят себя новым наркотиком, который с помощью искусственного интеллекта синтезировал для них всех Иван. Он не спасает «отравленных» – он подсаживает их на наркотик, который просто облегчает страдания. И чем дальше, тем больше они становятся от него зависимыми.
Но в случае с инвалидами, хотя бы теоретически, но всё-таки можно было бороться за их права, сопротивляться всем этим откровенно бесчеловечным процессам выдавливания, «выбраковывания» людей из радостной, полной удовольствий жизни «нормальных» людей. Это всё-таки можно было делать, потому что они были живы. А в случае с теми, умирающими от голода, из рассказа Тендрякова сделать ничего было нельзя. Они уже умерли, умерли, умерли, и ты уже ничем и никак их не накормишь, и тебе придётся с этим жить! Как, впрочем, и всем другим живущим, только они об этом не знают, или не хотят знать.

                Но ты же должен накормить голодного!

                Мама довольно долго молчала и смотрела на Ивана, на лице которого читалось смятение. А потом она задала ещё один неожиданный вопрос.

                - А ты знаешь, Ваня, что такое время? И, увидев непонимание на его лице, продолжила.
                - Ты знаешь, что время никуда не уходит? Оно вечно, всё, что было, есть и будет, всегда остаётся. Ваня, всё остаётся, со всеми людьми, когда-либо жившими на земле, во всеми событиями, делами, словами, мыслями, со всем своим непотребством, упырством, смертными муками, выпендриванием, борьбой за более жирный кусок и физиологическими утехами. Так бабушка говорила, моя мама, она эту тему очень уважала. Вот я прямо сейчас её цитирую. А ты что думал? Что время прошло и всё? И ничего нет? А «ничто не исчезает, только облик свой меняет», как сказал один поэт, не помню какой. Ушёл – вернулся – опять ушёл – опять вернулся. Но в другом виде. А иногда и не меняет облик, вот, например, кто-то, как всем кажется, помер, похоронили и уже отплакали, а он на самом деле не умер, точнее, не понял, что умер – ему вроде как плохо стало, отключился, потом опять включился, и всё там же, и все те же его приветствуют – надо же, очнулся, а думали, что помер, а то, что похоронили, забыли. В общем, полный раздрай: он ничего не понял, а они ничего не помнят.

                Так что Ваня, никуда не делись твои голодные, может быть, они в другом месте очнулись и в другом виде, но скорее всего, они так и продолжают вечно мучительно умирать в том пристанционном скверике.
                - Мама, но что же мне делать?!
                - Не знаю… Знаешь, бабушка много на такие темы думала, говорила, писала. Поищи у неё в компьютере, посмотри, почитай. Думаю, найдёшь то, что тебе нужно.
……………………………………………………………………………………

                Бабушка, действительно, всерьёз озадачивалась вопросами бессмертия, правда, бессмертную душу называла уж очень прихотливо «био-пси-полевой макроквант», насколько понял Иван, она взяла этот термин у какого-то учёного. Главное, что интересовало бабушку, это вопрос о том, как его, этот «био-пси-полевой макроквант» воскресить, вернуть обратно в наш мир. И видела в этом главное общее человеческое дело. Вот что она писала.
 
           «Ответ на этот вопрос надо искать в том драгоценном даре, что дан человеку от рождения и таится в его сознании (помните, Блоковское «В моей душе лежит сокровище и ключ поручен только мне»). Дар этот - воображение. Совершая «образотворящее» усилие, мы реально возвращаем ушедших к жизни в том виде, в каком они своими делами и словами остались в нашей памяти». Таким образом мы «притягиваем» обратно в жизнь этот биопсиполевой макроквант. И если был он, к примеру, гадом и злодеем, то имей он самый физически привлекательный облик при жизни, после смерти своей в нашем воображении предстанет уродом. И вспоминать его мы будем соответствующими словами и эмоциями, в которых и будет барахтаться тот самый макроквант, как в котле кипящем. Вот вам и трактовка ада. Ну, конечно, и наоборот, земные святые и гении будут выглядеть в самом привлекательном виде и обрастать нашими добрыми словами и эмоциями».

           И в таком духе много было ещё написано, Иван с трудом, но и с каким-то болезненным интересом продирался сквозь её сложные, наукообразные, а иногда с ядовитой издёвкой тексты. Впрочем, надо отдать должное бабушке, в своих размышлениях она часто опиралась на вполне серьёзные опубликованные научные работы.

           Ну, допустим, думал Иван, я вот сейчас своим «образотворящим усилием» создам образ бабушки – той бабушки, которую я помню как вечно поучающую и потрясающую перстом мрачную высохшую старуху. А те, кто её помнит другой, ещё не превратившейся в старуху, вызовут к жизни другой образ. Но, правда, и у самого Ивана после прочтения всех этих текстов образ бабушки слегка изменился, так что и к нему бабушка вернётся уже не просто поучающей высохшей мрачной старухой, но уже слегка безумной мрачной старухой. И таких образов будет столько, сколько человек её помнят и захотят и смогут её вернуть в том образе, в котором помнят.
 
