Записки лишнего человека Продолжение 5

22 мая


Жизнь в народной среде иногда позволяет делать ценные наблюдения.

     Сейчас сидел на террасе, наслаждался пением птиц и шелестом молодой листвы, как вдруг в сладостную симфонию мира ворвался надсадный мат. Это сцепились кухарка с садовницей. Сцепились из-за сущей чепухи: курица садовницы забралась в кухаркин огород и попортила там какие-то огурцы. Но кухарка закричала отнюдь не благим матом так, что содрогнулось небо, и швырнула в неё поленом. Садовница всё это видела, и, если ругань она, может быть, ещё и стерпела, но полено перебило курице крыло, и та бешено носилась по огороду, теряя перья, ломая грядки.

     Садовница изменилась в лице, сжала рот в тугой комок и захайлала так, что дворник Матвей, доживающий восьмой десяток, только восхищённо покачал головой.

     Смысл ругани сводился к тому, что курица хоть и не птица, но швыряться поленьями совсем ни к чему. Для весомости своей речи она подняла с земли навозную лепёшку и кинула её в сторону кухарки, и, хоть не попала, кухарка решила нанести превентивный удар и пошла в рукопашную. Что тут началось! Они вцепились друг дружке в волоса и царапались, кусались, лягались в полном забытьи, как будто они
были дикие звери.

     Лица их были обезображены гневом, глаза остекленели, а рты непрерывно исторгали мат. И, если бы дед Матвей, кряхтя, не принёс от колодца ведро студёной воды и не выплеснул на них, они бы поубивали друг друга. Вода охладила их, и обе они выглядели растеряно и обескуражено.

- Чего это мы? – хором воскликнули они.

А ведь обе были милейшие женщины (почему-то крестьянок принято называть «бабы») и даже кумы. И если они не смогли разрешить конфликт переговорным путём, то что тогда говорить о воинственных государях?

     И ещё я понял: человек в состоянии эмоционального возбуждения так же
неадекватен, как и пьяный, и в чём-то его убеждать и что-то ему доказывать абсолютно бессмысленно. Им словно управляет злая внешняя сила. Глядя на милейших баб, в секунду превратившихся в фурий, нельзя было усомниться, что в них вселился демон. А потом, на суде, они будут говорить, мол, бес попутал. И будут абсолютно правы. Но как одолеть этого беса?

23 мая

    Вчерашняя драма была предтечей к событию гораздо более грозному. Такое чувство, что тучи сгущаются надо мной.

     Утром, когда я перебирал плохой журнал, вошла Анисья и принесла жуткую весть: ночью Архип до смерти забил родную жену и сам повесился в красном углу.

     Анисья ходила смотреть и описала мне увиденное в кошмарных подробностях: вся изба была забрызгана кровью и мозгами, а лицо у бабы невозможно было отличить от затылка: сплошной осклизлый комок. Архип висел лицом к божнице с выпученными глазами, вывалившимся посинелым языком и будто дразнился. Такого богохульства ещё никто не видал.

    «Ну, приспичило тебе повеситься, так вешайся где-нибудь в сарае, зачем перед
божницей-то?»! – возмущалась Анисья.

- Сходи погляди, их ещё не убрали, - добавила она.

Но я и так сдерживал рвоту из последних сил.

- За что он её так? – сглатывая слюну, спросил я.

- Да бог их знает, они в последнее время часто собачились: Марья всё грызла его за Акульку… - ответила Анисья и затуманилась.

     Вот тебе и набожный человек, вот тебе и церковный староста! Господи! Откуда в наших людях такое зверство? И опять этот Архип, опять это семейство! А ведь он любил свою жену и был – вернее, казался – благодетельным человеком.

    В душу ко мне закралось и прочно там обосновалось жгучее чувство вины: ведь я в каком-то мрачном, грязном смысле тоже был им как бы сродни. Я поёжился. Хорошо, что Архип умер, а то бы ходи да оглядывайся.

