Отличник

Рассказ «Отличник» опубликован в российском литературном журнале «Москва».

***
Много всего случилось на пути строительства коммунизма: кто бы мог подумать, что даже в непобедимой Советской армии происходят события таинственные и непонятные. Традиционно сложилось так, что младшие чины, тех, кто были отличниками боевой и политической подготовки, конечно же заслуженно объявляли «Отличниками Советской Армии» с вручением нагрудного знака соответствующего рода войск.

Но вот только военных строителей в такой чести обошли, хотя они тоже носили погоны с буквами СА, а звались в простонародье стройбатом. Кто-то где-то не захотел, чтобы среди них были отличники. Возможно, это казалось аморальным. Знак отличия, конечно, был и тут. Но он по звучанию и смыслу сильно разнился с  «Отличниками Советской Армии» и звучал как «Отличник соцсоревнования». Согласитесь, что это ни по существу, ни по фигуре не одно и то же.

***
Давным-давно, во времена почти былинные, про которые теперь говорят, что тогда телевизоры были толстые и тяжелые, довелось мне проходить действительную военную службу вот в таком батальоне. Почему и как меня туда определили, оставалось загадкой, по крайней мере, для меня. Возможно, был под подозрением, возможно, из-за задиристого характера, а может и просто волей судеб. Прибыл я туда из учебки
с лычками младшего сержанта, 19 годов от роду, в которых и состоял весь мой жизненный опыт. Четыре казармы, сколоченные из фанерных щитов, как и забор вокруг части, были покрашены в нежно-зеленый цвет. Ещё на территории стояло двухэтажное здание, слепленное из черных шлакоблоков, кочегарка и плац, который когда-то пытались вымостить булыжником, но что-то пошло не так, и теперь это была горбатая площадка с разуклонами во все части света.

Этот чудо-городок географически располагался чуть ли не в центре уездного городка У. И эта география, конечно же, придавала свой колорит службе. Во все дырки зеленого дощатого забора с улицы под разными углами заглядывали вывески типа «Гастрономия», а у каждой из четырех рот была своя дырка проходная, и этот паритет строго соблюдался. У каждой такой проходной можно было наблюдать в течение суток школьниц-переростков, явно второгодниц, с голыми коленками. Да еще мелькали дамы раннего предпенсионного возраста цыганской наружности, которые, как правило, приходили с бумажными пакетиками, наполненными какими-то «сластями». А эти «сласти» в избытке произрастали в том регионе. Их находили даже в черте города на помойках и на заброшенных домовых участках частного сектора, который тут был преобладающим.

Но в заборе была еще одна дырка, чисто персональная. Она находилась в самом дальнем углу территории у беленого известкой, зловонно воняющего сортира. Этой проходной пользовался один человек; никто толком про него ничего
не знал, статус у него был таинственный и интригующий. Ходил он в сугубо солдатских шмотках, но на голове носил неизменно шаловливую кепку-восьмиклинку с красной звездой. Утром он появлялся в части через свой проход, харчевался со всеми в столовой, а потом исчезал через этот же проход. Со временем до меня стало доходить, что этот человек — вроде как зять какого-то авторитетного прапорщика, за что и имел привилегии в территории обитания и форме одежды.

Портретом он был даже очень русским, с большим картофельным носом, имя его было Никифор. Он шоферил на Газике — грузовике, который сутками дребезжал за забором. Сам он себя величал Никифором-снайпером, по причине того, что страсти свои утолял тем, что на развалюхе-Газике сбивал на дороге собак. К моменту моего прибытия в часть таких жертв уже было 18 штук, чему соответствовали зарубки на деревянном борту машины. И зарубками, как хвастал Никифор, он метил только тех, которых сразу же «наглушняк», а которые отползали, им не учитывались. Возможно, так он вкладывался в соцсоревнование, ведь кто-то должен был наезжать, а кто-то — уворачиваться.

***
Я, вероятно, вполне бы прожил и без этих беспокойных воспоминаний, если бы не тот звонок воскресным августовским утром. Телефон зазвонил, как принято, совершенно неожиданно и нервно-громко. Незнакомый мужской голос, довольно уже возрастного тембра, убедившись, что я и есть тот самый искомый субъект, сказал фразу, которая сразу же зацепила. Смысл ее был в том, что для меня есть некий сюрприз, и если я возьму бутылку коньяка и быстро приеду по нужному адресу, то без промедления его получу.