                Ну, допустим, продолжал думать Иван. А что же сама бабушка, которая когда-то сама себя осознавала как думающего и чувствующего человека. Где она-то будет дальше думать и чувствовать?! И вообще, какая разница: вернёт он бабушку с помощью своего воображения или с помощью искусственного алгоритма? Нет, информации явно недостаточно, чтобы решить вопрос о том, как «накормить голодных» - тех самых голодных, которых он, Иван, в жизни не видел и не знал, которые сгинули лет за восемьдесят до его рождения.

          Как оказалось, «притягивание биопсиполевого макрокванта» обратно к нашей земной жизни было лишь одним из вариантов объяснения механизма человеческого бессмертия, причём несовершенным. Другим таким вариантом была квантовая концепция сознания, которой бабушка несколько позже, но тоже увлекалась.
 
          Об этом она писала так:

          «Согласно концепции многомирия Эверетта, существует бесчисленное множество воспринимаемых «наблюдателем» миров, в каждом из которых наличествует свой «клон» наблюдателя, причём с точки зрения каждого такого клона, происходящее воспринимается так, как будто существует только тот мир, в котором находится он.
Ну, и разумеется, этот наш мир представляется нам единственно реальным и единственно возможным, другие проекции реальности не рассматриваются, а их «насельники» воспринимаются как безумные (вот он корень человеческой грызни). И для всех этих альтернативных реальностей понятие времени и пространства не существует, точнее будет сказать, что пространственно-временная реальность содержит все события, реальные или возможные, произошедшие или происходящие в прошлом, в настоящем и в будущем».
 
                Иван напряг мозг.

                То есть всё, что когда-либо происходило, продолжается вечно (от самого этого слова Ивана внутренне передёрнуло). То есть, как мама сказала, если для других человек умер, то на самом деле, для себя самого он очнулся в какой-то другой проекции и вполне возможно, что в том же самом или очень похожем мире. И опять всё плюс-минус по-прежнему, во всяком случае он сам в этом не сомневается ни на минуту. Получается, что тот самый, грызущий кору на дереве бывший «кулак», как тогда называли зажиточных крестьян, умирая, вдруг обнаруживал себя опять в жизни. Может быть, на своём дворе, куда пришли отнимать у него двух его лошадей (жуткий криминал по тем временам, за это и ссылали), может быть, по дороге в ссылку, едущим на раздолбанной телеге, одной из вереницы таких же раздолбанных телег по бескрайней заснеженной равнине, под бабские причитания и плач умирающих от голода младенцев, а может, опять в том самом пристанционном скверике, грызущим кору.
 
                Иван опять обратился к бабушкиному тексту и прочёл приведённую ею чью-то потрясающую цитату: «Вечно длящиеся вещи – это твои личные события. Для тебя Христос распят сегодня. И ты присутствуешь на его казни. Это и твоя казнь. Как и Освенцим. Он всегда твой. Тогда есть шанс, что он не повторится. Но только шанс».

                То есть, если я сумею как-то внутренне напрячься, то есть шанс, что мир, где те самые голодные очнутся в очередной раз, будет другим? В нём не раскулачивают и не заставляют людей умирать от голода? Может же человек очнуться просто пашущими землю на своих двух лошадях или в кругу семьи, или вообще в какой-то другой жизни?

                Но теперь Иван напряг всю свою волю, чтобы перестать думать на эту тему хотя бы временно – ноша для него, не привыкшего к серьёзным размышлениям, была слишком тяжела. Решил зайти в свой фильм «Хлеб», захотелось опять, как наркоману, услышать «Спасибо, хлопчик!». А ещё захотелось проверить свои ощущения – будет ли работать это «лекарство» после того, что сказал ему по поводу этого фильма мама.

               А в фильме его, между тем, началось форменное безобразие. Кто-то из вновь пришедших игроков-артистов не просто покусился на главный сценарий, но буквально «взорвал» фильм в самой его идее, которая заключалась в том, что он давал возможность спасти (продлить жизнь) голодному. Этот кто-то, вместо того чтобы кормить голодных, начал над ними издеваться – вкладывая в руку кусок хлеба, вдруг отнимал его и начинал смеяться и пинать сапогами умирающего. Потом подходил к другому – и вырывал кусок прямо у него изо рта, бросал хлеб на землю и втаптывал его в грязь. Возмущённые участники игры пытались своими силами изгнать хулигана, и по их словам Иван понял, что это хулиганство творилось уже не первый раз. Однажды, как ему рассказали другие игроки, этот кто-то притащил целый мешочек риса, высыпал его на глазах умирающих от голода на землю, а потом вытирал об него сапоги и хохотал.

              Разумеется, как только Иван бы это заметил, он после окончания сеанса немедленно бы заблокировал этого игрока, но в пространство фильма уже заходили многие и в разное время, в том числе и тогда, когда Ивана там не было, и потому творившееся там не всегда оказывалось под контролем автора-создателя фильма-игры «Хлеб».
 
