Шекспир По Понедельникам

Да, вот такой контраст существует между беззаботным и чистым миром природы и детей, и сложностями, и пороками взрослого мира. Точнее не скажешь…, взрослая жизнь – это драматический театр под прикрытием комедии и весь этот насквозь пропитанный ложью и мерзостью мир – люди.

Дела сердечные, материя тонкая, неуловимые флюиды, необъяснимая страсть. Сама пословица: Седина в голову, бес в ребро, тут ведь речь идёт о сердце. А дела сердечные, особенно в преклонном возрасте, умом не понять…

Эта пословица касается Георгия Ивановича, но почему мне Георгия Ивановича хочется оправдать…

А, если вспомнить слова Христа: Не вливают вина молодого в мехи ветхие..., то и Евдокию Степановну тоже хочется оправдать, тем более, что и вино-то молодым не было…

Родилась Дусенька давным-давно на Волге, в деревне Воскресенское, основанной в семнадцатом веке. Душевное место, надо сказать, с уникальным сочетанием соснового бора с белоснежными берёзами. Ближе к поляне рос могучий раскидистый дуб, Дусенька с детских лет облюбовала этот древний, мудрый дуб и хоть рос он далеко от дома, иногда она к нему прибегала на секретный разговор, мысленно беседуя с ним, потому что он, как ей казалось, понимает все её думы.

Стихи пришли к ней с первой любовью, с ней же пришли и первые страдания… Делиться с мамой не могла, она её совсем не помнила, мама рано ушла в мир иной…

Вот прибежит к своему дубу, обнимет его морщинистый ствол, любовно погладит изрытую кору и скажет: 

- Мне твои раскидистые ветки не кажутся некрасивыми и листья кожаные, ничуть не хуже кленовых, а жёлуди, как гномики в круглых шляпках.

Прислонится прямо вплотную спинкой к дубу и сядет наземь, вытянув ноги прямо на мозолистые корни, а потом, глубоко вздохнув, прочтёт свои ночные стихи:


Ты слышишь голос мой и плача звук,
И что тоска безвременно томит,
Ты чувствуешь дыхание моё, мой дух,
Шуршание листвы, я слышу, не бранит.

Ты знаешь жизнь не понаслышке,
Ты прожил долгих триста лет,
Неразделённая любовь к мальчишке,
Не мил мне нынче Божий свет.

Не в омут броситься, а к светлым небесам,
Где песня слышится с унылой колокольни
И слёзы девичьи струятся по щекам,
И сердцу радостно, и больно.


Послушает стихи старый дуб, расправится, старческое дыхание наполнится радостью и листья, помолодевшие от падающего на них солнечного луча, заулыбаются… И девочка, взволнованная безответной любовью, хотевшая с первыми лучами солнца улететь в небо, ощутила в нём и понимание, и утешенье. И вытерев рукавом сорочки свои заплаканные глаза, и погладив на прощанье дуб, уверенной, и облегчённой походкой, словно освободившись от тяжелого душевного груза, вернулась домой.

Хозяйство на ней было больше, конечно, старшие сёстры помогали, как могли, но они ежедневно ездили в районную поликлинику, где работали в регистратуре, возвращались поздно, под сумерки. Так что на Дусе было всё; Манька, корова пяти лет, вес-то она уже набрала, но задиристая и временами непреступная, пока подоишь, намучаешься; и маленький птичник в десять кур с одним петухом, тоже на ней, и почистить его, и кур накормить, яйца убрать, чтоб не затоптали, словом, от зари до зари, света Божьего не видать. Но Дусенька, душа добрая, и в доме всё поспевала, и в школе в первых ученицах числилась.

Отец её больше других любил и баловал, жалел, что Лида в последних родах отошла, поздно было рожать в сорок пять лет, но кто же знал, если дитё Богом послано…

Сестры тоже Дусеньку любили и благодарны были ей за такую преданность и помощь семье. Зато последние дни недели, всецело были Дусины, она с рассветом убегала и с ночными звёздами возвращалась…

Костик жил в другом конце деревни, парень был видный, высокий, худой правда, но ему ещё семнадцати не было, чуб курчавый, нарочно из-под кепки вылезал, хвастался и золотом, и завитком, ну, а когда брал в руки гитару, то и петухи на него засматривались, что уж про девчонок говорить. Дуся, бывало, сядет на пригорок, чтобы её с дороги не видно было и будет сидеть до тех пор, пока не раздастся звон гитары и его раскидистая Катюша…

Как же ей тогда хотелось, чтобы её звали Катя, она бы представляла, что он про неё поёт… Пройдёт вдоль всей деревне, соберёт полшколы, разведёт костёр на берегу, и вся компания до синего неба подпевать будет. Дуся знала, что весь этот концерт для Альки, которая в его сторону и не смотрит, и к костру не приходит, за ней Ростовский хмырь с того лета волочится, приезжает на мотоцикле и увозит её куда-то, а Костя кручинится, и ждёт её понапрасну… А Дуся, безнадежно влюбленная, писала стихи, бегала к дубу и потихоньку вырастала из детских рубашек, и девичьих слёз… 