Этот адрес оказался совсем недалеко, и я без особых раздумий решил поучаствовать в этом, как мне казалось, приключении. Где-то через час я уже заходил в подъезд типовой пятиэтажки-хрущевки. Дверь в подъезде была черная и железная, ее явно мастерили по какой-то программе благоустройства; она была полой и потому хрюкала, изгибалась и парусила. На стене между первым и вторым этажом была красная надпись: «Валера любит Олю», и зеленое продолжение — «А Оля любит Валериного папу». Наверное, и так бывает, подумал я и позвонил в дверь на третьем этаже. Из-за нее еще в процессе открывания пролился приятный запах — то ли блинов, то ли сырников. В проеме двери стояла невысокая стройная женщина, с доброй улыбкой, в белом фартуке в большой красный горох. Она очень детским голосом сквозь улыбку сказала:

— Вас папа ждет, — и выпорхнула из узенькой прихожей.

Я разулся и прошел в комнату. Окно было открыто настежь, все пространство заливал солнечный свет. У стены стоял небольшой бордовый диван, который должен был раскладываться, тут же рядом — низкий стол, и чуть выше его уровня — тумбочка наподобие солдатской. На столе было три предмета, совершенно разнившихся в пространстве и времени: открытый ноутбук, среднего размера китайский термос, то ли с розами, то ли с драконами, да еще одна крайне притягательная вещь — черный, древний дисковой телефон с головастой трубкой и со шнуром, обмотанным рябенькой тряпкой. Наверное, с этого чудо-аппарата и пришел звонок на мой андроид. На тумбочке стояла стопка книг. К ней была прислонена хороших размеров фотография в простенькой деревянной рамке.

В кресле, которое всегда как-то вполголоса называют инвалидным, сидел человек. Он одновременно казался и седым, и лысым. Лицо было серым и изможденным, а потому казалось запредельно старым. И только глаза говорили, что жизнь еще здесь. Похоже, его плоть давно терзала какая-то тяжелая хворь. Он был одет в тонкий светлый халат с корейскими иероглифами, который, казалось, облеплял его изможденную плоть. Слабеньким, но вполне отчетливым голосом, без ответа на мое «Здрасте», он сказал:

— Меня, конечно, не узнать, да и тебя тоже.

Он перевел дыхание и продолжил:

— Я тебя помню сержантом, а я вроде как был тогда лейтенантом, твоим ротным командиром.

И тут я его, конечно, узнал, хотя ни имени, ни фамилии, к своему стыду, вспомнить не мог.
 
***
Наш батальон в середине семидесятых годов прошлого века не геройствовал на трудовом фронте. Контингент испытывал устойчивую ненависть к труду. Это главное, что он принес на службу с гражданки, но зато испытывал сердечную привязанность к «Агдаму», «Солнцедару» и, конечно же, к хохоту от цыганских угощений. А что касается прапорщиков и офицеров, то тут был свой иллюзион. Каждый прапор до обеда шарил глазами по территории части или по рабочему объекту, выискивая, что можно украсть, а после обеда искал, на чем вывезти. Таким предприимчивым стать было невозможно, такими рождались.

А судьба офицеров в стройбате была борьбой за освобождение от этого самого офицерского звания и окончательного увольнения со службы. Не было большим секретом, что от лейтенантского чина, который они получали сразу после училища, избавиться было просто невозможно. Хотя шансы и были, только уж совсем иллюзорные: можно было стать сумасшедшим или суметь как-то по-особенному дискредитировать эту самую дарованную тебе честь, а это уже дела судебные. То есть путей было два: или медицинский, или судебный. Последним пристанищем дискредитации были вот такие подразделения, как наш батальон.

