Лифтёрша

Шёл медленный снег, пушистые снежинки не таяли, а мягко приземлялись, украшая тем самым, давно мною посаженную голубую ель… Как же таинственна ночь, небо глубоко голубое, тёмное, можно сказать, даже угрюмое, но мерцающие звёзды, вносят интригующий оттенок между синим и вызывающе фиолетовым.

Я сижу на даче, в натопленном брусовом доме, кожаное кресло слегка потёртое, низкий изразцовый камин в мавританском стиле, красиво сочетается с кленовым брусом; в углу, мой неразлучный письменный стол с тёмно-зелёной вставкой и вдоль всей стены книги, нет, не только мои, те с которыми я поддерживаю многолетнюю дружбу, общаюсь за чашкой чая, они у меня давно, как дома…, мои книги тоже рядом, все десять томов…, прошла длинная жизнь, несколько раз переиздавались мои книги. 
К юбилею вот, вышло последнее издание, эти книги выглядят особенно торжественно, строгий чёрный переплёт с золотым тиснением, Алексей Лавров, ишь как стоят, не двигаясь, как на посту в праздничном мундире…   

Мои глаза, погружённые в небесную необъяснимость, в невесомое кружение волшебных снежинок, перешли на весело потрескивающие берёзовые поленья, сам с осени заготовил, упавшие подобрал, наколол и сложил тут же, хворост тоже припас, как же без него… Живой огонь завораживает, глаз не оторвать, пламя, хоть и маленькое, но разноцветное, у подножья белое, потом переходит в густо-оранжевый и лишь верхний язычок пылает алым. Горящие угольки перемигиваются, смотришь на них и словно очищается твоё сознание, пламя радужное усиливает твоё воображение, твою духовность… Блики огня осветили корешки моих книг и золотой вензель высветился заметнее обычного…

Алексей Лавров …, да, нынче они выглядят чинно и благородно…
   
А начиналось-то как…

В небольшом уездном городке Владимирской области, пыльная, ухабистая улочка вела к крайнему, покосившемуся, деревянному дому, где родился Алёшка, сын отставного прапорщика Петра Кузина, мать его, тётя Нюра, работала в школьной библиотеке. Алёшка страстно любил книги, без спроса не брал, но перечитал все и сам стихами баловался.
 
Однажды сочинение про Есенина написал в стихах и с тех пор его прозвали Есениным, а что, он тоже был белобрысым и стихи писал, только Лёшка худой и высокий, как жердь, но это не в счёт.

С наступлением пасмурных осенних холодов, окончив школу, Алёшка напросился поработать почтальоном, чтобы сиднем у окна днями не просиживать. Бывшая учительница, встретив его на почте, посоветовала в областную газету-то сочинение в стихах отнести, мол и в нашей губернии свой Есенин есть. Так окольными путями через газету, потом через молодёжный журнал, там сам редактор настоятельно уговорил Лёшку поехать учиться и даже сопроводительное письмо приложил…

Вот с такими намерениями, в аккурат под Новый год, Лёшка Кузин приехал в Москву.   
Давно это было, в те времена на водосточных трубах клеили объявления: продам щенка дворняжку, сдам студенту недорого комнату, в хорошем районе. Отец отдал ему на первое время свои сбережённые похоронные, мол выучишься и похоронить меня сам сможешь.

Тамара Ивановна провела меня в большую светлую комнату, плотно заставленную старенькой мебелью…
 
- Вот, проходите, смотрите, какая большая и светлая комната, мебели многовато, ну что ж теперь делать, муж бросил нас с сыном, вот я и решила сдать часть комнаты студенту… Я работаю до полночи, полторы смены беру, сына отдала на пятидневку в интернат…, если Вы не снимите…

Тут она запнулась и на глазах её появились слёзы, у меня аж ком в горле встал, и я торопливо сказал:

- Сниму, сниму...

Меня с небольшим опытом работы взяли в ближайшее почтовое отделение почтальоном в утреннюю смену, начиналась она в шесть утра, в полдень я уже был в свободном полёте своих литературных мечтаний.

Платили скудно, но мечтательная молодость обходилась незатейливыми яйцами с колбасой и полулитром молока с сайкой.