И закончив школу, без особого труда поступила в Педагогическое училище, которое готовило учителей для начальных классов, а перспектива остаться работать в своей же школе, её только радовала, поэтому, у неё в радости прошли четыре года. Стихи понемногу отошли от душевной необходимости, но любовь к чтению осталась на всю жизнь, ещё настанет такое время, когда литературная муза явится к ней без предупреждения…, но придёт это время не так скоро…

И сёстры в долгу не остались, теперь они взвалили весь дом на свои плечи, как говорится, долг платежом красен.

Алька школу бросила, уехала в Ростов.
 
- Как же так можно, - возмущалась Дуся, не зная ещё, какие ждут её дороги, какие повороты и весенние проталины предложит ей жизнь.... Что не говорите, а с возрастом приходит и мягкость, и понимание, уходит категоричность и критичность, не без этого…

Но ей ещё жить и жить...

Десятью годами позже, Костя посерел, озлобился и, практически, спился, вся деревня от него страдала. Алька вернулась через год с ребёнком, у хмыря была другая семья, своя жена в Ростове, и узнав про шашни мужа, и его выгнала, и Альку избила…, та ещё семейка.

Дуся уже несколько лет, как работает в той же школе, которую не так давно сама закончила. Время бежит, как апрельские дожди… Свою беззаветную любовь переболела, а может быть, повзрослев решила, что любовь, как весна, к ней нельзя привыкать, она так же скоротечна, как капель, свирель и жаворонок в прозрачном небе…

Прочла “Воскресенье” Толстого, поначалу думала про их деревню, название смутило, а потом поняла, что всё про тоже, про минутное увлечение и испорченную жизнь. И настолько она разуверились в этом обманчивом весеннем солнце, что прочь гнала от себя посторонние взоры…, тем более, что их особо и не было.
 
Сёстры-близняшки были намного симпатичнее и всё ещё незамужние, хотя, работая в поликлинике, где больных мужчин было сколько угодно, бери, не хочу…

И не хотели, говорили, - этого добра и на работе хватает, а дома и даром не надо.

Дуся была невысокая, светлоглазая, курносенькая, с ямочками на щеках, типично сельская девушка. С годами прошла ее весёлость и лёгкость. А ведь ей и тридцати ещё не было, но хозяйство деревенское, ещё смолоду отнимало много сил, и ранний подъем с петухами, тоже, я вам скажу, не молодит. Деревенские девушки в ситцевых сарафанах быстро выгорают, как и их сарафаны.

Работа по дому изо дня в день и двор с живностью, незаметно отяжелили её плечи, и они рано опустились…, всё молодое, свежее и наливное, быстро исчезает…


Дуся, ещё с просёлочной дороги заприметила мужичка, видать из соседствующей деревни к нам ехал… Мужичок лет под пятьдесят, росточка невысокого, но ещё крепенький.

- Егор Матвеевич, - преставился он, - плотника Степана ищу.

- Так это отца нашего…

 - А я вот работу ему предложить хочу, - говорил прямо у порога, а сам, как-то хитро на меня поглядывал, - стеллажи вот, захотелось заказать, на городской манер.

А я смотрю, он и поговорить рад, ну я прямо и спросила:

- Вы по-соседски любопытствуете, всё высматриваете, или хозяйку в дом приглядываете, так у меня две сестры, в аккурат Вам под стать, меня чуть постарше.

- Ишь, какая шустрая, - говорит он, - а мне ты по душе приглянулась, крутая, своенравная и имя вкусное, Д-у-с-я, - нараспев сказал он.

- Вкусное, тоже скажете, - хихикнула она, и добавила, - не Вашего поля ягода, я в школе преподаю и дальше учиться думаю, а Вам горницу прибирать надо, пыль со стеллажей смахивать, да супы грибные варить.

- И это верно, - говорит он, но не останавливается, а продолжает разговор, - я тоже знаешь-ли не деревенский мужик, я геолог, вот отец приказал долго жить, так я приехал навести порядок и опять в город. Я из Новгорода, семьсот вёрст всего-то, одна ночь. А что касается уборки, так я тоже не на уборщице хочу жениться, а по любви, по согласию, а что до учёбы, так я не против, как говорят, век живи, век учись. Я ведь щи и сам могу сварить, не в еде счастье.

- А в чём, - спросила я, так, интереса ради…

- Счастье – это твой выбор, вот ты поступишь в институт и будешь счастлива, я найду Золотое Руно и буду счастлив.

- А что такое Золотое Руно, - уже без спеси, а с какой-то заинтересованностью спросила она, а с интересом проснулось и гостеприимство… Проходите, что на пороге-то разговаривать, отец к шести вернётся, не раньше.
 
