Туда, где зацветает миндаль

       Был конец октября. Георгий был погружён в чтение, сидя за своим рабочим столом в своём маленьком рабочем кабинете. Он работал редактором в одном Петербургском издательстве и в данный момент редактировал очередную книгу довольно известной дамы-писательницы. Роман был хорош, и Георгий, читая его «глазом редактора», никак не мог полностью отрешиться от «глаза читателя». Дама была умна, талантлива, обладала исключительным даром слова, и у неё была уникальная способность сочетать тончайшие психологические нюансы человеческих отношений с увлекательной сюжетной линией. В её последних романах (а Георгий по долгу службы читал уже многие из них) сюжетная линия часто была связана с любовной линией двух обязательно незаурядных ярких и одарённых персонажей, чья судьба была также незаурядна и почти всегда драматична. Контекстом для их судеб в этих последних романах выступал весь мир с его гениями и злодеями, его роскошными европейскими городами, с его страшными и трагическими событиями, его кровавой историей, прихотливо преломлявшейся в семейных историях героев. Так что роман был хорош.

        И всё-таки сейчас, читая очередной роман, Георгий почувствовал какое-то особое отчуждение, оно проклёвывалось уже давно, просто он не обращал внимания. А сейчас прервал свою работу и на несколько минут задумался. И неожиданно понял – здесь, в этом романе, что-то не так было с «другим измерением», которое всегда чуется в настоящей реалистической прозе. Точнее, оно здесь, возможно, и было, но выход в него всегда связывался с плотской любовью: в некоторых наиболее удачных любовных моментах любовникам удавалось «летать». Где летать, в романе не уточнялось, но явно не тут, не в нашем здесь-и-сейчас.
А без плотской любви попасть туда было принципиально невозможно. В основе всего, как дольнего, так и горнего, всегда лежал и лежит, как была убеждена писательница, «неистовый поиск пары». Персонажи романов, практиковавшие воздержание по идейным соображениям (например, монахи), вызывали у дамы-писательницы сожаление, а иногда явное раздражение. А ведь ранняя её проза была намного более целомудренная. И поэтому была литературой. А то, что Георгий читает сейчас, – беллетристика. Потому что взыскующим предлагает земной, «горизонтальный» плотский путь прорыва в Иное, а невзыскующим просто увлекательный сюжет. Тяжёлый же, полный труда и самопреодоления, таинственный путь духовного «вертикального» взлёта, требующий того, что называется «сублимации либидо», и способный привести к бессмертию, автору чужд. Именно чужд, а не просто неинтересен. И корни этой «чуждости» религиозные, причём религия эта не наша.

         Окончив запланированную на сегодня работу и попрощавшись с директорской секретаршей с ярко-голубыми, почти лазурными глазами, Георгий вышел из издательства. Он двигался в сторону метро «Чернышевская», рассеянно поглядывая по сторонам, он устал, работа редактора требовала умственного напряжения, которое не менее утомительно, чем физическое. Ну, есть время отдохнуть – завтра у него выходной день, а сейчас немного прогуляется, тем более, что погода, несмотря на позднюю осень, вполне приличная и тёплая. Он уже переходил Кирочную улицу, когда его внимание привлекла странная фигура, стоящая под самым зданием станции метро на углу с каким-то крохотным сквериком. Это был пожилой азиат в своей азиатской довольно неопрятной хламиде и специфическом головном уборе. Он как-то прозрачно, неприцельно смотрел на Георгия, но тот всё равно почувствовал лёгкое непонятное томление. 

                Надо сказать, что Георгий томился смолоду: время от времени на него накатывало необъяснимое внутреннее томительное состояние, которое невозможно было не только наименовать, но и оценить как приятное или неприятное. Наверное, это и было то, что называется «томление духа». Победить его можно было только «суетой сует». В принципе любая современная профессия полнится такой спасительной суетой, даже профессия редактора иногда полна суетой – если читать и редактировать всякую ерунду. Но Георгий по долгу службы читал в том числе и серьёзные тексты, во всяком случае заставляющие задуматься, вот как сейчас – пусть редактируемый им сейчас  роман и беллетристика, но не ерундовская, а заставляющая думать о серьёзном. А привычка к серьёзным мыслям заставляла фокусировать внимание на странных состояниях, а если много о чём-то думаешь, то это становится всё более навязчивым. Вот и сейчас накатило из-за этого странного азиата. Хотя, может быть, показалось и никакого азиата не было…

                К тому моменту, когда Георгий уже выходил из метро «Лесная», ему удалось отогнать от себя все странные мысли, удалось рассеять внимание, переключив его на посещение супермаркета, куда он зашёл купить продукты на ужин. Хотя и с покупкой продуктов было, что называется, не без проблем. В последнее время, покупая продукты, Георгий чувствовал тревогу от их бесконечного, всё умножавшегося разнообразия и соблазнительности. Роскошные осетры и стейки из форели в рыбном отделе как будто сошли с натюрмортов Снейдерса. Отдел сыров, оформленный с помощью нескольких бутылок дорогих красных и белых вин, своим острыми запахами вызывал в воображении картины роскошной жизни где-нибудь на вилле у тёплого моря. Отдел, где продавалась выпечка, благоухал ванилью, корицей и кофе, хотелось немедленно ответить на эти призывы.