              Ивана так ошеломило происходящее, что он сразу же, после окончания фильма заблокировал так мерзко нахулиганившего участника под ником «Каро». Он сделал бы это и раньше, но во время проигрывания очередной версии сценария сделать это было невозможно. А потом, размышляя и прислушиваясь к своим чувствам, он вдруг понял, что его поразило не столько циничное издевательство над умирающим, сколько само желание этого Каро  уничтожить его фильм. Причём он же не мог не понимать, что это было глупо, потому что его немедленно заблокируют, как только эту версию фильма просмотрит-проживёт его автор. Каким же отчаянным и ожесточённым было это желание набезобразничать, напакостить хотя бы разово, пока не заблокировали. Такая ожесточённость ему явно что-то напомнила, появилось смутное ощущение, что он вроде бы совсем недавно с таким уже сталкивался.

              За всеми этими делами и мыслями Иван спохватился, что как-то выпал из реальной жизни с её заботами. Хотя какие такие заботы! Налаженные онлайн продажи всякого барахла особых хлопот не требовали, а к каким-то там сверхдоходам Иван особенно не стремился. С Мариной обычно было легко, хотя в последнее время она была какой-то отстранённой, прежняя «щебетушка» куда-то делась и Иван подозревал, что всё дело в том, что она «зависает» в его фильме. Он тайком посматривал на Марину и опять возвращался к мысли о том, любит ли он её и не хочется ли ему сменить её на очередную «щебетушку». Но новая «щебетушка» со всеми вытекающими из этого хлопотами как-то не вписывались в его сегодняшнее состояние духа, и поэтому пока Ивана всё устраивало.

               Неожиданно Иван подумал, что у него есть сын. Причём как-то странно подумал. Мысль эта развивалась сейчас не в плане того, сколько дать денег Лине на сына и сколько самому Гошке, и не в плане того, куда сводить отпрыска: в кофейню съесть дорогое пирожное или уже во взрослый клуб. Иван вдруг подумал, что когда-нибудь его сын станет взрослым, потом тоже, наверное, станет заниматься какими-нибудь продажами и менять женщин, а потом станет старым, а потом и вообще умрёт. Не только сам Иван умрёт (это как-то вообще не приходило ему в голову), а его сын, Гошка, умрёт! И никому или почти никому не будет до этого никакого дела! Но что самое ужасное – ничью смерть отменить не получится: ни родительскую, ни брата, ни свою, ни Маринину, ни Линину, ни Гошкину.

               В общем, Иван позвонил Гошке и договорился о встрече.

               Они опять встретились в кафе недалеко от дома, где жили Лина с Гошей. Иван издалека уже видел подходящего сына, тот шёл, ритмично подёргиваясь, вероятно, в такт музыке, долбившей его из наушников. Вот дитя современного века, – подумал Иван, – и всё-то ему, наверное, «пофиг», и ничего-то он в свои четырнадцать лет не видел и не знает. И как ему донести то, что я видел своими глазами в том пристанционном скверике, что думал тогда, от чего не мог ни спать, ни есть, ни жить. Конечно же, он, Иван, там был, это он тогда, когда не выдержали нервы, прогнал голодных людей от своего дома, потому что не мог накормить всех, это он каждый день приносил кусок хлеба облезлой собаке, откупаясь этим от себя самого. Потому что хотел жить. Это был он сам, Иван, ушастый, светловолосый, с чубчиком, – на той фотографии, которую он случайно нашёл в бабушкином компьютере. Он просто забыл всё то, что было раньше, лет за восемьдесят до его рождения. Но фотография заставила его вспомнить.

                Иван заказал Гошке пиццу и любимый сыном чизкейк. Они не виделись месяца два, Иван, конечно, пару раз звонил Лине, но так, чтобы просто узнать, все ли живы-здоровы. Лина отвечала односложно и не очень любезно, но в целом, по её словам, всё было нормально. А Гошка опять жаловался на мать.
 
              – Пап, она тогда вроде бы поутихла тогда, когда ты к нам заходил, запасы продуктов все выбросила и поутихла. Потом в компьютере в каких-то играх бесконечно зависала в шлеме и перчатках. А в последнее время опять «кукуха поехала» у неё – бегает по квартире и несёт всякую чушь, грозится обо всех вытереть ноги и втоптать в землю.
 
              Иван молчал и думал, что, возможно, уже пора как-то уговорить Лину обратиться к врачу, может, посоветовать ей попринимать что-нибудь успокаивающее. Да ведь не уговоришь… Потом Гошка рассказывал о том, как они с друзьями режутся в киберфутбол и о том, как они ходили на концерт новой музыкальной группы, наполовину состоящей из человекоподобных искусственных алгоритмов. Так что не отличишь! Но Иван заметил, что Гошка всё-таки не такой активный и болтливый да и чизкейк свой ковыряет без обычного энтузиазма.  Несколько минут они посидели молча, а потом Гошка непонятно то ли спросил, то ли сказал.

            – Пап, а ты умирающих видел когда-нибудь? Знаешь, как страшно…
            – А ты, что видел?! Когда, где? – Иван не поверил своим ушам.
            – Мы с мамой в хоспис тут ездили два раза: на прошлой неделе и на позапрошлой, и она сказала, что надо обязательно поехать.