И повеселев немного, и самовар поставила, и к столу пригласила.

- Я вот к ужину блинов испекла с мясом и с капустой, угощайтесь, с дороги небось проголодались.

- Дуся, да неловко как-то, я ж думал на полчасика, без пряников даже.

- На первый раз прощаю, - улыбнулась Дуся, показав свои смешные ямочки и он, глядя на них тоже улыбнулся, улыбка у него была хорошая, открытая, отметила про себя Дуня и одёрнула себя, как бы приказав – не по Сеньке шапка…
 
- Так ты давеча спросила про Золотое Руно, о нём я могу часами рассказывать, но если вкратце, то существует несколько мифов. В греческой мифологии, например, Золотое магическое Руно принадлежало Зевсу. Оно было дано ему в знак примирения, после того, как он сверг своего отца, Крона. Фрикс, сын царя Афетиды, был убит, а его тело было подвешено к дереву в Колхиде. Золотое Руно стало символом власти и могущества… А геологи и археологи продолжают искать Золотое Руно, но теперь это больше связано с поиском древних артефактов и исторических доказательств, чем с мифологическими поисками. Я возглавляю такую экспедицию в Грузию, через две недели. Коли вернусь невредимым, то грузинских лакомств привезу и золото, при условии, что ты меня не забудешь, пока я буду в экспедиции.

Дуся, очарованная легендой, подперев ладонями щёки, слушала его с восторгом, глаза светились любопытным огнём и, увлечённая его словами, отметила, что он ей всё больше и больше нравился, не влюбилась, но интересно с ним…, и так как много всего знает.

- А ты, Дуняша, - так её ещё никто не называл, - почитай книжку “Мифы древней Греции”, может и мне что новенького поведаешь.

Так Егор Матвеевич на свой лад начал обхаживать Дусю.

- Я, пожалуй, пойду, спасибо за приют, отцу передай мою просьбу, я на неделе заеду в это же время, если ты не против.

- Нет, конечно, с Вами так интересно.

- А знаешь что, ты не хлопочи про книгу, я тебе её сам привезу.

Дусе казалось, что никто о ней так не заботился…, и книгу сам привезёт, и сказал, чтобы сама не хлопотала, - мысленно повторяла она слова Егора Матвеевича, и уже ей он не показался таким старым, и таким неказистым.

Тут она заодно и на себя собаку спустила, сказав себе:

- И маленькая, и толстая, и грудь зачем-то так вымахала...

Вечером особо не распространялась, вскользь упомянула, что приезжал тут один, плотника искал, спрашивал за стеллажи, и чтобы никто чего не заподозрил, перевела тему.
 
Ночью синее покрывало накинуло на небо свой бархат и разбросало поверх него серебренные звёзды, только поспевай загадывай желание, упадёт звезда, стало быть, суженный с дороги явится.

Не успела Дуня мысль свою прошептать, как с неба звёздочка и упала, а с утра, и Егор Матвеевич явился, весь кульками обвешанный; и медовые пряники, и постила розовая, и трехцветный мармелад, и сушки с маком, всё сельпо, видать, скупил. Ну надо же, сказал на неделе, а сам на завтра, вот как после этого не верить гаданиям...

И не доходя до калитки крикнул:

- Дуняша, встречай гостя незваного.

- Ой, Бог ты мой, сколько всего накупили-то…

- Ну, а как же, ты меня вчера чаем угощала, я с ответным визитом, а как иначе.

- Я сейчас мигом чай согрею, липовый, у меня и варенье сливовое, сама варила.
 
- Да ты на все руки мастерица, а пельмени умеешь лепить?

- А как же, чего, чего, а пельмени да борщи, кто ж в деревне не умеет.

- Тогда в субботу я куплю мясо, налепим вместе тысячу, я во всём помогать буду…
 
Дуся, не ожидая такого поворота смутилась, подумав об отце и сестрах, и осторожно, чтобы не обидеть, сказала, потупив взор:

- Может немного погодя…, Вы сперва с отцом о стеллажах поговорите, познакомьтесь, а то как-то так сразу, неудобно...

- Твоя правда, не подумал. Ах да, чуть не забыл, книгу-то я принёс, читай милая, книга – это как образование, жена Ленина сказала.

- Ой, откуда это Вы всё знаете, - по-детски, удивленно спросила Дуся.

- Из книг, Душенька, из книг…

Она чувствовала к нему глубокое уважение, восхищение, чувствовала, что он смотрит на неё особенно, но сердце её мочало, не вздрагивало, не волновалось и даже щёки не краснели от внутреннего жара, ничто не трепетало, как когда-то с Костиком. И стихи в душе не просыпались, и дуб свой совсем забросила, давненько его не навещала…

А Егор Матвеевич крепко ухватился, не то, чтобы он сгорал от страсти, нет, он был человек рассудительный и неплохой, но не духовный, конкретный, не властный, но и не размазня. Геологи, они люди особенные, своей работой увлечённые, ответственные, к быту терпимые.