    А сколько их осталось, таких Архипов, ограбленных и обездоленных нами? Возможно, Каховский прав: так продолжаться больше не может. Если мы сейчас ничего не изменим, то за вилы возьмутся сами Архипы, и тогда восстание Емельки Пугачёва покажется детской забавой, разминкой перед настоящим делом.

    Идут мужики, несут топоры – что-то страшное будет… - откуда-то всплыла в голове строчка. Наверное, Пушкин.

    В комнате вдруг резко потемнело и запахло грозой: с Запада стремительно накатывала огромная чёрная туча, заполоняя всё небо. В доме поднялась тревога: слуги забегали, закрывая окна и ставни, засуетились, часто крестясь.

    Небо превратилось в монолитную, лоснящуюся массу цвета запекшейся крови. Туча навалилась на горизонт сокрушительной, глухой стеной, высасывая из воздуха остатки дневного света и погружая мир в зловещие сумерки, а в самой глубине её полыхали призрачные, тёмные молнии.
 
   Вдруг всё замерло, и опустилась непривычная в это время суток тишина, и потому
показалась гнетущей, даже страшной. Вот оно, затишье перед бурей! Даже мне, человеку просвещённому, стало не по себе. Каково же было тёмным массам?!

     Я как зачарованный смотрел на это грозное атмосферное явление и сам не заметил, как в руке моей появилась бутылка. Я поглядел сквозь неё: там плескался коньяк, больше половины. Я глотнул, и на землю упали первые капли - тяжёлые, как пули, а через секунду началось… Тишину смыло, как пыль с крыла коляски, и небо смешалось с землёй в непрерывном грохоте.
\
     По мере того, как исчезал коньяк, убывала и гроза, и к концу бутылки прекратилась вовсе. Туча рассеялась, выглянуло солнце; через всё небо пролегла тройная радуга, а трава засверкала и заискрилась, будто выпал бриллиантовый дождь. Запели птицы, задвигались люди. Но на душе моей по- прежнему лежала свинцовая тяжесть, и праздник жизни не радовал меня. Я послал ещё за коньяком.

23 мая

       Вчера утром была жуткая гроза, и больше я ничего не помню. А ночью
явился Архип. Я лежал на канапе с открытыми глазами и пытался вспомнить, что было днём, когда за дверью послышались тяжёлые, шаркающие шаги; половицы постанывали под ними. «Кому это не спится?» - с раздражением подумал я. Перед самой дверью шаги замерли, и я вдруг испытал тревогу, сам не знаю почему.

     Я ожидал появления Ленского, но призраки ведь не топают. Дверь медленно, со скрипом растворилась, и вопль застрял у меня в горле: передо мной стоял Архип! Выглядел он в точности так, как описала Анисья, только распух и стал ещё страшнее. Он смотрел на меня мёртвыми своими глазами и тянулся к моему горлу синими волосатыми руками в запёкшейся крови. Язык его болтался из стороны в сторону, а почернелые губы шевелились, как будто силясь что-то сказать. Я смотрел на эти губы, и секунды растянулись в вечность.

    «Сдохни, сволочь» вымолвил он наконец глухим могильным голосом и подобрался, как для прыжка, но между нами встала вдруг белёсая, бесплотная женская тень. «Не надо, Архипушка, пусть он мучается», - бесцветным голосом прошелестела она. Архип заворчал, как собака, у которой отняли кость, однако повернулся и ушёл, оставив после себя удушающий запах мертвечины.

     До утра я не сомкнул глаз, пытаясь осознать, что это было: галлюцинация или сон? Но я вроде не спал, хотя провести чёткой границы между явью и мороком уже не мог.

     Хоронили Архипа вечером, в грубо сколоченном гробу, недалеко от Ленского, без попа и обрядов. Тут же прикопали и Марью. Один обряд всё же был: пасечник Кузьма, после недолгого колебания, вбил мертвецу в грудь осиновый кол, приготовленный заранее.

- Чтобы не шлялся, - пояснил он, словно оправдываясь.

Марье кол забивать не стали.

Продолжение следует