            Хоспис, в который ходили Лина с Гошей, не так давно был передислоцирован властями из ближайшего пригорода с развитой инфраструктурой и системой культурного досуга в более отдалённое и менее культурно развитое место. И ходили слухи, что скоро отодвинут его ещё дальше. Мотивировали это в СМИ  тем, что пациентам необходим ещё больший покой и ещё более чистый воздух. На самом же деле всем было ясно, что всё происходит ради, как говорится, «психического здоровья общества», которому неприятна даже мысль о смерти, а тем более близкое расположение к себе «учреждений смерти». Новое расположение хосписа было менее удобным для работавших там врачей и медсестёр. И они стали увольняться. Для волонтёров же сложившаяся ситуация стала удобным поводом свернуть свою деятельность – тема помощи умирающим от тяжёлых болезней людей тоже становилась немодной.

             – Я там книжку читал одному лежачему старику. Мама помогала санитарке кого-то мыть, а я книжку читал. Старик попросил почитать, слушал так, знаешь, странно... даже заплакал.
             – А что читал-то? – машинально спросил Иван.
             – Я там в библиотечке посмотрел, знаешь, родственники больных и врачи с медсёстрами иногда приносят, что самим не нужно, а выкидывать жаль, взял Пушкина – старая такая, пыльная книга, страницы жёлтые, шрифт мелкий, но стихи, а старик просил стихи. Поэму читал «Цыганы», поэма такая у Пушкина. Даже самому понравилось.
             – Да ну? Неужели?
             – Вот знаешь, особенно в конце: «Но счастья нет и между вами, природы бедные сыны, «И под издранными шатрами живут мучительные сны».
             – Да, Гошка, – неожиданно для себя подхватил Иван, – «И ваши сени кочевые в пустынях не спаслись от бед, И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет»… 

              И он вдруг подумал, что та, цыганская жизнь, созданная фантазией поэта, может быть, тоже так и продолжается где-то в других временах: всё так же тянутся по равнине пёстрые нищие кибитки, всё так же поёт Мариула, всё также, как и любая другая, проходит жизнь этих странных людей под гул вечности. Иван так и сказал внутри себя «под гул вечности». И неважно, что всё это придумано Пушкиным, а не было на самом деле. Всё было, есть и будет. И это тоже.

              – Ты знаешь, папа, эти люди там, в хосписе какие-то уже на людей непохожие, чужие, не наши. И даже почти есть не хотят уже. Там ещё, знаешь, я ещё такое слово слышал несколько раз от медсестёр «эвтаназия». Это что, значит, умертвить их? А так разве бывает? А с другой стороны, что делать-то с ними, папа, так страшно, не хочу больше ходить, зачем они мне?

              – А может, затем ты и приходил, чтобы поэму «Цыганы» прочитать, сам бы ведь и не открыл никогда книжку…

              Идя после встречи с сыном домой, Иван начал думать о том, какой странный поворот сделала его жизнь за последние два месяца и о том, как он сумел логически вычислить того, кто нахулиганил в его фильме, конечно же, это была бывшая жена Лина, он чувствовал это с самого начала, но окончательно убедился в этом, когда вспомнил, что её полное имя по паспорту было Каролина. В жизни её называли Лина, в игре же она выступила как Каро.

              Думал о том, как странно устроен человек, какую иногда разную реакцию выдают люди на одну и ту же информацию. Вот Лина: прочитала Блокадную книгу и кричит, выбрасывает продукты, несёт чушь – прямо истерика какая-то. А потом идёт сама и тащит сына за город, в хоспис помогать умирающим, уже выбракованным из жизни. А с фильмом быстро разобралась – почуяла фальшивку и в своей манере с ней и расправилась.

              Но удержать мысли в этом направлении было трудно, потому что те, главные мысли, с которыми он жил уже много недель, стучались в его голову, точнее, уже давно заполонили всё его сознание, создавая постоянный фон, сквозь который всё происходящее виделось совсем в другом свете, чем раньше. И он сдался и опять отдался этим мыслям.

              Что же может сделать он, Иван, живущий здесь и сейчас в этой благополучной сытой жизни, для тех, кого уже нет, кто давным-давно умер от голода во время голодомора, в блокаду, убит на войне, зверски замучен пытками в застенках, сожжён в концлагерях, удушен в газовых камерах, умер в страданиях от болезней и нищеты? Или просто умер от старости, никому не нужный? Или от бед и судеб, от которых нет защиты и перед которыми все мы трепещем в глубинах своей жалкой трусливой души? Как быть, чтобы прекратились этот дурной круговорот и эта дурная бесконечность, с каждым актом смерти возвращающая умершего обратно в то же самое (ну разве что с некоторыми вариантами) смертное ожидание?

              Иван почувствовал, что хватил лишку – покусился на сам закон жизни, согласно которому, каждый пришедший в жизнь рано или поздно должен из неё уйти. Ему пришло в голову, что правильнее было бы назвать этот закон законом смерти. Ну, ладно, пока думать об этом ему не по силам, это оставим на потом. Но ведь уйти из жизни можно по-разному и в разное время. И сейчас Иван хочет, чтобы пока хотя бы только те, голодные, из пристанционного скверика, прожили бы свою жизнь со своими семьями и не уходили бы из неё в таких страданиях.