Только он за порог, так тут же здравая мысль примерно такую картинку ей прислала. Прямо скажем, не по-детски, и к дубу не ходи…

К концу недели, под вечер, приехал Егор Матвеевич, с порога представился хозяину, и про стеллажи всё рассказал. Отец сделать согласился, в дом пригласил, посидели, расспросил малехо, о себе рассказал, как трёх девочек поднял, что жениться не стал, не стал в дом мачеху приводить, зато девушки благородные, не посрамлённые.

— Это я уж заметил, приезжал, с Дусей познакомился.

- Она малая, у меня ещё две есть, чуть старше, на выданье, приходи присмотрись.
 
- Благодарствую, я геолог, на два месяца в Грузию еду, а с возвращения заеду, стеллажи небось будут готовы, тут и дочек твоих увижу, познакомлюсь с удовольствием.

- Тебе годков-то сколько будет…

- К Пасхе сорок пять стукнет. Пока огонь в печи не погас, как говориться, пора дом очагом сделать.
 
- И то верно говоришь.

- Хороший ты мужик Степан, вернусь, так грузинский самогон привезу, по пятьдесят граммов выпьем...

- С хорошем человеком можно и выпить, Дуська пирогов напечёт, она хоть и малая, да скорая.

На том и распрощались…

      

Дуся книгу в школу принесла и каждый урок детям своим вслух читала, а детей в классе тридцать было и все с открытыми ртами слушали, и на звонок внимания не обращали. И до того ей самой книга понравилось, что в выходной съездила в своё училище узнать, есть ли ещё какая-нибудь книга на мифы похожая. В училище тоже всё знают и посоветовали ей для свои учеников увлекательную книгу, которая только что вышла “Мифы и легенды Древнего Египта”.

Хорошо, что Егор Матвеевич погрузил её в мифы, за египетскими, пошли скандинавские, потом индийские, так что отсутствие Егор Матвеевича Дуся не заметила, хотя прошло более трёх месяцев.

Приехал нежданно, исхудавший, уставший и видать ещё не оправился. Рассказывал про отвесные скалы, горные дороги, узкие ущелья и про самый разрушительный горный обвал в Колхидском хребте Грузии, в регионе Самегрело-Земо Сванети.

- Понимаешь, - говорил он, смотря прямо в Дусины глаза, - трое суток шли непрерывные сильные дожди и град, это вызвало оползень и обрушение скальных пород, все люди вымокли до нитки, я уже с жизнью прощался, тебя вспоминал, на помощь звал…

И Дуся опять попала в ловушку его рассказов, и опять отметила, и его тёплый, измученный взгляд, и щедрые подарки…, вот откуда он знает, что я зимой всегда мёрзну.

Он подарил Кахетинскую шаль, еле выговорил название, вишнёвая, точь-в-точь, как наша вишня, тёплая и мягкая, как котёнок; Глафире и Маше серебренные браслеты с буквами, которые походили на виноград с листочками, а отцу бутыль с какой-то мутной водой, они выпили по маленькой стопочке, так у отца глаза на лоб полезли от крепости.

- Ух, ядрёна мать, - сказал он…, - ну, Вы, Егор Матвеевич, прямо царь Петровский какой-то…


Всем подарки раздобыл,
Никого не позабыл,
Дусе-младшенькой сестрице,
Шаль такая, лишь приснится,

Глаше, Маше - по браслету,
Их они наденут к лету,
А отцу, такую хмель,
Не бывал так пьян досель.


- Ой, Дусенька, да ты у меня словесница… 

Местоимение - у меня - смутило Дусю, да и сестры посмотрели удивленно, особенно Глаша, возьми да скажи:

- Вы, Егор Матвеевич, часом в Дусю нашу не влюбились?

Отец улыбнулся, а Егор Матвеевич сконфузился, но не сробел, хоть и ответил шутя:
 
- А что, нельзя, или вы против меня что-то имеете…
 
Тут Дуся вскочила, как ошпаренная и выбежала в сени, разговор на этом оборвался. Воцарилась короткая тишина и Егор Матвеевич, тяжело встав, сказал:
 
- Пора и честь знать, доброй ночи, если я ваш покой нарушил, простите грешного, - и быстро вышел.
 
Отец не понял резкого ухода, хотя всё слышал и смолчал… 

- Мы что, его чем-то обидели…, и Дуся убежала, что вообще произошло?

Осерчавшая Глаша, довольно грубо отцу ответила:

- Пить надо меньше...