К тому времени, как я туда прибыл и был определен в роту, где представился командиру, он был офицером и в то же время не был. Уж больно погоны у него были странные. Хотя по форме обычные, с одним узким просветом, но содержали на себе жуткие следы разжалования: там, где раньше были две звездочки, зияли две ямы, которые ощерились блестящими металлическими нитками. А звездочка была одна, на середине того самого красного просвета. Так выглядел чин младшего лейтенанта — лихоимца. Позже, как-то зимой мы с ним сидели на теплой трубе отопления в канцелярии роты, и он, расчувствовавшись, немножко рассказал свою историю. Отец его бражничал, а он пошел в военное училище только лишь по огромному желанию мамы, которая была уверена, что служба в армии — это залог морального здоровья, стабильности и нравственной безупречности. Но он сам еще в училище понял, что же это есть на самом деле, и затосковал по свободе. Мама к тому времени умерла, и он был свободен от данных ей обещаний. Мы сидели на трубе отопления, за окошком ветер гнал поземку. Суть этой и предыдущей бесед состояла в том, что мы хотели понять собственную нужность в происходящем вокруг. И скажу, он мне завидовал, потому что у меня был точный срок отбывания этого наказания, а у него не было ни в чем уверенности.

Дальше началось все самое интересное: меня к какому-то празднику представили к званию сержанта, правда, как показало время, триумф был короткометражным. Попался я за забором в руки гарнизонного патруля, и все бы ничего, но, из-за собственного скверного характера и глупости дерзкой, все обернулось для меня гарнизонной гаупвахтой. За что, конечно, мое командование должно было меня наказать, чтобы отчитаться перед комендатурой.

Меня ожидала экзекуция, частично похожая на публичную порку, но больше — на ритуальное запугивание. Под это мероприятие на горбатый плац сгоняли всех, кого могли согнать, а это было под 400 голов, и тогда на сцену выходила главная фигура — начальник штаба. Эта демоническая личность рулила общей ситуацией и климатом
в батальоне. Он не был тут старожилом, но умел вожжи держать в руках. Все знали, что это бывший командир дисциплинарного батальона, и где-то он двинул лишка, за что и был прикомандирован к нам.

Наши дедушки и дембеля имели слабость ушиваться. Им как-то становилось некомфортно в стройбатовских штанах; благо, ушиваться было где. В чайной за шторкой стояла швейная машинка, которой рулила буфетчица Нинка. Она была страшенной матерщинницей, ругалась как-то по-особенному, с шиком. Поговаривали, что буфетчица когда-то была квартирной воровкой — форточницей. Мелкая, луноликая, однако с большими прелестями спереди, что ставило под сомнение ее возможности пролезать в форточку. Но ведь всякое бывает. Нинка за ушивку брала по таксе, а такса — три рубля.

И вот, когда батальон в почти полном составе был кое-как выровнен по рельефу плаца, начальник штаба начинал осмотр личного состава. Он был большим ревнителем соблюдения формы одежды, просто ненавидел что-либо ушитое или подогнанное и с большой свирепостью боролся с этим. Но обязательно обставлял это все как наказание. И стремился, чтобы оно выглядело сюрреалистически страшно. Для исполнения этого у него был свой оруженосец — толстый хлеборез Тофик, которому, если заглянуть в хлеборезку, был приготовлен дембельский китель с комсомольским значком и со знаком «Победитель соцсоревнования». Как считал хлеборез, он должен очень ему помочь в начислении пенсии, а потому дорожил им. Так вот, этот самый Тофик прибегал на плац со здоровенным ножом, соответственно заточенным, и начальник штаба принимался разрезать ушитое обмундирование солдат Советской армии. Похожим образом срезал и с моего погона одну лычку. Когда он это делал, сопя перед моим лицом, я вдруг увидел, что на его погонах с двумя просветами тоже была яма, и оттуда торчали проволочные нитки. Видимо, экзекутор был полковником когда-то, а из его рта воняло, как из батальонного сортира.

***
Случилось, что я прослушал своего бывшего ком. роты о том, где он раздобыл мой номер телефона. Пришла его дочка, поставила на стол тарелку с сырниками, политыми сметаной, а рядом — большой граненый стакан, который блистал в солнечном свете, давая понять, что он из прошлого века. Мой собеседник сам открыл принесенный мной коньяк, налил полстакана и залпом выпил, а увидев мой вопросительный взгляд, сказал, что нормальные люди не должны по утрам пить коньяк, но так как он сам давно не из таких, то ему можно. Еще раз заглянула дочка и попросила, чтобы я, когда буду уходить, защелкнул за собой замок двери. После второй порции коньяка мой бывший командир несколько посветлел лицом, и в глазах искорки блеснули; он продолжил свой рассказ.