                Георгий минутно ощутил это потребительское малодушие, но сдержался, опасаясь упасть в собственных глазах. Ну, правда, помимо основных продуктов, он купил 150 грамм дорогого остро пахнущего сыра с голубой плесенью и тёплую пышную булочку с корицей для жены – она всё это очень любила, ну и Георгий рассчитывал к ней присоединиться и попробовать. Но в целом всё это разнообразие и соблазнительность вызывали какое-то неосознанное чувство вины, наводили на мысль о том, что так долго это изобилие продолжаться не может, и в недалёком будущем будет очень плохо, голодно и страшно. Поэтому логично готовиться к этому «плохо и страшно» уже сейчас, отказывая себе в гастрономических удовольствиях, тем более, что большая половина человечества вынуждена себе в этом отказывать всю жизнь по необходимости, а то и просто голодает.

         Такие мысли немного отвлекли от томительного состояния, и к дому Георгий подошёл уже совсем нормальный. А когда он шёл через двор к своему подъезду, за углом кирпичного ограждения помойки мелькнула фигура того самого азиата в неопрятном халате. Азиат двинулся по направлению к Георгию, жестикулируя и что-то говоря на своём непонятном языке, лицо его было печально-тревожным. Георгий, уняв внутреннее смятение, вынул из кармана сторублёвку и протянул её азиату, тот уныло махнул рукой, но потом взял и слегка поклонился в знак благодарности. И всё же ему были нужны не деньги. Он всё показывал на дом, где жил Георгий, на соседние дома во дворе, потом вообще куда-то вдаль и выразительно разводил руками. Потерялся, может быть, – подумал Георгий, а потом вдруг понял: наверняка потерялся, конечно же потерялся! И как же можно ему помочь? Отвести в полицию, где ему попробуют найти переводчика? Как-то нелепо это всё. Вообще, надо было бы от него отделаться, но как теперь отделаешься, теперь совесть не позволит отделаться! Азиат приложил к груди руку и сказал: «Абармид», Георгий сразу понял, что это его имя, и назвал своё.

                Георгий подумал, что Абармид, наверное, голодный и решил отвести его в ближайшую кофейню, где можно было купить готовую еду в коробочке и там же разогреть. Но сначала надо было отнести в квартиру продукты. Он поднимался по лестнице и уже почти подошёл к квартире, как вдруг к нему пришло понимание того, что разговора с азиатом Абармидом не было. Ему просто почудилось, морок какой-то случился. Георгий выглянул в лестничное окно, из которого хорошо просматривался подъезд и место, где они стояли минуту назад, – там никого не было. Морок отступил – Георгий поёжился, и в нём вдруг поселилось странное чувство глубокой утраты и собственной вины за эту утрату.
 
                Дома, между тем, в воздухе висела суета сует. Нет, никто не бегал по квартире, не возился ни с уборкой, ни с готовкой. Суета носила не бытовой характер. Дело в том, что жена Людмила, вот уже три года писала докторскую диссертацию по психологии, и их семейная жизнь все эти три года была почти полностью подчинена этому важному занятию. Последние полгода был изрядная нервотрёпка – работу уже читали рецензенты, и, как это принято в научной среде, каждый не только имел своё мнение, но и утверждался всеми доступными способами, оттаптываясь на Людиной диссертации по полной программе. Людмила всё время была на взводе, отбивалась как могла, переделывала целые параграфы работы, уточняла её научную новизну.

                Муж и жена жили всегда дружно, и в семье было принято обсуждать  свои рабочие дела, поэтому Георгий хорошо знал, о чём будет эта диссертация, несмотря на то что формулировка темы продолжала уточняться. Людмила исследовала чувства стыда, вины и раскаяния, причины их возникновения, характер проявления и механизмы их преодоления. Тема была междисциплинарная, граничила с культурологией, и филологу Георгию была интересна. Они много обсуждали тему, особенно на ранних этапах, когда изучались её философские аспекты.

                Георгию была близка мысль Владимира Соловьёва о том, что чувство стыда выводит человека за пределы природной и социальной жизни, и мысль Бердяева о том, что индивидуальное чувство вины – это часть общечеловеческого чувства вины человека перед Богом за первородный грех, за непослушание. А ещё он тогда подумал, что это чувство вины, будучи неосознанным, лежит на человеке тяжким бременем и не даёт ему возможности увидеть Главное. Но человек делает всё, чтобы только это чувство не вошло в его сознание. И глушит его всем подряд, топчет любые его проблески всеми законными и незаконными средствами.
 
                Однако сейчас, на последнем этапе работы над диссертацией – на этапе выхода на защиту Людмиле было уже не до философских категорий, она была погружена в суету: поиск таких рецензентов, которые всё-таки вникают в суть работы, а не только упражняются в научном красноречии, составление ответов на их замечания, подгонку отдельных фрагментов текста работы под паспорт специальности, перевод автореферата на английский язык (новое требование диссертационного совета, где она планировала защищаться). И всё это, разумеется, не улучшало её настроения. Хозяйство полностью перешло под ответственность Георгия. Людмила целыми днями сидела в своей комнате и фанатично смотрела в экран компьютера. Волосы её шевелились и потрескивали от напряжённой мыслительной деятельности.

                Георгий зашёл в комнату к жене и понуро сел на кушетку, на которую Людмила изредка прикладывалась подремать на четверть часа в промежутках между своей напряжённой работой, когда голова уже полностью отказывала. Сейчас она даже не обернулась.

                –   Люсенька, пойдём пить чай, я купил вонючего сыра твоего любимого. Сделать тебе бутербродик на булочке с маслом?
                –    Сделай, Юрочка, пожалуйста! А можно мне сюда принести с чайком?
                – Принесу, и булочку с корицей принесу, знаешь, как пахнет завлекательно! Но может, посидим вместе за столом, хоть чуточку? Отвлеклась бы, а? Нельзя же так себя убивать работой!
                – Юра, ты не знаешь какую свинью подложила мне эта сволочь Потусторонняя своим вопросом! Как нюхом чуяла, ведьма, слабое место! Я должна ответить на это прямо сейчас, иначе я не буду спать всю ночь!