- Бог ты мой, да я полрюмки не смог выпить, чистый спирт и то легче…

Маша молчала, не встревала, видно было что он Глаше приглянулся, и она на всех взъелась, потому что поняла – век ей в девках сидеть, сорок уж разменяла, а эта пигалица сиськи на стол положила и уши развесила…

Его бы, и она не побрезговала захомутать, от того и солидарно промолчала, как говорится, дурака бьют, а умный не суйся…

Мир в доме погас, как сгоревшие свечи, тихо и печально… Главное, печаль затаилась, и в утро перешла, и как леденец, не растворилась.

Дусе стало обидно, что Маша промолчала и более того, что и отец за свою любимицу не вступился, и не сказал:

— Значит так…

А мог бы и должен был...

Все, наверное, забыли, что я выросла и что давно уже в школе всеми уважаемая Евдокия Степановна. Обида на семью и жалость к одинокому, измученному мужику, который смотрел тепло и всех сердечно одарил, не стал продолжать веселиться, ушёл, за меня обиделся.

Выходит, посторонний встал на защиту, а семья, на которую я молодость положила, промолчала, а вот Егор, назвав его впервые без отчества, в обиду не дал...

Да Бог с ним, с чувством возвышенным, с сердечным переполохом, хватит с мечтами жить, пора свою жизнь обустроить, а то в такую же мегеру превращусь, как Глашка… 

Весь этот мысленный монолог продолжался до тех пор, пока она собрала все свои вещи и без особого старания складывала в отцовой, послевоенный, потёртый чемодан, на нём ещё сохранились металлические уголки, правда, давно не блестели, как были новенькие, но зато кожаная ручка была вполне крепкая.

Перед выходом присела на дорожку и рада была, что в доме одна, что никто не мешал с мыслями собраться и пошла себе по знакомой с детства дороге, не грустная, а какая-то опустошённая, совсем повзрослевшая и уставшая.

Свернув на знакомую поляну, направилась прямо к дубу. Дуб стоял мрачный, угрюмый, словно не согласный с её строптивостью, словно осуждавший и даже листья притихли от его гнева. И сколько она ему не объясняла, что уважение к Егору у неё есть и доверие есть, а что общих интересов пока нет, так откуда им взяться, он не учитель, а я не геолог. Да и с голоду не помрём, оба ведь работаем. Дуб молчал, но она чувствовала, оттаивает, старается понять, и как-то по-своему жалеет…

- А если я разочаруюсь в нём, - продолжала Дуся, - так я же и не очарована, - погладив дуб улыбнулась, - мне с ним интересно, а дома нет, ты же понимаешь, обидели они меня, все обидели... Он, мне кажется, не романтичный, деловой что ли и с природой не на ты…, так я же учительница, вот я и должна научить его любить природу, и я его к тебе приведу, перед отъездом, чтобы ты за меня спокойным остался. Только я тебе шёпотом секрет один открою, чтобы даже листья твои не услышали…, эмоций он во мне не вызывает, наверное, потому, что старый, что ты думаешь, может я привыкну, может обнимет и понравится,.., говорят же стерпится слюбится, и ещё говорят, - улыбаясь и поглаживая дуб прошептала, - есть такая песня: его слепила из того, что было, а потом что было, то и полюбила…

Дуб старчески улыбнулся, словно всё давно знал и поджидал её на поляне…

- Не будем загадывать, вот что мне в нём нравится, так это то, что не возражает он против института.

Не то дуб тихо пробурчал, не то это её мысли с дубом соединились… 

И, словно помолодевшая, Дуся, легко спустилась по тропинке вниз к деревне Петровское, и боль вчерашняя куда-то делась, и даже чемодан стал вдвое легче…



- А я ведь ждал тебя…
 
- Как это…, как знал…

- В глазах твоих была сопереживающая боль, жалость ко мне что ли… А мне и этого было достаточно. Я устал от одиночества, от ненужности никому, сто раз думал собаку приласкать, но, когда в экспедицию…, погибнет от тоски и без корки хлеба. Я как тебя первый раз увидел, у меня аж ноги подкосились, вот она моя Весна…
 
- Почему весна…

- В далёкие времена, в Италии, в городе Флоренция жил художник Боттичелли, он написал картину Весна и в образе Весны, изобразил Симонетту Веспуччи – женщину, которую безумно любил.

- И они поженились, - доверчиво спросила Дуся.

- Нет, Дуняша, как тебе проще сказать, ну скажем, она была уже просватана… А ты моя Весна и Бог миловал, не просватана.

- Мне с тобой интересно, - признательно сказала Дуся.

Егор понимал, что между ними не было взаимного огня, поэтому, чтобы не спугнуть её, осторожно обнял.

- Давай попробуем вместе жить и свадьбу сыграем, в путешествие отправимся, в Новгороде есть государственный педагогический институт, в нём имеется факультет филологии и литературы, по-моему, это то, о чём ты мечтала.