             Если время вечно и все события, когда-либо происходившие в жизни, реальной или кем-то вымышленной, продолжают происходить, то что не даёт нам их увидеть и вмешаться в них? Вероятно, это убеждение в том, что только наша «проекция реальности», как писала бабушка, реальна. А также убеждение в том, что все остальные якобы «реальности» не более чем бред сумасшедших в прямом смысле этого слова. Но если для каждого из живущих мир это всего лишь иллюзия его сознания, то можно ли, оставаясь живущим, «приподняться» над всеми этими неисчислимыми иллюзиями и увидеть всё целиком, а главное – понять связи и причины, порождающие все эти иллюзии?
 
             Иван знал понаслышке, что бывают люди, обладающие такими способностями, они даже иногда оказывают услуги за деньги тем, кому позарез надо по каким-то причинам узнать что-то из мира тайного знания. Бабушка, помнится, была настроена к этому крайне негативно, считала, что это крайне опасное занятие. «Заходить в этот тайный мир можно только через парадные ворота, через храм, – сказала она как-то. – Потому что, если с чёрного входа зайти, можно и не выйти».  Иван хорошо усвоил тогда эту бабушкину метафору.

             Надо сказать, что в Ивановой юности золотые купола православных храмов сияли по всей России, колокола звонили, совершались молебны и Крестные ходы в том числе и по поводу многих светских событий. Он никогда не забудет мощный звон всех колоколов Москвы и Петербурга в день Великой Победы над Европой, победы, стоившей таких жертв… Иван в детстве и ранней юности заходил иногда с бабушкой в эти сияющие золотом храмы, но потом она почему-то стала предпочитать маленькие сельские церквушки, куда она сначала ездила сама на автомобиле, а потом просила кого-нибудь её туда отвезти. Иван тогда взял эту обязанность на себя, и эти поездки ему, скорее, нравились.

             Особенно ему запомнилась поездка в село Рождествено – там, в храме Рождества Христова, построенном более двухсот лет назад, бабушка сначала исповедалась, а потом долго говорила с отцом Евгением, который когда-то, будучи ещё совсем молоденьким батюшкой, отпевал бабушкину двоюродную сестру. Когда они приезжали, отцу Евгению было уже лет шестьдесят, и он произвёл большое впечатление на Ивана какой-то исходившей от него радостью. Больше он таких батюшек не встречал.
 
             Когда в средствах массовой информации появилась отчётливая мода на православие, когда хорошим тоном у чиновников и бизнесменов стала подчёркнутая демонстрация своей воцерковлённости, а в интернете появилось множество предложений заказать различные церковные требы онлайн, у Ивана возникло какое-то интуитивное чувство неправильности происходящего. Последней каплей, окончательно отвратившей его от церкви, стали онлайн-предложение исповедаться священнику по скайпу и торговое предложение сети ОЗОН прислать Святые дары для осуществление таинства Евхаристии на дому (в комментариях к продукту указывалась доставка прямо с церковной литургии и абсолютно герметичная упаковка, гарантировавшие покупателю в момент Причащения стопроцентное превращение хлеба и вина в тело и кровь Христову).

              Но сейчас мода на православную религиозность стала уходить в тень, тем более, что современные тенденции во что бы то ни стало оградить людей от тревожного контента, грозившие принять уже радикальный характер, как-то уж совсем не вязались с православной верой.

              В общем, идти со своей проблемой ни к экстрасенсам, ни в храм Иван не собирался. Он собирался полагаться только на свои силы. На силы своего воображения, логики и памяти.
 
              Иван начал размышлять о героях рассказа Тендрякова и строить предположение об их судьбах – прошлых, бывших до событий случившихся в рассказе, и последующих.
………………………………………………………………………………………

      Василий Игнатьич Побудько, а проще Васька, как неуважительно называли его односельчане, был нищ и тощ, жил со своей женой и многочисленным потомством в дырявой, крытой соломой хате, работал как проклятый, но из нищеты выбраться не мог. Но когда в 1929 году у них на селе объявили Великое переселение, согласно которому бедняцкие семейства переезжали в дома богатеев, а те переезжали в хаты бедняков, семья Васьки обосновалась в хорошем доме Мирона Кравчука. Васька был не дурак, и в доставшемся хозяйстве быстро разобрался. А ещё ему тогда же повезло, и один зажиточный Куркуль отдал ему пару своих роскошных гнедых лошадей и оформил на них соответствующий документ. Василий Игнатьич сам стал зажиточным, кулаком. Осенью 1932 года его раскулачили и в числе многочисленных таких же раскулаченных отправили в Западную Сибирь. Его жена и трое малолетних детей умерли ещё по дороге в ссылку, а сам он, так и не сумев устроиться хоть на какую-нибудь работу, какое-то время держался на чистках помоек, а потом лишился и этой работы и оказался расплывшимся отёкшим «слоном» в том самом пристанционном скверике, который описал в своём рассказе Тендряков.

             Васька хоть и был не дурак, но и не слишком умный, поэтому мыслить стратегически не умел. Он даже предположить не мог, чем обернётся для него переезд в новый дом и пара гнедых, полученных в дар от Куркуля (то, что это дар сатанинский его предупреждали те, кто умел мыслить стратегически, но он не внял).