                Да ты и так не спишь, уныло подумал Георгий и пошёл на кухню делать бутербродик с вонючим сыром на булочке с маслом. А всё же хорошая фамилия для доктора философских наук – Потусторонняя.

                Отнеся жене еду в комнату, Георгий опять погрузился в размышления о посетившем его сегодня странном мороке с загадочным Абармидом. Что это было? Голова сбой дала от непрерывного чтения или потустороннее явление? Знать бы, что там, по ту сторону, что за ТА сторона…

                Георгий почувствовал непреодолимое желание посмотреть старые фотографии, пошёл искать семейные альбомы, которые были запрятаны глубоко на нижних полках книжных шкафов. Редко доставали эти альбомы, а сейчас ему вдруг нестерпимо захотелось. Стал смотреть фотографии большого наследственного дачного дома, куда его привезли в младенчестве. С летней, солнечной стороны дома был сад, справиться с которым после смерти тетки Георгия не было уже никакой возможности, и сад постепенно зарастал и дичал. Со стороны зимней половины росли высокие ели, когда он их вспоминал, уже будучи взрослым, на ум неизменно приходили строчки Мандельштама: «Я качался в далёком саду на простой деревянной качели, и высокие тёмные ели вспоминаю в туманном бреду…».

                Этот дом в основном пустовал, поскольку требовал большого ремонта и обустройства, неподъёмного для Георгия и Людмилы, и поэтому летом они уже довольно много лет снимали маленький домик в окрестностях Сестрорецка, совсем рядом с Разливом. В последние годы в наследственный дом Георгий наезжал изредка и в основном под влиянием ностальгических настроений. А в детстве Георгия, тогда ещё Юрочку, привозили в этот дом, как минимум, на месяц, где его пестовала семья со стороны отца.
 
                Однако не свои детские воспоминания томили его, когда он приезжал в этот дом уже взрослым и даже уже далеко не молодым человеком, его томила жизнь давно или недавно ушедших близких: родителей, тётки, двоюродной сестры, бабушек. Он заходил в сумрачную комнатку отца на втором этаже, куда из-за густых елей почти никогда не заглядывало солнце, садился на маленькое кресло с вылупленными пружинами, рассматривал старые фотографии на стенах, где отец, молодой, с винтовкой и пучком эдельвейсов на шляпе, в эффектной позе на одном колене позировал на фоне горного хребта в Тянь-Шане. Потом смотрел в окно, силясь вгрызться в толщу времени и увидеть реальность такой, какой её видел отец более шестидесяти лет назад, вспомнить то, о чём думал отец в эти минуты. Не получалось, оставалось ощущение своей ущербности – всего и делов-то, перенестись мыслью на какие-то шесть десятков лет назад и вспомнить о том, о чём думал твой ближайший кровный родственник. Переходил в комнату напротив, где жили тётка с мужем, комната солнечная, окна в сад. Качался на кровати с металлической сеткой, шарил в шкафу, рассматривал валявшиеся там старые письма и тусклые фотографии.
 
                Сейчас всё это вдруг опять всколыхнулось, встрепенулось внутри, так сильно, что Георгий чуть не захлебнулся этим странным чувством. Решение было принято мгновенно. Поеду. Прямо сейчас. Потом опомнился, что сегодня уже стемнело. Как быстро, однако, сегодня пролетел день, как будто провал какой-то во времени случился. Ну ладно, бывает, значит завтра. Тем более, что Людмиле, скорее всего, он ни сегодня, ни завтра не понадобится.

                Людмила, как и ожидалось, отреагировала на эти мужние планы спокойно.

                –  Поезжай, Юрочка, погода неплохая, погуляешь. А я тут поработаю.
                – Ну, только не погибни тут в боях с Потусторонней. А то я буду испытывать глубокое чувство вины за то, что оставил тебя тут, на этой стороне, наедине с ней, которая по ТУ сторону. Кстати, Люсенька, в чём суть того замечания, которое так испортило тебе настроение?
                – Помнишь наш разговор о том, что каждый человек испытывает бессознательное чувство вины за первородный грех, как самое первое ослушание Бога? Я ввернула это в свою диссертацию, вполне тактично, осторожно, оговариваясь, что доказать это с помощью имеющегося на сегодняшний день методологического инструментария почти невозможно. А Потусторонняя нюхом учуяла это моё «почти» и со всем блеском позитивистского сарказма вытерла об меня ноги. 
                – Ну так, Люсенька, Потусторонняя она и есть Потусторонняя, а ты ведь знаешь, что по ТУ сторону есть разные ведомства. Значит, она не из нашего с тобой ведомства. Учти это, и пусть это будет для тебя косвенным свидетельством того, что ты в своих размышлениях на верном пути.
                – Так-то оно так, Юрочка, но защищаться мне всё-таки придется по эту сторону. Разве что бросить всё на… И зажить нормальной жизнью!
                – Нет, взялась, значит, должна сделать дело, и сделать так, как ты считаешь правильным и нужным. А я завтра поеду в родительский дом.