— Вскоре после того, как ты демобилизовался, отбыл на старое место службы и начальник штаба. Вроде как не справился действующий командир, а нашего, вроде как, и в звании восстановили. А того, как ни странно и ни смешно, отправили к нам. А фамилия у него — Деканозов, потомок того самого подвижника. Так вот, произошла рокировка. Так вот, этот самый Деканозов начал с того, что из кабинета предшественника выкинул всю мебель, злобно, с криками и проклятиями. Вот там, в одном из ящиков стола и нашлось то, что для тебя будет сюрпризом. Это награда, не врученная тебе по известным причинам. Когда-то мы с тобой, сержант, дискутировали по вопросу в Советской ли армии мы служим. Так вот тебе ответ.

Он откуда-то из тумбочки достал коробочку монпансье, на крышке был нарисован снеговик с морковкой. Открыл и в ожидаемых разноцветных пуговицах выловил тот самый сюрприз. Это был знак «Отличник военного строительства», присвоенный мне, но не выданный. На нем была красная пятиконечная звезда, но ни слова о советской принадлежности или вообще об армии. А символ всей нашей реальности  — изображение скрещенного серпа и молота — символа коммунизма — было заменено скрещенной лопатой и пистолетом-пулеметом Шпагина (ППШ). Зато на оборотной стороне, на винте, была рельефная надпись — Московский мон. двор.

Оказалось, что я был отличником всего этого — да, это был сюрприз. Мой бывший ротный хлебнул еще полстакана и прямо на глазах начал засыпать, что через минуту уже и случилось.

Я приподнялся, взял с тумбочки фото в рамке и пытался вникнуть. На фото было пять человек в одинаковых красных спецовках и оранжевых касках. Они стояли на каком-то металлическом теле, и только по части виднеющегося палубного флага ВМС можно было догадаться, что это корпус огромной подводной лодки, а на фотографии читалась надпись, сделанная красным фломастером: «Жаркий август 1985 г. Бухта Чажма». Я знал, что это за дата, и что это за место. И теперь для меня многое стало понятно и объяснимо: и хворь, и желание моего бывшего командира понять себя, понять, что он выполнил свой долг военного инженера, и он выбрал меня, каким я сохранился в его памяти: молоденького парня, алчущего справедливости. Я поставил на тумбочку фото, взял значок и ушел, захлопнув за собой дверь. Сегодня я был у человека, который ответил себе на главный вопрос: кто же он, и для чего жил.

***
Следующая неделя у меня была загружена до предела. Куда денешься: два банкета и одни поминки, так что о воскресной встрече и подумать не было времени. А вот в воскресенье я проснулся поздно, мне показалось, что звонят на колокольне Ивана Великого. И уже когда в полусне услышал дальний перезвон трамваев, то вдруг вспомнил, что звали его Иваном, и решил позвонить. Мой андроид быстро нашел нужный телефон. Трубку долго не подымали. Когда это случилось, я сразу попытался как-то представиться, но меня оборвал тот самый, почти детский голос:

— А папа умер, — и трубку положили.

И когда до меня дошел смысл услышанного, я понял, что кроме страха и тревоги есть еще какое-то чувство. Мне почудилось, что я не успел сказать что-то важное, я ощущал это на физическом уровне. Без водных процедур и завтрака я вызвал такси и поехал в храм, и только по дороге вдруг вспомнил, что в воскресенье огонь в лампаде над поминальным столиком не зажигают, но все равно поехал. А в такси играла очень знакомая песня, только она была на непонятном языке.

Было прекрасное августовское утро, когда солнышко светит всем одинаково. У входа в храм и в притворе толпилась небольшая стайка молодежи. В основном это были юноши, они, верно, пришли просить помощи в предстоящем экзамене. Университет был рядом, через дорогу, а они были абитуриенты. И эти дети пришли за чудом и ждали его в смирении, с горящими свечками в руках. За упокой сегодня точно не ставили, лампадка на кануне не горела. И тогда я поставил свечи не за упокой, а за прославление живущих, за эту самую молодежь, за ее право выбора и верность долгу. А главное чудо — это жизнь, и эти дети — ее светочи. Я, возможно, именно сегодня стал сумасшедшим, ибо надумал приехать домой, положить в стакан своего «Отличника» и выпить залпом.