- Ты такой добрый…

- Я, Дуняша, соскучился за лаской женской, за заботой, и увидев тебя, ещё на приступке вашего дома подумал, я бы для тебя всё сделал, не знаю смогу ли, но буду стараться, ты только говори, если что не так… У меня же не было в жизни никаких увлечений, я как закончил институт в двадцать два года, так в экспедицию и махнул, отец против не был, схоронив мою мать, переехал в эту деревню, купив за гроши эту развалюху, и тихо прожил тут бобылём ещё двадцать два года. Я навещал его время от времени, деньги слал, а сам по горам да по болотам… И, как говорится, не всю же жизнь мне одному, как выпь на болоте жить… Я почувствовал вчера, что обиды ради, ты придёшь и в глазах твоих жалость увидел… Может стерпится, слюбится…, - тихо и одновременно вопросительно посмотрели на меня его глаза.

- Попробуем, - так же тихо, ласково, сказала я, стараясь верить своим словам…

Ночь провели неподвижно, стеснялись даже дышать, а на рассвете я приготовила незатейливый завтрак из того, что было и пошла в школу прощаться.

Прощаться пришёл и отец, со словами:

- Может не стоило так рубить-то с плеча.

Я промолчала, и он добавил:
 
- Ну, как знаешь, жизнь длинная, может и свидимся, Бог в помощь.

Я не почувствовала ни облегчения, ни прощения, только во след подумала:

- Бог нам судья…

В полночь того же дня наш поезд, тяжело стуча колёсами, сперва медленно, а потом со сноровкой, покатил в Великий Новгород.


Начало сентябрьской осени щедро дарило тёплые дни, клён остролистый ещё не потерял своей зелёной красочности, некоторые листочки чуть пожелтели, но тоже оставались привлекательными.

Институт принял меня благодушно и я с радостью, медленно, пешочком, шла на первое занятие. По дороге меня чем-то привлёк старичок, по виду деревенский, наверное, этим и привлёк, возле него были разложены козлы, точно деревенские, это он смастерил такой походный столик, сверху фанерку прикрыл брезентом и на нём десятка два стареньких потрёпанных книг…

Я уж не знаю зачем подошла, что-то внутри подтолкнуло, и, здороваясь, спросила:

- И где Вы столько книг набрали, да как дотащили…

А он мне говорит:

- Мне уж помирать пора, но я помню время голодное и холодное, а печку книгами не топил. Вот и сейчас, думаю, может кто возьмёт, я не продаю, жалко их, кому-то нужны, кто-то выбросил…, вот я собрал и дотащил до дороги.

Камнем на сердце легли его слова, смотрю, в тёмно-зелёном кожаном переплёте толстая книга и на ней написано:

- Дневник — мой лучший друг.

Открыла, а там ничего, пусто, сто пустых листов.

- А знаешь, дедушка, купи себе пяток пирожков с мясом и с чаем сладким выпей, - и дав ему рубль, взяла эту книгу и подумала, - раз она пустая, значит ждёт кого-то…
 
И дед-то, как мысли мои прочёл, во след сказал:

- Спасибо дочка, дай Бог, чтоб она тебе пригодилась.



Жизнь наша совместная мало-помалу к нам притиралась… Моё появление никак не отразилось на поездках Егора, чему я была рада, занятия требовали много времени и его отсутствие способствовало этому. Как-то раз, возвращаясь из очередной экспедиции, он подробно рассказывал про вулканическое извержение, одно из самых опасных природных явлений, как, не доходя километра до вулкана, вырывающаяся глубоко из-под земли на поверхность магма, уничтожала всё живое на своём пути, нанося огромный ущерб Колумбии. Так что его экспедиции увеселительными не были.
Возвращался всегда уставший, с ссадинами и синяками и, обычно, под мои незначительные рассказы, засыпал. Я его пару недель откармливала, наглаживала и ходила на занятия, а он днём отсыпался, а по вечерам читал мне вслух Хемингуэя. Мы жили мирно, и за что я была ему бесконечно благодарна, так это за то, что, невзирая на усталость, возвращаясь, мы непременно ходили в драматический театр. Можно сказать, что весь репертуар я знала наизусть. Кстати, это мне во многом помогало в учёбе. Фактически, Егор познакомил меня с болезненной душой Достоевского, с юмором Гоголя, его я как-то раньше не распознавала, не чувствовала, что ли.

Словом, ничего не могу сказать, относился он ко мне нежно, как мог, заботливо, и душу мою обогащал, много уделял внимания, а что страстей меж нами не было, так в этом и моя вина была.

Егор все свои обещания исполнил, не в квартиру, а в хоромы светлые на руках внёс и сказал:

- Хозяйка пожаловала. 

И свадебное путешествие на Чёрном море было, первый раз в огромных волнах чуть не захлебнулась, чуть не утонула, но Егор спас:

- Нептуну, - сказал, - не отдам…

И всё было ничего в плане женского счастья, можно было бы и смириться, да только по возвращению, врач сказал:

- Детей у тебя, деточка, не будет…

И словно обухом по голове, а зачем тогда с этим мириться, если без счастья и без детей…, тогда только учёба и добрососедский брак... 