                Ночью Георгию приснился томительный сон. Томительные сны нередко посещали его, оставляя наутро странные ощущения потери чего-то важного. Сегодня приснилась большая золотая фисгармония, занимавшая почти всю стену большой проходной комнаты в маленькой и убогой двухкомнатной квартиры в старой пятиэтажке. Возможно, это было старинное пианино, но Георгий услышал во сне слово именно «фисгармония». Она была, конечно, не золотая, а деревянная, позолоченная, но, несмотря на изрядную обшарпанность, всё равно роскошная. Чего на ней только не было! Над истёртой клавиатурой цвета слоновой кости была резная с завитушками и перламутровыми вставками крышка, с двух сторон на фасаде были привинчены фигурные бронзовые подсвечники, по периметру фасада было множество резных маленьких ящичков с изящными фигурными ручками, а на полу фисгармония опиралась на две выточенные со всеми подробностями львиные лапы. Фисгармония, конечно, требовала реставрации – кое-какие детали и цветные вставки были утрачены, ящички открывались плохо, некоторые клавиши западали. Но даже такой, а может быть, именно такой она захватывала и томила дух.

                Во сне Георгию захотелось услышать, как фисгармония звучит, и он уже открыл крышку и поднял руки над клавиатурой, как вдруг понял, что забыл ту божественную мелодию, которую намеревался сыграть. А нужные ноты той самой музыки он так  не сумел найти в той стопке, что лежала на инструменте. Так что проснулся Георгий с ощущением чего-то несбывшегося. 

.............................................
               
                Георгий ехал в машине и думал о том, а есть ли у него чувство вины за первородный грех, сущность которого, как оказалось, он не до конца себе уяснил. В какой-то момент понял, что это чувство вины носит не личный характер, что это не его, Георгия, личная вина, а заключённая в нём частичка коллективной вины перед Богом. И что мне даёт это понимание? – подумал Георгий и почувствовал усталость с привкусом печали. «Многая знания – многая печали», – вспомнились ему слова из книги пророка Экклезиаста.

                Стал крутить радио.  Слух вылавливал отдельные слова, мотивы, голоса. «И снег, и ветер и звёзд ночной полёт, меня моё сердце в тревожную даль ведёт» – слова и музыка известной советской песни опять навеяла ностальгическое настроение и воспоминания о юности. Потом передавали Вертинского, которого Георгий очень ценил за стиль и тонкий вкус, позволивший ему не обрушиться в пошлость, такую близкую и влекущую в этом лёгком мелодраматическом эстрадном жанре. Звучала Аравийская песня или, как её ещё называли, «Палестинское танго».

                Манит, звенит, зовёт, поёт дорога.
                Ещё томит, ещё пьянит весна,
                А жить уже осталось так немного,
                И на висках белеет седина.

                Идут, бегут, летят, спешат заботы,
                И вдаль туманную текут года.
                И так настойчиво и нежно кто-то
                От жизни нас уводит навсегда.

                И только сердце знает, мечтает и ждёт
                И вечно нас куда-то зовёт.
                Туда, где улетает и тает печаль,
                Туда, где зацветает миндаль.

         И куда же всё-таки зовёт меня сердце, – подумалось Георгию, – в тревожную даль, иди туда, где зацветает миндаль?

         Наследственный дом имел два входа: с зимней и с летней половины. Обычно дверь зимней половины, той, что свозь столетние ели была видна с улицы, оставалась запертой всегда, на ней висел мощный амбарный замок. В редкие наезды, обычно входили со стороны летней половины. Но сейчас Георгий, не отдавая себе в этом отчёта, стал ковырять ключом в амбарном замке. Войдя на зимнюю половину, Георгий сразу почувствовал, что здесь кто-то есть. На кухне топилась плита и было тепло, на плите булькала кастрюля с супом.

                А в прилегавшей к кухне маленькой комнатке, самой тёмной из всех, комнатке, в которую даже в солнечную погоду никогда, из-за столетних елей, не проникало солнце, она нашёл Абармида. Сердце Георгия взметнулось куда-то к горлу, так, что он потерял дар речи.

                Абармид спал на узкой железной кровати, стоявшей рядом с высокой и круглой голландской печкой. Уютно съёжившись, лежал на боку лицом к стенке, на нём были штопаные шерстяные носки, грязноватые фланелевые штаны и старая рубаха. Всё это были дачные вещи. «В каком шкафу он это всё откопал», – машинально подумал Георгий.  Азиатская шапка и халат Абармида  висели на крючке стоявшей у двери вешалки. Азиат зашевелился, перевернулся на другой бок и открыл глаза. Георгий молча смотрел не в силах проговорить не слова. Но потом расслабился и даже почему-то обрадовался.

                Как оказалось, Абармид иногда всё-таки сносно говорил на русском языке. А иногда как будто его забывал и начинал говорить на своём. Георгий не был уверен, но решил, что это, наверное, туркменский язык. Со слов азиата выяснилось, что Георгий сам пустил его пожить в этом доме, купил ему продуктов, отвёз его сюда накануне вечером и выдал ему свою старую одежду. Потому что Абармид напрочь забыл, где он живёт и откуда он приехал. Он заблудился, причём не только в пространстве, но и во времени – из разговора выяснилось, что Абармид продолжает жить в СССР, и все нововведения современной эпохи ему непонятны и чужды. Насколько Георгию удалось понять, Абармид снимал небольшую комнатку в одном из посёлков области, где ему удалось найти работу, оттуда поехал за чем-то в город, а обратную дорогу забыл. И адрес свой тоже забыл. Он был очень печален.

                Картина сложилась в сознании Георгия, когда они с Абармидом, предварительно поев дома супа, уже ехали по плохому асфальту на машине в сторону тех населённых пунктов, где, предположительно находилась та самая съёмная квартира. Абармид, надевший свою старую хламиду и азиатскую шапку, сидел на заднем сидении и что-то тихо бормотал себе под нос на своём языке.  Георгий включил радио, опять зазвучал голос Вертинского.

