Всё хорошо, что хорошо...

               

        Вот так всегда: хочется про чувственное,  романтическое, заставляющее пульсировать кровь в ещё не совсем остывших жилах, а тут на тебе – болячка за болячкой, да ещё и болячкой погоняет. Наверное, это неизбежно, но внутренний, да и внешний,    протест заставляет прилагать оставшиеся  усилия, плюс содержимое пенсионных карманов к тому, чтобы успешно справиться со всем валом недугов или хотя бы затишить причиняемые ими невыносимые страдания.
       Вот и Иечку одолела возрастная неизбежность: ноги, что, казалось бы, без особой на то причины. Во всяком случае интернет, из которого она теперь не вылезает, в основном, с медицинскими вопросами, перечисляет причины возникновения недуга  и среди них Ия не находит ни одного, созвучного ей. И тем не менее…
       Пройдено  и перепробовано за год всё:   физиотерапия, массаж, иглоукалывание, ЛФК – ноль эффекта. А боль только  наглеет, особенно в универсаме, когда  к кассе стоит хотя бы один человек, у которого, как назло, много всякой мелочёвки и деньги сыплются из кошелька! Вот и дома у плиты без кратковременно-эффективного приседания она долго стоять не может.
       Поиск спасения приводит в некогда-любимую и многократно-описанную клинику.  В конце довольно долгого пути попадает   к  доктору Станиславскому, именуемому  алгологом.  Наверняка  99 процентов читателей слыхом не слыхивали про такую врачебную специальность.  Просвещаем: алголог – это pain-killer, которым становятся либо неврологи, либо анестезиологи.  Их задача не лечить болезнь, а  избавить вас от боли.  От вас, конечно, потребуется  пройти диагностику, чтобы ему знать, куда устремлять глаза, иглы и прочий подручный инструментарий. 
       На приёме Станиславский не слишком многословен и отвечает на Иины вопросы сжато, терминологично, что вовсе не смущает её, достаточно сведущую как в медицине, так и в латыни.  Он назначает дату проведения операции под названием аблация, используемой для купирования боли, не поддающейся ни таблетками, ни вышеперечисленным ухищрениям.
       Выйдя из кабинета, Станиславский на ходу бросает администратору, что сможет поджарить Ию токами высокой частоты  через две недели. Зная, что клиника частная, Ия не тешит себя надеждой на бесплатное лечение, поэтому подойдя к чванливой администраторше, запрашивает стоимость. Та цедит сквозь зубы что-то неразборчивое, Ия повторяет вопрос и опять едва слышит едва процеженные « шестьдесят тысяч».  У Ии, несмотря на присутствие окружающих, начинается нервный смех. Нет, подумать только, какая немыслимая цифра, она же превышает месячную пенсию, заработанную честным женским многодесятилетним педагогическим трудом!
       А теперь отступление в другую, тоже возрастную, болячку современной эпохи под устрашающим названием  диабет-2.  Просвещайся, народ, просвещайся! Не дремли, чтобы  не повторять ошибок старших.  То, что у Ии с сахаром не лады, она подозревала давно: с тех пор, как умер её папа от ужасных последствий этой самой болячки, которая в сорока процентах случаев наследственная. Уже тогда, вскоре после его смерти, она узнала, что диабета у неё нет, но есть предрасположенность к нему.  Какое-то время, заходя в кондитерские магазины, она с интересом разглядывала витрины и лишь визуально насытившись сладостями, горделиво от них отмахивалась, восклицая: «Это не для меня!»  Но потом пристрастие к сладкому все же взяло верх над трезвостью ума, и она ежегодно потребляла тридцать пять пол-литровых банок варенья, сваренного из всевозможного сырья.
       Время от времени она контролировала свой сахар, показатели которого были на грани или почти на грани нормы, что позволяло ей и дальше предаваться сахарному разврату. А тут,  как назло, (по правде сказать, ей на радость!) вышел из строя высококлассный европейский глюкометр,  и взамен его она приобрела разрекламированный,  естественно, китайский, шедевр.  Первое и единственное измерение показало, что она укладывается  в  терпимые рамки. Почти год она прибор не трогала, боясь встречи с неприятными цифрами, как это делает известный страус, пряча голову.   Теперь же зная, что среди анализов для госпитализации  будет определена глюкоза, она смело решила измерить сахар  на дому. Измерила и ахнула: цифра почти вдвое превышала предельно допустимое значение. Это был шок!  Теперь стоп-сахар во всех его проявлениях, жесткая диета. Подошёл день анализа:  она, естественно, со страхом ждёт результата на экране, хотя старается себя морально подготовить  к появлению неизбежной красной  цифры в таблице. И что же? Норма-а-а! Нет, это ошибка лабораторного  измерения, не может быть, ведь со дня первого измерения  она дырявила пальчики по два, а  то и по три раза в день, и,  несмотря на все ограничения, цифры упорно летали под облаками,  а то  и над ними.
