Система Сперанского - 10

«Сначала эти заговоры
Между Лафитом и Клико
Лишь были дружеские споры,
И не входила глубоко
В сердца мятежная наука,
Все это было только скука,
Безделье молодых умов,
Забавы взрослых шалунов…»
А.С. Пушкин, «Евгений Онегин», глава X

«Прошу сделать милость позволить оправдаться»

Те из читателей,  кто каким-либо образом знаком с опубликованными следственными делами декабристов, возможно, озадачен, так сказать, «неровностью» этих материалов. Дела одних занимают значительное количество страниц, полны вопросными пунктами и ответами на них. В них зафиксированы  протоколы очных ставок, показания свидетелей – как правило, из числа тех же декабристов. В некоторых делах имеются копии просьб и писем  руководителям следствия, а у иных - и самому императору! Такие дела относятся, конечно же, к «верхушке» заговорщиков.
«Дела» подавляющего большинства занимают лишь десяток-другой страниц и ограничены служебным формуляром и типичным для следствия вопросником из 18 пунктов и несколькими свидетельскими показаниями. Ну а что касается приговоров, то они, как ни странно, подчас одинаковы и для тех, и других.

Взять для примера следственное дело «Кавалергардского полка поручика АННЕНКОВА» (именно так поименовано это дело в публикации).  Само дело занимает всего 19 листов и составлено надворным советником Ивановским.

Из копии с формулярного списка можно узнать, что подследственным является «Поручик Иван Александров сын Анненков» 24-х лет, происхождением «из российских дворян». Далее сказано, что сей дворянин с августа 1819 года служил исключительно в Кавалергардском полку сначала юнкером, затем эстандарт-юнкером, а с декабря 21-го дня того же года – корнетом. Таким вот образом за четыре месяца юный дворянин поднялся на две позиции. Да и, действительно, почему бы ему не стать корнетом, поскольку тут же в формуляре сказано, что хотя «в походах и в делах против неприятеля» не был, но, зато, «по-российски, по-французски и по-немецки, истории, геометрии и математике знает».

Поручиком Анненков стал в марте 1823 года – за три с половиной года службы. Видимо, этому способствовало знатное происхождение и огромное состояние, составлявшее наследство его матери. Но вполне возможно, Анненков добился всего сам, почему бы  и нет?
О восстании и предшествующих ему событиях Анненков 19 декабря 1825 года показал, что:  «За несколько дней до происшествия (так в следственных делах именовалось восстание на Сенатской) был я приглашен к князю Абаленскому (так в тесте), который сказал мне, что в продолжительное время назначена будет присяга его императорскому величеству Николаю Павловичу, но что Константин от престола не отказался. На сие я ему отвечал, что присягать никто не будет. После сего более никого из господ сих я не видел, и в день присяги, прочтя отречение и манифест, я вместе с полком присягнул и потом во фронте с оным находился. По истине всё показал поручик Анненков».
Эти первые показания поручика завизировал генерал-адъютант Левашов.


Однако  легкомысленный Анненков тогда, на первом допросе, не предполагал, что о его членстве в Санкт-Петербургском филиале «Южного общества»  вскоре станет известно властям. И действительно, прапорщик Владимир Толстой на допросе показал, что ему известно об участии поручика-кавалергарда в «обществе». Самому прапорщику Толстому, который был дальним родственником Л.Н. и А.К. Толстых, на дату восстания было только 19 лет. Однако его показания были приняты во внимание, и Комитету опять пришлось задавать вопросы Анненкову.
И в «деле» появляется следующая запись: «1826 года 11 февраля в присутствии высочайше учрежденного Комитета для изыскания о злоумышленном обществе Кавалергардского полка поручик Анненков показал».
И далее указано, что же показал поручик: «Желаю чистосердечным признанием загладить частью моё первое запирательство и доказать, что оно происходило не от того, чтобы не чувствовал обширность вины моей, а быв в первый (пропущено слово «раз») перед лицом государя императора, не имел на то довольно духу; всё что знаю и помню, подробно изъясню».
Далее по второму пункту Анненков признается, что «Был принят в члены тайного общества полковником Пестелем назад тому два года, в начале 1824-го. Сам никого не принимал».
Что касается поведения Анненкова в процессе следствия, то оно выразительно показано в фильме режиссера В. Мотыля «Звезда пленительного счастья». Замечательно поставлена и сыграна сцена, когда арестованного Анненкова привели к царю. На вопрос Николая, знал ли поручик о существовании «общества», и если знал, то почему не донес, тот отвечает, что на товарищей доносить нехорошо. На что Николай Павлович крикнул ему в лицо своё историческое: «Я вас в крепости сгною!»

В итоге Анненков на дознании показал: «Советы и увещевания некоторых товарищей, а более легкомыслие и необдуманность, сколь преступал сим обязанности подданого и честного человека, вовлекли меня в сие преступление. Мысль, что буду причиною несчастия моих товарищей, не допускала меня решиться донести правительству о существовании сего общества, хотя время мало-помалу и открывало в понятиях моих зловредность оного. Притом же, не зная ничего положительного о средствах, кто именно и сколько людей его составляли, полагал всегда намерения его несбыточными и пустыми».

Чуть ли не главным вопросом на следствии было, знал ли допрашиваемый о намерении членов «общества» покуситься на жизнь августейшего монарха и, даже, истребить всю императорскую семью.

Вот как этот вопрос сформулирован в деле Анненкова: «Известно ли вам, что в 1817 году капитан Якушкин имел покушение на жизнь покойного государя императора и что в минувшем 1825 году, в одно и то же время, решались посягнуть на жизнь его величества Якубович и члены Южного общества? От кого и где вы слышали о сём?».

На что Анненков совершенно чистосердечно отвечал: «Покушение капитана Якушкина в 1817 году и капитана Якубовича в 1825 до сих пор было мне совершенно неизвестно, и никогда и ни от кого об оном не слыхал. Буде кто в знании оного обвиняет меня, прошу сделать милость позволить оправдаться».

Видимо, на самом деле Анненков не встречался с двумя названными несостоявшимися цареубийцами. Между тем, даже Пушкин был «в курсе» сего намерения:

«…Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры
И вдохновенно бормотал.
Читал свои Ноэли Пушкин,
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал
Цареубийственный кинжал...»
А.С. Пушкин, «Евгений Онегин», глава X