                В бананово-лимонном Сингапуре
                В бури
                Когда под ветром ломится банан,
                Вы грезите всю ночь на желтой шкуре
                Под вопли обезьян…

                – Абармид, скажи, у вас в Туркмении растёт миндальное дерево?
                – Конечно, – не удивился Абармид, – оно везде растёт, только немного поухаживать за ним нужно. Тогда и цвести будет. За всем ухаживать нужно.
И сказал он это на чистом русском языке. А потом снова стал бормотать на своём. И Георгию представился бананово-лимонный Сингапур и цветущее миндальное дерево, под которым раскинулась на жёлтой шкуре «магнолия тропической лазури». Внутренне содрогнулся – эти образы как-то не вязались, противоречили друг другу.

                Ехали уже довольно долго, погода портилась, накрапывало, дорога становилась всё хуже, лужи скрывали выбоины в асфальте, и машину то и дело встряхивало. Ехали медленно в сторону поселения с выразительным названием Жабово – это было единственное, что удалось вспомнить Абармиду, да и то до конца он не был уверен. Смотрели внимательно, подъезжая к окраинам посёлка. Всё было серо и печально: мокрый облысевший лес, убогие деревенские избы со своими полунищенскими хозяйствами, потом не менее убогие сараи, бараки, обшарпанные пятиэтажки, торговые ларьки. И всё это на фоне неизбывной непролазной грязи и мороси. Куда, в какую тревожную непонятную даль влечёт их сейчас неведомая сила…

                Наконец Абармид оживился и стал показывать на особенно неприглядную пятиэтажку. Оставив машину неподалёку, они подошли поближе. Оказалось, что особенная неприглядность пятиэтажки была вызвана окружавшей её огромной, издававшей омерзительное зловоние лужей. Возле неё было некоторое столпотворение, жители той самой пятиэтажки стремились домой, но были смущены лужей, которая, как выяснилось, образовалась вследствие прорыва какой-то мощной канализационной трубы, во всяком случае Георгию с Абрамидом так объяснил происхождение лужи стоявший рядом с ней тощий наркотического вида паренёк.

                Никто не рисковал погрузить ноги в зловонную жижу, вызывавшую уже не просто омерзение, а что-то сродни мистическому ужасу. Однако выход вскоре был найден, благодаря неожиданному помощнику, непонятно откуда взявшемуся. Мощный, обросший древней щетиной мужик непонятной национальности, в высоких, доходивших до пояса резиновых сапогах и прорезиненном плаще притащил нечто вроде небольшой странной формы дощатой лодочки (оказалось, что это бывшая книжная полка), на которую можно было встать одному человеку. Придерживая пассажира одной рукой, мужик брёл по колено в густой жиже, прощупывая палкой каждый свой следующий шаг.
За каждого перевезённого пассажира бралась плата в размере ста рублей, народ немного роптал, но домой хотели все. В какой-то момент мужик сжалился и с жалких старух стал брать по пятьдесят рублей. На Георгия с Абармидом мужик уставился и пробормотал что-то типа того, что «их везти он не нанимался, потому что они не из этого дома». Но когда Абармид сказал ему какие-то слова на своём языке, а Георгий вытащил триста рублей, мужик согласился.
 
                Поднимаясь по лестнице, Абармид внимательно приглядывался к дверям квартир, начиная со второго этажа, и на четвёртом указал на одну квартиру – там. Дверь открыла древняя бабка клеёнчатом фартуке, и даже не спросив, кто они, отвернулась и потащилась на кухню, откуда доносились не вызывавшие аппетита дешёвые гастрономические запахи. Из проходной комнаты появилась девчонка лет тринадцати в тренировочных штанах и вытянутой вязаной кофте и бессмысленно уставилась на вошедших. С ней явно было что-то не в порядке, умственно отсталая, что ли – подумал Георгий.

                Никто ими не поинтересовался, и они, не говоря не слова прошли по квартире в большую комнату, Абармид устремился там к балкону, он явно что-то искал, вероятно, то самое, что было бы подтверждением того, что именно в этой квартире он и снимал комнату.
 
                – Кура, кура, желтый, красный, коричневый, золотой, разный, пёстрый, – пробормотал Абармид, отворив балконную дверь, – где, кура? Нет кура, ни пёрышки! И он пригорюнился. Георгию стало тоже печально и тревожно, оттого, что Абамид не нашёл свою пёструю курицу. Когда выходили из комнаты, в дверях кухни появилась бабка и крикнула Георгию с визгливыми нотками в голосе: «Возьми сироту, возьми, помру скоро! В детдом заберут, обижать будут!» У девчонки, стоявшей поблизости, изо рта текла слюна и она мычала что-то нечленораздельное.
Из квартиры они бежали. А в душе у Георгия опять поселилось чувство вины за всё произошедшее.

                – Не та квартира, не та, – всё обречённо повторял Абармид, нет кура пёстрый, где кура?

                Георгий почему-то подумал, что искать по областным пятиэтажкам пёструю курицу, всё равно, что искать там золотую фисгармонию – шансы найти курицу, может быть, и выше, но всё равно ничтожны. Но Абармид всё твердил про куру.

                На пятом этаже в такой же квартире жил инвалид-колясочник, Он-то и открыл дверь, выехав из кухни на своей коляске. За его спиной в заваленной разным барахлом комнате с давно немытыми окнами,  Георгий увидел висевшую большую птичью клетку, завешенную нечистым кухонным полотенцем. Из клетки доносились гортанные крики, смысл которых разобрать было трудно. Речь инвалида также разобрать было трудно, он шепелявил и страшно заикался. Однако, увидев на пороге двух незнакомых людей, мысль свою он всё же сумел передать.