С Тамарой мы быстро перешли на ты и смышленый мальчонка, приезжавший домой, как на праздник, меня только радовал, хотя жизнь её была тягостной, но вечерний чай с медовыми пряниками, всё же вызывал усталую улыбку.

С её позволения, я сделал привычную с детства перестановку, письменный стол поставил у окна, как это было в родном доме…

Я скучал по дому, часто вспоминал родителей, они у меня сердечные, смиренные люди, ко всему привыкшие, без претензий и без мечты…
 
А я мечтал, ни о чём, просто мечтал и смотрел в небо, это у меня и сейчас осталось…

В тот канун декабря, Тома дольше обычного задерживалась на работе, Мишаня оставался в интернате, а я, сидя за письменным столом, мечтательно смотрел в пучину ночи, декабрьское небо было необыкновенно, опаловая Луна, практически полная, казалось, и сама была вовлечена в феерию нежданного звездопада Урсиды, этот фантастический поток падающих звёзд, тянулся по всему небу из созвездия малая медведица.

Это была сказочно-волшебная ночь, жаль, что маленький Мишаня не увидел это восторженно-стремительное переплетение звёздных путей. Так хотелось этим счастьем с кем-то поделиться…

Напротив, стоял такой же высокий дом, только выглядел ухоженным и внушительным, а наш тусклым и забытым. Отделяла их друг от друга лишь прогулочная дорожка, окружённая с обеих сторон невысоким, заледеневшим кустарником...

Моя душа искала созерцателя и вот он, случайный взгляд в окно напротив, и дыханье затаилось, остановилось на мгновение…

Это было наваждение, словно продолжение волшебства, вуалевый Млечный Путь. Небесная фея в бледно-голубом белье и накинутом на плече палантине из рассыпанных золотистых волос...
 
Прощальное видение звездопада…

Даже когда в окне напротив погас свет, моя душа долго хранила это видение…

И с той ноэльевской ночи, душа моя потеряла покой…

Окно стало моим постоянным пристанищем…, бессмысленно было думать о чём-то другом  всё стало пустым и ненужным.

Однажды мне посчастливилось, я вытащил счастливый билет, заказное письмо было адресовано в тот дом, где жила фея моих несбыточных мечтаний, иллюзия ночного неба.

Лифтёрша Клава оказалась словоохотливой, она поведала мне, что дом этот непростой и консьержки не во всех домах работают, а та, о которой я вскользь спросил, та, которой давно принадлежала моя душа, дочка самого генерала Лаврова. Чтобы не показаться назойливым и Клава, чтобы не заподозрила во мне праздное любопытство, я признался ей, что я в какой-то степени, можно сказать, дальний родственник генералу, что мы с ним с одной губернии, но он обо мне и не знает, и мне от него ничего не надо, так что напрашиваться в родственники я не стану…

Так я, заикаясь и подбирая более убедительные слова, старался оправдать в глазах Клавы своё намеренное любопытство.

- Да я ничего такого и не подумала, - застенчиво сказала Клава, - да ты и не похож на самозванца, я людей насквозь вижу, ты и муху не обидишь. Я ведь тоже из деревни приехала в том году, так никуда, кроме как лифтёршей устроиться не могла, это ещё повезло, что дом хороший и тепло…, ночами дует, конечно, когда дверь открывают, но ничего, нам не привыкать… Ты проходи ко мне в сторожку-то, чайку попьем, что на ветру стоять-то…

Так, на простительной лжи, мы с Клавой подружились, она особо мной не интересовалась, не расспрашивала, знала, что почтальон, да и только. А про неё охотнее стала рассказывать, сказала, что один ходит, с букетом, вроде футболист, в Спартаке играет, за главного, что ли там.

- Но не нравится он мне, нахальный больно, никогда не здоровается. Вот генерал Лавров, приходит изредка к дочери, так тот раскланивается.