Я прямо от врача так и объявила, не слукавила и не соврала. А он, мужик видать гордый, упрашивать не стал, первый раз при мне закурил не выходя на лестницу, и сказал:

- Как скажете, Евдокия Степановна, Вам решать.

И больше мы к этому разговору не возвращались, только, в тот раз, он сразу попросился в экспедицию с другой группой и улетел далеко и надолго в Караганду.
С полгода его не было, несколько раз, правда, звонил, о здоровье справлялся и вроде голос сухим не казался, но и не ластился.

Потом был долгий разговор, сказал, не станет связывать меня по рукам и ногам этим браком, сказал, чтобы я знала, что я птица вольная, не в клетке и, что коли полюблю кого, примет с горечью правду жизни.

- А что до меня, - закончил он, - я без тебя околею, как мой батька, - и вышел курить одну за другой…

       

В наших отношениях ничего не изменилось, нет, всё же он мне стал роднее, уж не знаю, как это объяснить, жальче что ли стало, но не только, я услышала его благородное сердце, ведь четвёртый год пошёл, а он ни разу, ничем не попрекнул:
 
- Мол, не работаешь, всё учишься…

Словом, я, наверное, душой к нему больше прониклась и он почувствовав, что я не собираюсь никуда уходить, и стало быть меж нами никого нет, тоже смягчился.

Так что жизнь, знакомым ручьём текла, как прежде. Я заканчивала институт, тема у меня была сложная: Философия жизни Анны Карениной, главной героини романа Л. Толстого.
 
По правде сказать, я читала, конечно, Толстого, но не всего, местами, он для меня тяжеловат был, но сближало меня с ним общее понимание с природой, у него дуб тоже, как и мой, живой был и его герой, Пьер Безухов, в Войне и Мире с ним разговаривал, делился своими мыслями, как и я. Да и сам Толстой похож был на мой Воскресенский дуб. Я переживала, что обещала ему прийти с Егором, да вот ведь, как всё вышло скоропалительно.

Бог знает, может и свидимся.

За ужином, я рассказала Егору про тему своего диплома и попросила его сходить в театр, и посмотреть спектакль.

- Всё в помощь будет, - подумала я.

А Егор даже обрадовался, улыбнулся и сказал:

- И я жену свою, красавицу, всем покажу.
 
Я, и правда, не то, чтобы себя расхваливала, но выглядеть стала лучше, как-то стройнее стала, и причёску модную сделала, городская стала, с маникюром, правда, с бледно-розовым, но всё равно, это тебе не в хлеву работать и всё в моей жизни так ладно сложилось благодаря Егору.
 
Я ведь после того разговора в церковь сходила, с батюшкой тайно побеседовала, дуба-то нет тут, того моего, хотя другой есть, больно раскидистый, но он не мой, он Новгородский, все возле него фотографируются.

Спектакль на меня произвёл двоякое впечатление, чувства мои меж собой ссорились. Егор по-своему, по-мужски, объяснял, в чем-то оправдывал Анну, в чём-то обвинял Каренина.
 
Словом, когда мысли улягутся, я примусь философствовать, уж как пойму и себя, и Толстого.

На прошлой неделе вся наша группа в Новгородский музей ходила, оказывается, за последние несколько лет музей принял десятки произведений из усадеб Новгородских дворян. У нас был очень хороший экскурсовод, вообще-то он лектор, на пенсии, много интересного рассказывал о художниках, в частности остановился у картины Айвазовского, рассказал, что он, оказывается, не только маринист.

Я задержалась возле этой картины, потому что возле неё сидел художник и старательно копировал, это, оказывается, разрешается.

Я с минуту постояла за его спиной, наблюдала, он, очевидно, слышал моё дыхание, спросил не поворачиваясь, не отрываясь:

- Нравится?

- Очень, на Вашей краски свежее, ярче что ли.

Только услышав меня, повернулся и улыбнувшись сказал:

- Вы даже не представляете, как Вы мне помогли своим простодушным ответом…

- Скажите тоже, - улыбнулась я.

- Не могу я Вашу руку пожать, мои в масле перепачканы, Георгий Иванович.
 
- Евдокия Степановна, меня так в школе ученики называли, а тут просто Дуся.
 
- И что, просто Дуся тут делает, без своих учеников…

- Тут я учусь, вернее отучилась в педагогическом, диплом пишу…

- Диплом, - многозначительно покачал головой и тут же поинтересовался темой…

Так наш, ничего не значащий, начавшийся разговор, продолжился пока не стемнело, расставаться не хотелось никому…

Егор встретил меня расстроенно.

- Я очень волновался, ты в следующий раз, если так надолго задерживаешься, позвони, я приеду, встречу, город тихий, но всё равно, в потёмках одной не следует.