                Нужен был птичий корм, а у инвалида не было ни денег, ни возможности сходить купить его, потому что вот уже два дня, как жена инвалида куда-то пропала – ушла за продуктами в ближайший продовольственный ларёк и не вернулась. Гортанные крики были криками голода, птицу надо было накормить немедленно. С клетки сняли тряпку. Вопреки надеждам Абармида и Георгия, это была не пёстрая курица, а всего лишь большой яркий зелёно-красный попугай. Увидев гостей, он раскатисто заорал «Беррём крредиты, дуррилки карртонные! В карманах халата Абармида нашлась горсть мелкой крупы, видимо, припрятанной для курицы, и он сыпанул немножко в кормушке попугаю. Тот начал остервенело клевать, громко стуча клювом.

                Георгий понимал, что ситуация у инвалида критическая, ему и самому уже скоро будет нечего есть, что нужно немедленно куда-то позвонить и организовать помощь. Полез в карман за телефоном, да вот не нашёл… Потерял что ли. Попытки позвонить в службу спасения, или в полицию, или в ЖЕК из квартиры по чёрному допотопному телефону с круглым диском для набора цифр ни к чему не привели – он всё время попадал в какое-то другое место, где ему гнусавый голос предлагал «взять очередной кредит, чтобы вдоволь повеселиться и ни о чём не думать». В общем, они ушли, пообещав инвалиду всё-таки сообщить куда следует о его бедственном положении. Но обещание это, как показалось Георгию, было каким-то зыбким и таяло с каждой минутой, оставляя в душе очередное мокрое пятно вины. Цель их была другой. Они пошли искать «пёстрый кура» дальше.

                Зашли в другой подъезд и опять поднялись на четвёртый этаж в похожую квартиру. Там царило алкогольное застолье. Едва державшийся на ногах невысокий мужчина с лицом уголовника как будто не заметил Абармида, а Георгия явно с кем-то спутал и, схватив за рукав куртки, повлёк к столу, а за столом немедленно налил стопку водки. Георгий шкурой почувствовал, что надо выпить, иначе будет не отделаться и могут случиться неприятности. Выпил и даже немного повеселел, начали знакомиться. «Мой кореш Фима», - представил его друзьям хозяин квартиры. Георгий открыл рот, чтобы сказать, что он Георгий, а не Фима, но передумал и сказал: «Серафим». Мужики захохотали, а сидевшие рядом приветственно захлопали его по спине. Выпили ещё по рюмке, закусили селёдкой с картошкой и салатом из свёклы, и началось обычное в таких случаях братание типа «Ты мой кореш, я твой брат».
 
                Время то ли остановилось, то ли шло как-то странно, в какой-то момент Георгий, случайно скосив глаза в сторону, увидел на полу перед балконной дверью яркое пёрышко. Резко опомнился и выскочил из-за стола, несмотря на державшие его руки. Увы, пёрышко оказалось всего лишь полуколечком лука, вымазанного свекольным соком, упавшего с чьей-то тарелки. «Абармид! Где он?! Как же я про него забыл» – пронеслось в голове у Георгия, и он кинулся вон из квартиры под рёв и хохот сидевших там нежитей.

                Он побежал звонить в квартиры на других этажах, ему открывали и впускали разные люди, и всё такие же страшные уродливые, алкоголические, истерические фигуры, они хватали его за руки, тянули за собой, и всем им было от Георгия что-то нужно. Он искал и звал Абармида, а в глубине души почему-то жила фантастическая надежда, что вот сейчас, за очередной дверью с ободранным дерматином он найдёт и Абармида, и ту самую пёструю курицу, а может быть, и жар-птицу, и золотую фисгармонию, издающую божественные звуки, и цветущее миндальное дерево.

                Сколько он обошёл таких квартир в этом и в других подъездах пятиэтажного дома, он уже не знал, сбился со счёта. Уже давно наступил вечер и длился уже целую вечность. И всё какая-то левая мысль свербела – как же много в этом доме подъездов, наверное, уже штук пятнадцать обошёл, а ещё явно не все.
Не понимая уже, на каком он этаже, наверное, уже на девятом (хотя откуда бы взяться в пятиэтажке без лифта девятому этажу?) Георгий позвонил в очередную дверь, и ему открыла старая дама малахольного вида с явным недостатком волос и зубов. И всё-таки это была именно дама, осознававшая свою значительность. «Проходи, Жоржик, жду тебя», – сказала дама низким хриплым голосом, затянулась беломориной и смачно харкнула.

                Обстановка квартиры была вполне приличная, но в духе второй половины прошлого века: стенка, письменный стол, полированный платяной шкаф, книжные стеллажи, старая пятирожковая люстра. И всюду были книги – стояли на полках стеллажей, лежали на платяном шкафу, на столе и на всех возможных поверхностях. Это были были разнообразные собрания сочинений, историческая, философская и психологическая литература. На стене висела дешёвая чеканка с изображением плящущего Шивы, а, заглянув во внутреннюю комнату, на прикроватной тумбочке Георгий мельком увидел заложенный очками роман Томаса Манна «Доктор Фаустус».
 
                Дама села в кресло, рукой предложила Георгию сесть напротив на стул и заговорила:
                – Чего ты хочешь, Георгий? Что ты шляешься по подъездам и квартирам? Чего тебе не живётся и не работается? – Дама постепенно накалялась.
                – Забудь ты, наконец, своего азиатского обормота и вали из этого дома подальше. Чего тебе не хватало в жизни? Работаешь в приличном издательстве, редактируешь талантливые романы, жена у тебя умная, докторскую диссертацию скоро защитит. А в издательстве твоём секретарша хорошенькая с лазурными глазами, и почему бы тебе с ней не погулять? Наслаждался бы дальше жизнью, дурилка картонная! Денег мало? Так кредит бы взял и веселился бы, пока годы позволяют! Так нет же! Ему понадобился какой-то грязный ненормальный азиат и его мифическая курица! Нет её в природе, запомни, нет ни курицы, ни жар-птицы, ни фисгармонии твоей сраной, раздолбанной!
               