Мне тоже футболист не нравился, оно и понятно, меня ревность заедала, душа, как раненная ходила и думать, и говорить хотелось только о ней…

Время шло, я уже знал, что она институт закончила, правда, названия Клава вспомнить не смогла, говорила каких-то отношений, за диплом и подарил ей отец квартиру, так и сказал:

- Пусть жизнь свою устраивает, жаль, мать не дожила до этого счастливого часа, рано Богу понадобилась, святая была женщина…

А что я, Лёшка Кузин, небесный мечтатель, что я мог предложить дочери генерала, я даже в футбол никогда не играл… Я мог отдать жизнь за неё и сердце ей отдать навеки…

Но я не смел, не смел ей в этом признаться…

Не смел даже волю давать сновидением, только душа знала о моих ночных видениях, с ней делился своей страстью… Я даже пауком не мог бы притвориться, чтобы по чердачной лестнице тихонечко спуститься к ней и мохнатыми лапками нежно прикоснуться к её перламутровому телу…, нет, нет, и даже пауком не смел бы ощутить тепло её дыхания…, не смел позволить себе даже вообразить это наслаждение…

Любовь мучительна и прекрасна от безответной, терзающей душу боли, но ещё больнее отказаться от любви… Если бы она сама, другое дело, но я же не пошёл к ней… А пошёл с ватрушками к Клаве и новость узнал горше предыдущей.

- Спартака от дома отлучили, явился новый прощелыга, заходит чуть ли не каждый вечер, - сообщила вполголоса Клава.

Сердце бешено застучало, хотя я знал, что приходит кто-то, силуэт смутный, далеко от окна просматривался, но подробности, что каждый вечер и ещё, что новый, этот кинжал проколол сердце, но чтобы виду не подать, я так, как бы между прочим говорю:

- А с чего ты взяла, что он прощелыга…

- Ну как с чего, с такими букетами простые люди не ходят, вон Спартак, у метро купил и дело с концом, а этот, с такими пышными, не купленными возле метро, ну как тебе сказать, бальные букеты, как дамы в кринолинах…

Вот от таких кружевных подробностей моё сердце билось о грудную клетку, чтобы вырваться и покатиться к её ногам… Билось и упало, перехватив на секунду дыхание.
 
Клава даже сказала:

- Что ты как-то побледнел, милок…

- Да сам не знаю, вроде, как душно тут, пойду пройдусь, - не могу с собой справиться, подумал я…

Нет, надо что-то придумать, ну нельзя же быть таким тюфяком, надо же бороться за свою любовь, надо прийти и сказать, что на свете нет ничего, крепче моей любви, что сейчас я не могу ничего принести тебе, кроме сердца и души, но потом, потом обещаю…

И прощелыга какие букеты дарит, пышные, бальные…

Как же я его ненавидел, как же безудержно ревновал, что осмелел до такой степени, что решился пойти к ней и признаться в своей сокрушительной любви…

А мне-то, мне-то, какой букет купить, если у метро уже пройдённый этап в её жизни и бальный в расцвете…, какой же букет мог её удивить, обрадовать…

Моё детство было окружено васильками придорожными, да ромашками, из которых девчонки венки плели, это всё не то, тут что-то требовалось другое, что-то священное…

Священный цветок — это трогательная Лилия в руках архангела… 

В яркий, солнечный, майский день, осмелевший Лёшка Кузин, купил белокрылую Лилию с дрожащими кирпичными тычинками, похожими на датские башмачки и шёл не дыша, чтобы дрожащие на ниточках башмачки, не обсыпали свою яркую пыльцу на атласное полотно лилии. Высоко надо мной серебрилось небо, унося мои мечты под купол её венчания…

Она вышла, в длинной, белоснежной тунике, совсем, как дева Мария, с точно такой же Лилией в правой руке… Её распахнутые, серые глаза, охватили весь праздничный полдень, залитый безжалостным светом, радостного дня… Мои губы шептали благословение, по щекам текли горькие слёзы прощания…

Тем же вечером, они покинули столицу в сторону далёкой Португалии…


Обложка журнала “Юность”, знакомила москвичей с молодым, начинающим писателем Алексеем Лавровым, поздравляя его с первым рассказом.

Рассказ “Лифтёрша” получил премию, как лучший рассказа года.

- А ведь Она подарила мне эту жизнь и псевдоним я взял в память о ней, - размышлял Алексей Петрович, сидя у затухающего камина с мавританскими изразцами.


Наташа Петербужская.  @2026. Все права защищены.
Опубликовано в 2026 году в Сан Диего, Калифорния, США.