Я промолчала, а он, не проверяя, конечно, просто сам решил, что я в библиотеке засиделась со своей Карениной и я кивнула, не то в знак согласия, что позвоню, не то в знак согласия, что была в библиотеке. Но внутри было неприятно, что впервые солгала.

Ну что уж тут говорить, понравился мне Георгий Иванович, всю ночь о нём думала и вспоминая касание его руки, мурашки бешено бежали по всей коже, и утром бежали в его объятия, вместо института…

По понедельникам, он договаривался с приятелем-художником до трёх не приходить…

- Бог ты мой, какие же в тебе страсти кипят, дамочка моя, - говорил он, - прямо Шекспировские.

Мы и впрямь не могли оторваться друг от друга, какое-то сумасшедшее притяжение, с проливными слезами счастья. И день ото дня всё сильнее и сильнее мы привязывались друг к другу, и поначалу, и потом, мне всегда было сложно, стыдно возвращаться домой. Спасло, правда, то, что кровать мы не делили, вскоре, после свадьбы, по обоюдному согласию так решили. Но всё равно, возвращаться домой мне всегда было стыдно, а при мысли о расставании с Георгием Ивановичем, моё сердце останавливалось и дыхание прерывалось.

Оба переживали, оба страдали, особенно, когда поднимался вопрос о том, что так нельзя, что надо что-то делать, что мир не без добрых людей в кавычках и кто-то расскажет его жене.

Он расстраивался, говорил, что он самый счастливый рядом со мной и самый несчастный, потому что не может бросить больную жену и двух сыновей, и как детям сообщить, что их папа, на старости лет, смертельно влюбился…

Вот уж действительно, такие страсти, дым коромыслом, истинно Шекспировские и замечу, по понедельникам, пока известный и почётный художник Новгорода допивал пятую чашку кофе в соседнем кафе.

Зато все оставшиеся дни, не считая понедельника, были отданы как говорится, семьям. Я ведь тоже оставалась замужем и, как положено, ухаживала пуще прежнего, ласкова была, как проказница кошка, внешне научилась совмещать, но обманывая, душа всё равно болела и Егор, как назло, перестал мотаться по экспедициям, старел, какие уж тут лазанья по горам после пятидесяти…

Я их не сравнивала, но Георгию Ивановичу, думаю, за шестьдесят, а страсти по понедельникам были феерические, вспоминаю и в жар бросает, вот ведь, как бывает…

Поди после такого, осуди Каренину, трудно, то-то...

Верно говорят: не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будет отмерено…
 
Господи помилуй, только не это…

Приближалось время окончания института, получения диплома, а главное, время анализа драматической жизни Анны Карениной и как с этим справиться, когда у меня самой душевная драма. Пора собраться с мыслями, поди не девочка, чтобы к дубу бежать, и жилетка Егора в таком случае не поможет… Ситуацию не изменить, а коли назвался груздем, так полезай в кузов.

Философия жизни Анны Карениной, главной героини романа Л. Толстого:

- С литературной точки зрения, - так я начала, - Анна Каренина – один из наиболее ярких и сложных персонажей Л.Н. Толстого и я попробую изложить вкратце. По-моему, судьба Анны, это конфликт желаний и ожиданий. Борьба страстей, эмоций и мыслей…, невозможность выбора между долгом и желанием. Сложная, разъедающая душу тема: любовь, семья, брак. Драматизм эмоционального воздействия общества.

Я старалась не обвинять Анну в том, что ей хотелось наслаждаться чувственными удовольствиями, да и какое я имею право осуждать её внутренний поиск безупречной любви и счастья…, осуждать её слепую, пагубную страсть.

В заключении, что касается героини Л. Н. Толстого, то страшно осознавать, что Анна, теряя смысл жизни, надеется на смерть, как на спасение от общества и предательства…

- Хотелось бы дополнить, - продолжила я в своей дипломной работе и короткий анализ Каренину, - персонаж бесспорно сложный, со своими эмоциональными терзаниями, с неоднозначной моральной дилеммой, с психологической травмой и глубокой печалью… Вызывает ли он у меня жалость…, безусловно, но при этом определенно вызывает жалость и Анна. Скорее всего, прочитав эту драму в двадцать лет, я была бы более категорична, а в семьдесят… Этого я вам сказать не могу…, поживём-увидим…

Ну что вам сказать…, последние строчки вызвали умиление и аплодисменты.

Егор заплакал…, и я, обняв его, тоже…

Это была его жизнь, его победа…


Этот рассказ был написан Дусей, Евдокией Степановной Воскресенской, известной писательницей, гордостью города Новгорода и издан в той пустой, тёмно-зелёной книге, которую, можно сказать, подарил ей случайный деревенский дедушка, сказав, что даже в голод и холод, книги он не жёг...


Наташа Петербужская.  @2026. Все права защищены.
Опубликовано в 2026 году в Сан Диего, Калифорния, США.