       Героически выждав десять дней,  она опять сдала кровь, и опять результат был вполне приемлем, что, наконец, заставило её усомниться в качестве китайской продукции.
       А не пора ли нам в клинику, на госпитализацию?  Утро выдалось, надо вам доложить, препаршивое. Ещё накануне МЧС предупреждало об ураганном ветре, похолодании и ливневых дождях и не промахнулось на сей раз, что даже досадно. Явка в клинику намечена на семь утра. По пустынным  улицам, потому как суббота, под косыми струями проливного дождя, от которого не спрятаться ни под одним зонтиком,  Ия дошагала до остановки, где села  в пустой троллейбус, если не считать кондуктора, беседовавшего с девушкой – водителем. Завидев Иечку, он подошёл с намерением проконтролировать оплату. Завязался разговор и он неотрывно смотрел на Иечку, пребывающую  в странно-приподнятом, с учетом цели её поездки,  настроении. Он наговорил ей кучу изысканных комплиментов, от которых она, конечно, растаяла и  поблагодарила за  поддержку. А он всё никак не мог поверить, что она,  такая утончённая и радостная, едет на операцию.
       С пересадками доехала Ия до нужной станции метро, где ей предстояло перейти на противоположную сторону проспекта. Но не тут-то было: вода шириной до середины проезжей части стояла вровень с поребриком. Оглашая Средний проспект запретными словами и выражениями русского языка, Ия прошагала целый квартал, пока поток не сузился до её прыжка, и она радостно зашагала по тротуару.
       Гардероб клиники закрыт, её встречает уборщица со шваброй. В приёмном отделении сиротливо сидит женщина, тоже, видимо, на операцию. Ия с ней разговорилась и неожиданно узнала, что операция ей будет сделана по квоте, то есть бесплатно.  Вопросом квотирования Ия никогда не занималась, но в инете вычитала, что получить квоту очень сложно, что нужно разрешение города, региона, а потом и министерства. Правда, там шла речь о высокотехнологичных операциях, какой, видимо, аблация не является. Но Ие это было невдомёк.
       Со временем подтянулось ещё несколько  жаждущих избавления от невыносимых болей – как правило, в сопровождении  кто мужей, кто детей.  В ожидании провожатой, все толпятся в коридоре, делясь историями попадания на эту операцию по квоте: одна ждала очереди восемь месяцев, другая - год. «А я вот плачу  60 тысяч и попадаю  на операцию через две недели!», хвастается Иечка.  Покончив с оформлением документов, админ разводит всех по  палатам. В  Ииной  жизни, к счастью, был один, но весьма трагично-драматичный опыт, описанный в рассказе  «Аневризма»,   воспоминание о котором по-прежнему живо-ярко в её воображении и позволяет провести  сравнение. Здесь почти трехзвёздочный отель: две классные больничные кровати, шкаф, зеркала, кондиционер, огромный телевизор, современный санузел, чистота. Правда, полотенца Ия не нашла, хотя за 60 тысяч могли бы и полотенце положить. Как будто услышав критику, в дверях появляется сестра-хозяйка с предложением его принести.
       С Ией в номере  очень красивая женщина  по имени Ира: у неё роскошные пепельного цвета волосы, а главное - обладание такими ступнями, которые  не могли не вызвать у Ии белой зависти: узенькие  ножки  с  совершенно не исковерканными временем лакированными  пальчиками, как у младенца.