             Первый секретарь райкома партии Дыбаков, тот самый, к которому обратился для разъяснением своей судьбы «слон» Василий Игнатьич и который после жёсткого разговора переступил через уже упавшего на землю Ваську и пошёл дальше на своё рабочее место в райком, был человеком идейным. Революция и Гражданская война закалили его и научили отличать главное от второстепенного. Главной была революционная идея справедливости и борьбы за неё. Всё остальное, включая человеческую жизнь, было для него второстепенным. «Если враг не сдаётся, его уничтожают» – это была любимая фраза Дыбакова. Так получилось, что и он сам оказался впоследствии врагом народа, почему так вышло, он так и не сумел понять, даже вися на дыбе, которую для него организовал остроумный следователь, расследовавший его дело. Жизнь Дыбакова закончилась обычным для таких ситуаций образом.

             Милиционер Ваня Душной, строго наблюдавший за пристанционным сквериком и следивший, чтобы никто из валявшихся там не выполз к людям, был карьеристом. Родился в бедняцкой семье и быстро усвоил, как надо вести себя с теми, от кого зависит твоя жизнь. Пошёл работать в милицию и там нашёл себя, потому что в его власти оказались те, чья жизнь уже зависела от него, милиционера Вани Душного. В 1939 году по мобилизации попал на Халхин-Гол и погиб в первый же месяц.

             Комхозовскнй конюх Абрам, который ежедневно выезжал на телеге «собирать падалицу», то есть вывозить из пристанционного скверика трупы, умел вообще не думать и не чувствовать, и трупы не производили на него никакого впечатления, тем более, что за их уборку ему отдельно доплачивали килограммом картошки раз в два дня. Конюх прожил долгую трудовую жизнь, но телега с трупами из скверика снилась ему каждую ночь, потому что своё человеческое умение думать и чувствовать отключать во сне он не умел.

             Иван смоделировал эти истории сам. Один не слишком умный, другой идейный, третий карьерист – итог был у всех один. И все они уже в следующий, в пятый, в десятый и ещё Бог знает, в какой раз проживают всё ту же или такую же жизнь, всё с тем же итогом. А доказательство тому – сны конюха Абрама, в которых он опять проживает всё то же самое, не успев ещё расстаться с собою, жившим тогда. Но где та причинно-следственная связь между всем тем, что с ними произошло до и после событий вокруг пристанционного скверика, непонятно. И есть ли она вообще?

            Истории, предполагавшие очевидное и быстро следующее воздаяние за творимые дела, во множестве плодились в медийном пространстве – сначала религиозными воцерковлёнными людьми, а потом разными общественными институтами и людьми, озабоченными нравственным воспитанием молодого поколения. Как бы ни было атеистически и позитивистски ориентировано современное общество, ему пришлось признать, что одними правовыми и запретительными мерами не обойдёшься, а общественное мнение уже не справлялось. И потому быстро начала распространяться соответствующая мифология, склонявшая к нравственному поведению или хотя бы к созданию соответствующего имиджа.

            Иван же моделировал свои истории так, чтобы избежать упрёков (своих же себе) о «притягивании за уши» воздаяния. За что судьба так обошлась с Василием Игнатьичем Побудько? За то что был неумным и не умел стратегически мыслить? Но разве за это наказывают так ужасно? Да, Дыбакова вздёрнули на дыбу, поделом ему, переступавшему через людей. Но разве не так же обходились с тысячами невиновных? Ваня Душной погиб при Халхин Голе. А сколько их, таких, и не совсем таких, и совсем других, погибло потом в Великую отечественную войну, и во многие случившиеся позже вооружённые конфликты, и в последнюю Третью мировую?
Да и что вообще мы знаем о человеке и тем более о воздаянии?

            Василий Игнатьич Побудько был неплохим человеком, боролся за жизнь изо всех сил, умел работать. Но жену свою Марью он не любил – «не жалел», как обычно говорили тогда про любовь мужика к своей законной бабе. Нет, он её не бил и намеренно даже не обижал, просто не жалел. Не жалел, когда она в муках производила на свет детей, не жалел, когда выбивалась из сил на тяжких крестьянских работах и быстро превращалась из красивой когда-то молодухи в старуху. А когда заболела тяжко, надорвалась, кашляла с кровью, Васька, сбившись с ног на домашнем хозяйстве, грешным делом думал: вот померла бы, так легче было, он себе уже и девку присмотрел из такой же бедной семьи, что б за детьми ходила. А чего не заменить-то одну на другую? Если первая совсем негодной стала? Нет, он, конечно, думал позвать к Марье фельдшера, но тот в деревне вечно пьяный был, и Василий решил не связываться. Глядишь, сама оклемается, И Марья оклемалась, на ноги поднялась, страшная, высохшая, беззубая. И сразу впряглась опять. Ну а потом «счастье» привалило – Великое переселение началось.

            А первый секретарь райкома партии Дыбаков, наоборот, полюбил женщину. Вдруг, неожиданно для самого себя, взял и полюбил простую бабу средних лет из ссыльных переселенцев. Только это много позже было тех событий, что в рассказе Тендрякова описаны. Дыбаков полюбил женщину и сразу стал слабым и уязвимым.
 