                Георгий вздрогнул от этой всеобъемлющей осведомлённости дамы, но всё же рискнул спросить:

                – А цветущего миндального дерева тоже нет?

Дама окончательно разозлилась:

                – И думать забудь про это, заказано тебе, про первородный грех помнишь? Не помнишь, так у жены своей спроси! И даже не надейся, снотворное на ночь принимай и Вертинского поменьше слушай. И не спорь со мной, я всё-таки доктор философских наук и профессор, хоть и не работаю уже лет тридцать.
                – А откуда вы всё это знаете, – вдруг вылетело у Георгия.
                – А я твоя потусторонняя сила, твоя «магнолия тропической лазури», хохотнула дама, – и всё про тебя знаю. И знаю, что без толку суетишься. Так что про «пёстрый кура» забудь, вот разве что, чем можешь утешиться, – и дама открыла балкон, немного пошумела там и выволокла оттуда большого чёрного петуха, – вот тебе «кура», радуйся!

                Георгий не помнил как бежал…

                На улице было уже совсем темно, одиночные тусклые фонари только подчёркивали сиротливую бесприютность убогих строений. Зловонная лужа сильно уменьшилась в размерах, и появилась возможность её обойти, почти даже не запачкав башмаки. Георгий шёл по направлению к своему автомобилю и с тоской думал о том, что завтра ему опять придётся идти в издательство и опять читать и редактировать талантливый, но такой чуждый ему роман, в котором есть всё, кроме главного. Вдруг вспомнил – он же забыл позвонить Людмиле, а телефона-то нет, куда делся… Люда будет беспокоится, откуда бы позвонить? И никого на улице, у кого можно было бы попросить позвонить. Надо скорее ехать домой! И всё-таки сначала он метнулся на дачу в надежде, что, может быть, найдёт там Абармида, но увы, – дача была пуста, и более того, ничто там и не напоминало о недавнем пребывании Абармида.

               Людмила совершенно не была обеспокоена долгим отсутствием Георгия.

               – Ты чего так рано? Я думала ты поздно приедешь, часам к восьми, не раньше, ты хоть поел где-нибудь?
               Это было странно, Георгий думал, что вернулся вообще глубокой ночью, то-то в городе было так много машин и людей, он всё удивлялся, поздняя ночь ведь! А оказалось, что ещё всего лишь семь часов вечера.
На столике в прихожей валялся оставленный им телефон…

………………………………………………………………………………………

               Прошло полгода.

               Людмила успешно защитила свою диссертацию. На коварный вопрос доктора философских наук Геенны Велизаровны Потусторонней о вине за первородный грех Людмила ответила блестяще, заметив, что категорическое нежелание некоторых представителей научной общественности допустить «под научные сени» хоть какие-то элементы непознаваемого, оскопляет науку и придаёт ей сектантскую замкнутость. Потусторонняя мрачно промолчала, недобро зыркнув своим ведьминским глазом на Георгия, и потом довольно быстро растворилась в пространстве, не пожелав остаться на банкет.
   
               То, что случилось с Георгием в конце октября, постепенно забывалось. Он продолжал редактировать беллетристику в своём издательстве. Романы и повести были разные, хорошие и не очень, увлекательные, в основном плоские, застрявшие исключительно «здесь и сейчас», но Георгий делал свою работу и помалкивал, тем более принимать решение об издании этих текстов было не в его компетенции. Чувства отчуждения у него больше не возникало, в его деятельности были определённые правила игры, и он их соблюдал. Он работал, как прежде, и всё же, как он для себя сформулировал, «отвоевал сам у себя небольшое жизненное пространство» для своих странностей.

               Он изучил вторичный рынок музыкальных инструментов и нашёл, что искал. Это, конечно, была не золотая фисгармония, это было старинное пианино, резное, отделанное карельской берёзой («волшебное и источающее тёплый свет», как проговорил про себя Георгий). Цена, однако, была астрономическая – не срывать же весь бюджет семьи вместе с накоплениями, не брать же кредит! И Георгий, проклиная себя за скаредность и пошлость, купил там же, на Авито, подержанное электронное пианино за вполне умеренную цену и поставил его себе в свой кабинет. В конце концов важен ведь не столько материально оформленный объект, который тебе удалось добыть, сколько та идея, что незримо стоит за этим объектом перед твоим внутренним взором.

               Впрочем, сам материальный объект тоже имеет смысл – он должен способствовать продолжению жизни той самой идеи, не извращая и не искажая её. А идея золотой фисгармонии состояла в том, чтобы исторгать божественные звуки, и в этом смысле электронное пианино ей не противоречило. И понимая это, а также памятуя слова Абармида, что за всем надо ухаживать, в том числе и за своими идеями и странностями, Георгий нашёл себе старенькую учительницу музыки Анну Афанасьевну и теперь ходил к ней домой заниматься – она жила в соседнем доме и знала Георгия с детства. Георгий занимался и самостоятельно тоже, упорно осваивая эту науку, такую сложную, когда тебе уже за пятьдесят.