        Время ползёт очень медленно и даже краткие разговоры его не ускоряют. Наконец, заглядывает в палату Станиславский, неуверенно что-то говорит, задаёт странные вопросы и удаляется.  В подвешенном состоянии проходит час, полтора – никакой движухи: обе маются в палате. Наконец, отворяется дверь, входит молодая женщина, представляется неврологом и начинает такую прожарку Ииного тела, какую никто до этого с ней не проделывал. По окончании досмотра Иечка в свойственной ей иронично-шутливой манере интересуется, что показало вскрытие. Врач отделывается малозначащей для Ии фразой и удаляется, сказав, что они (видимо,  разные врачи) будут сейчас  эту проблему обсуждать. Спустя ещё полчаса повторяется врачебный визит:  на сей раз это не Станиславский и не невролог: молодой мужчина представляется анестезиологом и опять повторяется вся мутотень вопросов и лёгкого осмотра.  Из-за  затянувшегося бездействия и некоей повисшей в воздухе неопределённости Ия начинает негодовать, подстрекаемая уже за версту слышимым урчанием живота, явно недовольного пренебрежительным с ним обращением: накануне вечером ему влили чашку кефира, а сейчас на дворе уже начало 12 и  дозаправки нет вот уже 16 часов. Неожиданно дверь отворяется и в палату  стремительно входит молодая медсестра, снова выкликает Иечку, надевает на неё прозрачную тунику, повелев предварительно удалить с тела,  из ушей, с пальцев, изо рта всё лишнее, что может помешать операции, оставив  лишь трусики.  И вот картина: дама в прозрачной голубой тунике  вышагивает,  как аист,  белыми, обтянутыми тугим чулком, ногами по коридору и видит в глазах идущей навстречу женщины, пристально разглядывающей  привидение,  неподдельный ужас. Поравнявшись с Ией, она желает ей удачной операции.  Дальше она попадает в длинный  ледяной,   с металлическим блеском стен проход , по которому они молча идут с медсестрой, пока не оказываются в огромной операционной с рядом столов, на которых Ия,  вроде,  не зрит покойников. Зато  она с облегчением видит Станиславского, который велит забраться на стол и лечь ничком. Она ощущает себя лежащей в морозильнике,   медленно покрываясь инеем. Это потом он скажет: « А представьте, как недовольны здесь микробы: они ведь тоже любят тепло!" Наконец он задирает Ие тунику, спускает трусики, обнажая глютеус,  и всаживает сначала три безболезненных укола,  а потом и четвертый  такой пронзительной боли, что Ия недовольно рычит. Наконец, острая боль проходит   и Станиславский  неожиданно говорит, что на этом всё, можно скатываться на подъехавшую каталку. При этом он показывает ничего-не-понимающей Иечке снимок позвоночника на мониторе, который она всё равно и видит плохо,  и понимать не понимает.
Она: А как же аблация?
 Он: Мы решили остановиться на этом. Чтобы не навредить.
Она: Да уж,  пожалуйста.
 Он: Лучше семь раз отмерить.
Она: А еще лучше восемь.
Доктор велит полежать полчасика и обещает потом заглянуть.
        Ия оказывается в палате, но ни о каком лежании не может быть и речи. Видимо, под действием наркоза, абсолютно снявшего боль, в состоянии эйфории  она бодро вскакивает и,  приплясывая, начинает весело шагать по пустынном коридору, не думая о том, что эйфория – дело быстро-  проходящее. Она на радостном  подъёме,  а тут ещё слышится знакомое бренчание приближающейся тележки с обедом, на который она вместе с соседкой навалилась,  как из голодного края.  Когда в дверях показалась раздатчица с полными тарелками, Ия стала манящими движениями рук нетерпеливо зазывать её приблизиться поскорее, дабы вонзить зубы в гречневую кашу с котлетой и ложкой кабачковой икры. Наслаждаясь редким блюдом, Ия уже посмеивалась над собой, представляя себя со стороны: интеллигентная дама  загребает  столовой  ложкой гречневую кашу, заедая её чем-то отдалённо-похожим на котлету, сдабривая эту мешанину жиденькой икрой, чтобы протолкнуть вовнутрь это  варево-жарево и запивая несладким клюквенным морсом из данной напрокат кружки.  Это было счастье.
        Вскоре на пороге появляется  Станиславский в сопровождении приятной женщины –врача, держащей в руках истории болезни пациентов.  Он говорит, что  решили пока не делать аблацию. При необходимости можно будет приступить ко второму этапу операции спустя месяц, понаблюдав за действием препарата, который они  ей  всё-таки вкатали. Ия выразила готовность убежать из больницы тотчас, на что он согласился, но для этого надо подписать заявление.  Ие он велел с ним связаться через две недели. С тем и удалился, на сей раз окончательно.
         Ия по-быстрому накидала все манатки в сумку, попрощалась с Ирой, сказав ей много приятных слов. Задержавшись у поста, она заполнила заявление и уже было собиралась спуститься к выходу, когда  рядом с ней опять оказалась врач с историями болезни. Вот её Ия, наконец, и спросила об оплате, которую, как она предполагала,  ей должны будут сократить, раз операцию не делали,  ограничившись уколами.  Услышав вопрос, доктор недоуменно подняла на Ию глаза  и сказала, что ничего платить не надо, что Ия поступила по квоте и что операцию оплачивает полис ОМС. От неожиданности у Ии перехватило дыхание и  она ещё раз переспросила, не веря своему неожиданно-нагрянувшему счастью. Доктор подняла ещё какие-то формуляры на компе и везде вместе с остальными пятью больными Ия проходила по квоте. Ура! Да здравствует наша медицина – самая гуманная медицина в мире! За что  ей следует, конечно, благодарить великого Станиславского, расположения которого ей, видимо, удалось как-то исподволь добиться. 
        Теперь остаётся только наблюдать и уповать. А дальше  уж как карта ляжет.