            Женщина его была из чуждого элемента, лишенка, а ещё у неё был брат, скрывавшийся от властей, и когда однажды ночью он постучал в окно к сестре, чтобы та вынесла ему поесть, Дыбаков, находившийся у неё в эту ночь, не донёс поутру куда надо, хотя и должен был. Потому что усвоенная им истина, что «если враг не сдаётся, его уничтожают», показалась ему в ту ночь не такой безусловной. Поэтому донесли на него, объявили врагом народа и вздёрнули на дыбу.
 
            Милиционер Ваня Душной накануне того дня, когда ему суждено было погибнуть, вечером курил самокрутку, стоя на станции возле железнодорожного полотна той самой КВЖД, по которой подвозили на фронт снаряжение. «Друг, оставь покурить», – сказал подошедший боец его подразделения, совсем мальчишка. Ваня был в плохом настроении, потому что только что получил отказ от станционной бродяжки, которой он почему-то не приглянулся. И потому Ваня зло обматерил того мальчишку, послал его подальше и покурить не оставил.

            А конюху Абраму на самом деле снилась телега с трупами по той причине, что его отец всю жизнь проработал санитаром в морге и много об этом рассказывал, и обязанность Абрама «собирать падалицу» в пристанционном скверике к его снам отношения не имела.

             И такого рода обстоятельств, крупных и мелких, рядовых поступков, мыслей, желаний, всякого рода случайных событий в несметном количестве есть у каждого из живущих сейчас людей. И у тех, кто жил прежде, тоже всё это есть, не было, а именно есть. Всё это продолжает быть. И у тех, кто жил до них, их родителей, дедов и прадедов тоже всё не было, а есть и тоже каждую минуту вплетается в сеть каждой человеческой судьбы и определяет её. И определяет судьбу мира в целом, со всеми его насельниками. Но как определяет – этого вычислить человеку невозможно. Разве что почуять.

             Да, всё связано между собой, и цепь эта берёт начало и продолжается, начиная с жизни самых первых людей на земле. Иван, конечно же, имел представление об эволюционной концепции происхождения человечества, но она мало что объясняла. Действительно, как переход от скрюченной обезьяны к неандертальцу с дубинкой, а от него к человеку в костюме и с портфельчиком (Иван ориентировался на школьные плакаты, наглядно иллюстрировавшие процесс эволюции) определяет бесконечные упырства, творящиеся на земле, как варварские, так и «цивилизованные», называемые красивым словом «эвтаназия»? Разве что дубинка в руке наводит на мысль об агрессивности древнего человека. Но вид человека в костюме с портфельчиком ни на что такое даже не намекал.
   
              Иван вспомнил, как дедушка в детстве читал им с братом библейские сказания, читал про Адама и Еву, которых Бог изгнал из Рая за какой-то грех. Иван так тогда до конца и не понял, в чём такой страшный грех-то был – ну подумаешь, Ева яблоко какое-то съела и Адаму дала есть, делов-то… Змей тут ещё какой-то, искуситель. Однако Господь Бог думал иначе и изгнал, выбраковал свои творения. А потом, первое же поколение детей этих изгнанных на землю Адама и Евы начало с братоубийства. А все многочисленные расплодившиеся за много веков потомки в основном и занимались тем же взаимным выбраковыванием, причем не только отдельных людей, но целых групп и народов.
   
              Сейчас Иван подумал, что библейская история про Адама и Еву и про их изгнание из рая была, наверное, какая-то сложная, что-то объясняющая метафора. Но расшифровать её у него не получалось.

……………………………………………………………………………….

               А в жизни своей Иван всё ощутимее чуял какой-то морок. Непристойные мерзости эротического характера, появлявшиеся с недавнего времени в его снах, теперь начали заполнять их полностью. Причём гнусности  становились всё более пакостными. И это становилось невыносимым. И чем больше важных истин открывалось ему в его размышлениях, тем ужаснее были сновидения. Днём он, когда не занят был своими продажами, всё чаще находился в угрюмо-замкнутом настроении, бесконечно прокручивая в голове всё новые и новые версии жизни героев рассказа Тендрякова и каждый раз погружаясь в состояние близкое к отчаянию от невозможности выстроить в сознании единую логику человеческих судеб и, самое главное, свою роль в логике каждой из этих судеб.
 
               А ночью начинался кошмар. Причём чем дальше, тем очевиднее становилось, что самому ему с этим не справиться. Та самая инфернальная сила, которая всегда возникает на пути человека к настоящему Познанию, сжимала его горло и уже почти не давала дышать. Ему бы попросить о помощи, но как и у кого просить, Иван не знал. Да и вообще просить о помощи в голову не приходило.