               Первоначально его мечтой и целью было сыграть один из самых трепетных и ностальгических ноктюрнов Шопена, но по мере знакомства с музыкальным пианистическим материалом под руководством Анны Афанасьевны, его мечты и цели умножились, расширились и в то же время отдалились – божественной музыки оказалось так много, что освоить её в жизненной перспективе оказалось невозможным. Но это не только не снижало, но, наоборот, увеличивало его рвение к музыкальным занятиям, потому что увеличивался шанс найти, уловить слухом среди всего этого ту самую Божественную мелодию, которую жаждала его душа. Большие надежды на этот шанс давало и само присутствие в его жизни Анны Афанасьевны, его Беатриче, его водительницы по этому прекрасному миру. Педагогическое воодушевление этой старой интеллигентной дамы мощно влекло Георгия по его новому музыкальному пути, не давая возможности отступиться и сойти с него.

               Ещё одним странным занятием Георгия стало пристальное, внимательно-любовное рассматривание иллюстраций к Пушкинской «Сказке о Золотом петушке» и рисунков декораций к одноимённой опере Римского-Корсакова. Он рассматривал также и иллюстрации к балету «Жар-птица», поставленному Михаилом Фокиным на музыку Стравинского, но нашёл образы этого балета, выполненные Бакстом, слишком инфернально-эротичными. И потому он отдавал предпочтение «Золотому петушку». 
Он всматривался в работы Билибина и искал там образ не только той самой «пёстрый кура», по которой тосковала душа Абармида, но и образ мира, в котором жила эта «пёстрая кура». Хотя Георгий, конечно, понимал, что яркий, резной и расписной, покрытый сусальным золотом древнерусский мир, с его пёстрыми шатрами, расшитыми царскими облачениями, богатырями в кольчугах и шлемах с шишаками, райскими птицами и загадочной Шамаханской царицей, наверняка совсем не похож на тот образ мира, что возникал в воображении туркмена Абармида. Но это не так уж и важно, ведь у каждого свой мир и свои предки. Над своим электронным пианино Георгий повесил иллюстрацию Билибина, на которой был изображён гордый, яркий, с красным гребнем и клювом петух на вздыбленной расписной волне на фоне жёлто-оранжевого неба.

               А ещё Георгий стал иногда навещать инвалида, что жил в том же доме, что и Анна Афанасьевна, на пятом этаже. Тот уже много лет не вставал со своего инвалидного кресла, но, правда, ухитрялся немного подрабатывать дистанционно каким-то бухгалтерским делом. Помощник, назначенный социальной службой, регулярно приходил к нему с продуктами, немного убирал в квартире, помогал с мытьём. Но всё равно Серафим, так звали инвалида, нуждался в общении. И Георгий, узнав о его существовании от Анны Афанасьевны, стал его навещать и разговаривать с ним о разном. Серафим слегка заикался, но в целом речь его была понятна. Он всё вспоминал какую-то свою давнюю поездку на родину, ещё времён его пребывания в детском доме. Он так и говорил, что это точно была его Родина, там было красиво, и всё цвело под синим небом, и сияло солнце. А они, дети, децепешники, отказники, насельники детского дома, бегали, играли и радовались. Это была их общая Родина. Серафим пересказывая эту свою поездку, добавлял всё новые подробности, и вид у него при этом был абсолютно счастливый. И Георгий ни разу не позволил себе усомниться в правдоподобности этого рассказа.

               Случались в жизни Георгия и другие странности. Иногда на улице, особенно по вечерам в солнечную погоду, ближе к весне, когда воздух становится разреженным настолько, что сквозь него начинает просвечивать Инобытие, когда томительно щемит сердце от предощущения чего-то чудесного, он встречал Абармида. Он обычно мелькал где-то вдалеке, иногда даже снимал свою азиатскую шапку и приветственно помахивал ею. Но быстро исчезал. Георгий ещё немного бродил по вечерним улицам, освещённым заходящим солнцем, а потом усилием воли унимал своё томление и ехал домой.

               В начале мая, на праздники, Георгий поехал в родительский дом. Он вёз с собой купленный в питомнике саженец миндального дерева. В машине лежали также мешки с гравием, с калийным удобрением и суперфосфатом. Поэтапный процесс подготовки почвы и посадки был уже подробно изучен на соответствующем сайте.

               Георгий обошёл и зимнюю, и летнюю половину дома, поднялся на второй этаж, посидел в полутёмной комнате отца на кресле с вылупленными пружинами, прислушался к своим внутренним ощущениям. Всё было спокойно. И это было правильно, потому что когда делаешь важное дело, надо хранить спокойствие. Поэтому Георгий спустился вниз на летнюю половину и, выпив из термоса привезённого с собой кофе, приступил к работе.

               Он сделал всё правильно, по описанию: приготовил широкую и глубокую яму, достаточную для того, чтобы корни деревца были расправлены, положил на дно гравий в качестве дренажного слоя, потом смешал верхний плодородный слой почвы с удобрением и аккуратно посадил деревце на холмик, сформированный из этой смеси на дне ямы. Засыпав и уплотнив в яме землю, он вылил на туда три ведра воды и вдобавок сыпанул торфа на приствольный круг.

               Георгий провозился долго, несколько часов, потому что ему важен был сам процесс посадки. О результате он мог только мечтать.
 
               Нет, он не «визуализировал» свою мечту, как учат сейчас современные психологи. Каким-то шестым чувством он понимал, что этим можно только спугнуть своё счастье. Георгий решил, что просто будет жить своей обычной жизнью, но при этом не переставая ждать и надеяться. Надеяться на то, что однажды (совсем не обязательно, что в этом году, может быть, через год, через два, а может быть, через много лет) в какой-нибудь свободный весенний день он поднимется к Серафиму, перенесёт его на руках в свой автомобиль, и они поедут на старую наследственную дачу Георгия, проберутся на летнюю сторону старого сада, куда ещё может проникать солнце, и увидят, как зацветает миндаль.

               
                2025