               Но ему всё равно помогли. Так бывает иногда. Может быть, за него кто-то попросил…

               Однажды Марина притащила с собой в квартиру подобранного щенка. Как на улице возле их дома оказался маленький слепой щенок, одному Богу известно. Учитывая, что проблема с бездомными животными в городе была уже окончательно решена и все домашние животные были чипированы и находились под контролем соответствующих служб, щенку было неоткуда взяться. Но он почему-то взялся. Он был небольшой, грязно-белого цвета и с чёрно-белой мордочкой. Иван отвлёкся от своих мыслей, и вместе с Мариной они начали возиться со щенком: мыли его под краном, сушили махровым полотенцем, с помощью пипетки пытались накормить его молоком, устраивали ему спальное место, просто грели его своими руками. Они сидели рядом на кровати и по очереди брали в руки и осторожно прижимали к себе маленький тёплый пищащий комочек. А потом в окно спальни проник луч солнца и Марина положила голову на плечо Ивану. И его вдруг прямо-таки облило жаром жалости к ней. А почему – он бы и не смог ответить на тот вопрос, да и зачем отвечать.

               Как пригрело солнышко горячо
               Положи мне голову на плечо.

               Засыпая, перед сном Иван подумал, что пока он ещё многого не знает. Он не знает, как помочь матери, вернуть ей интерес к жизни, не знает, как воспитывать своего сына, как объяснить ему, что и почему происходит сейчас в мире. Он ещё не понял, какое всё-таки чувство связывает его с Мариной: жалость или любовь, не знал, как помочь находящейся в полубезумном состоянии Лине. Он ещё не придумал, как накормить голодных из рассказа Тендрякова. Но всё это было делом времени, которого у него было теперь бесконечно много.
 
               Ведь главное, что он, как ему казалось, понял сам Принцип. Да, тогда, когда они сидели рядом с Мариной и передавали из рук в руки слепого щенка, когда комната осветилась лучом солнца, а Марина положила голову ему на плечо, он вдруг что-то понял, что должен сделать.

               Иван думал, что когда-нибудь, если он сумеет совершить то самое «образотворящее усилие», о котором писала бабушка, сумеет правильно настроить свой внутренний мир и, главное, соединить его с общим целым, у него многое может получиться. Получится, например, присниться Василию Игнатьичу Побудько в виде его покойной матери, которая строго запретит ему брать в дар пару гнедых лошадей, и Василий, проснувшись утром в поту и с чувством безотчётного страха, открестится от этого страшного подарка. Или Иван вдруг взглянет на Василия страдающими глазами его жены, и тот вдруг пожалеет её, больную, немощную, преданную и верную. И тогда в его жизни всё пойдёт по-другому и он не попадёт в тот самый пристанционный скверик.

               А если даже он туда и попадёт, то тогда Иван в какой-то момент посмотрит на Василия глазами того самого, грызущего древесную кору или запихивающего в рот мусорок, и Вася вдруг нашарит неожиданно оказавшуюся в кармане сухую корку и протянет ему, а не запихнёт в свой уже забывший вкус еды рот. И когда для Василия всё закончится здесь, в пристанционном скверике, он не очнётся опять же в нём и не повторит вновь свой страшный конец, а будет всё иначе и, может быть, даже немного лучше.

               А на Дыбакова Иван посмотрит с нечеловеческой укоризной глазами упавшего доходяги Васьки, и Дыбаков не будет переступать через него, лежащего в пыли, а тоже вытащит из кармана хлебную корку и бросит её Ваське, как собаке. Ну и что, что как собаке, можно ли было ждать от Дыбакова большего в этой ситуации? И жизнь Дыбакова тоже тогда пойдёт по-другому, и его не арестуют и, может быть, он потом даже что-нибудь поймёт. Ну, или по крайней мере, когда к Дыбакову будут ломиться в дверь НКВДешники, чтобы его арестовать, Иван сделает так, что Дыбаков вдруг обнаружит в ящике стола заряженный пистолет и быстро застрелится. И таким образом хотя бы избежит дыбы.

               А начальнику станции, тому с тяжёлым свинцовым лицом, в фуражке с красным верхом, Иван, наоборот, не позволит застрелиться, ну, пусть в лице какого-нибудь рабочего станции, который неожиданно, почуяв неладное, вломится в помещение, где сидит начальник, и вырвет пистолет из его рук. И начальника потом переведут в другое место, где он будет работать и долго жить. Хотя, конечно, то, что он видел в пристанционном скверике, не даст ему спокойно спасть и навсегда станет для него самым важным критерием отношения к жизни.

               А своего тёзку Ваню Душного Иван каким-то образом уговорит оставить покурить молоденькому бойцу, хотя, может быть, для этого придётся сначала уговорить станционную бродяжку проникнуться симпатией к Ване Душному, отчего тот подобреет. И жизнь повернётся так, что Ваня останется жить.
 
              Так что работы в этом бесконечном времени у Ивана будет бесконечно много (хотя, впрочем, можно ли применить слово «много», когда речь идёт о бесконечности). Но главное – это будет радостная работа.

              А в последний момент перед засыпанием у Ивана мелькнула мысль, что надо обязательно съездить в село Рождествено к тому самому замечательному батюшке, к отцу Евгению, к которому они ездили с бабушкой лет десять назад. Иван просто посмотрит на него и постоит рядом с ним, даже и говорить необязательно, но может даже и поговорит.

…………………………………………………………………………….

              В эту ночь ему снились цыганские кибитки, ползущие по бесконечной холмистой степи под песни Мариулы, сливавшиеся с гулом Вечности.

                2024