Титаник и кошка- если правда?

 
Быть может, мозг животных
способен время вспять-
инстинктом ужас воплей
- и загодя спасать?

Из интернета
................
Грузчик «Титаника» увидел, как корабельная кошка вынесла всех котят на причал — и больше не вернулась на борт.
Утро 10 апреля 1912 года в Саутгемптоне пахло углем, мокрым канатом и холодным железом. Над причалом стоял тяжелый дым, доски под ногами были влажными от морской сырости, а самый большой пассажирский лайнер, который многие из рабочих видели в жизни, уже начинал дышать теплом из своих труб.
Джим Малхолланд не был человеком, который искал знаки.
Он был грузчиком у доков White Star Line. Шестнадцать лет он таскал ящики, проверял списки, спорил с кладовщиками, знал, какие суда скрипят при погрузке, какие капитаны торопят людей до злости, а какие стюарды умеют попросить так, что ты сам ускоряешь шаг.
О кошках у него мнения не было.
На борту RMS Titanic жила черепаховая кошка по кличке Дженни. В ведомостях ее не значилось. В экипаж ее никто не вписывал. Но с ранней достройки в Белфасте она просто появилась среди доков, прошла на корабль и осталась, как остаются те, кто однажды находит свое место.
Работа у нее была настоящая. В кладовых лежали продукты для 2 200 человек на недельный переход через океан, и любой портовый крысенок понял бы, что это приглашение на пир. Дженни держала припасы чистыми.
За несколько недель до первого рейса она окотилась где-то внизу, под палубами. Точное место знали несколько стюардов, но в документах, разумеется, никто не записывал: «Кошачье гнездо, четыре котенка, примерно три недели».
Такие вещи не попадают в манифесты.
В 8:17 утра Джим стоял у нижнего грузового трапа и сверял список с накладной. В его кармане лежал карандаш, размокший от тумана. На доске рядом с ним были пометки по последним ящикам провизии. От корпуса корабля тянуло теплым металлом, от воды — холодом.
И тогда он увидел Дженни.
Она спускалась по трапу.
В пасти у нее был котенок.
Сначала Джим даже не понял, почему замер. Кошки бегали по докам постоянно. Они исчезали под ящиками, появлялись возле кухонных отходов, лениво сидели у бухт каната. Но корабельная кошка, которая добровольно покидала свое судно утром отплытия, — такого он не видел ни разу.
Дженни дошла до причала, осторожно положила котенка на мокрые доски у большой бухты швартового каната и сразу повернула обратно.
Джим не пошел за ней.
Он просто смотрел.
Через несколько минут она вернулась со вторым. Потом с третьим. Потом с четвертым.
Четыре подъема. Четыре спуска. Четыре маленьких тела, вынесенных с корабля одно за другим.
Она уложила их кучкой у каната, села между ними и повернулась мордой к «Титанику».
Назад она не пошла.
На причале люди продолжали работать. Кто-то катил тележку. Кто-то ругался из-за ящика, который оказался не в той партии. Пассажиры поднимались по другому трапу, женщины придерживали шляпы, мужчины смотрели вверх на борта так, будто перед ними был не корабль, а обещание, построенное из стали.
Величие умеет делать людей глухими. Чем громче вокруг говорят о чуде, тем тише становятся простые предупреждения.
Джим стоял в пятнадцати футах от кошки и двадцать минут не мог отвести глаз. Он должен был закончить грузовой манифест. Он должен был вернуться к цифрам, печатям и подписям.
Вместо этого он смотрел на кошку, которая вынесла своих детей с самого роскошного судна в мире.
Около 8:40 по трапу спустился знакомый стюард. Его звали Уильям. Он был прикреплен к палубе провизии первого класса и знал Дженни лучше, чем большинство людей на борту.
Он увидел ее у каната и остановился так резко, будто кто-то положил руку ему на грудь.
«Она не вернется», — сказал он.
Не Джиму.
Себе.
Джим повернулся к нему. «Что ты имеешь в виду?»
Уильям долго смотрел на корабль. На белые надстройки. На ряды иллюминаторов. На трубы, которые уже начинали прогреваться. До выхода оставалось меньше четырех часов, пассажиры еще поднимались на борт, команда торопилась закрыть последние мелочи, а вся гавань как будто держалась вокруг одного слова: непотопляемый.
Уильям сглотнул. «Я ходил на семи судах. Кошка всегда возвращается».
Никто рядом не рассмеялся. Никто не перекрестился. Никто не побежал к капитану с криком, что кошка что-то знает.
Док не остановился.
Тележки скрипели. Канаты волокли по доскам. Пассажирские голоса смешивались с паром и командами. Дженни сидела у своих четырех котят и не сводила глаз с корабля, на котором прожила девять месяцев.
Джим позже напишет, что не считал себя суеверным. Он не утверждал, будто кошка знала будущее. Он не писал о чуде, предсказании или проклятии.
Он записал только то, что видел.
Кошка, которая никогда добровольно не уходила с борта.
Четыре котенка.
Трап.
Ожидание.
Письмо, в котором сохранилась эта история, Джим отправил брату в Ливерпуль 2 мая 1912 года. Через две недели после гибели «Титаника». Его брат сохранил листы. Десятилетия спустя, в 1978 году, потомок передал их морскому историческому обществу.
В письме была еще одна деталь.
Та самая, от которой вся история перестает быть просто странностью о корабельной кошке.
Джим сам должен был идти на «Титанике» в составе сокращенной обслуживающей команды на трансатлантический переход. Его назначение изменили за два дня до отплытия: конфликт расписания, бумажная правка, обычная доковая путаница, которую в тот момент никто бы не назвал спасением.
В тот день он пошел не на корабль.
Он пошел домой.
А потом пришли новости.
И когда Саутгемптон узнал, что стальной гигант ушел под воду, а вместе с ним остались примерно полторы тысячи человек, Джим снова увидел в памяти не лайнер, не пассажиров в шляпах, не дым над трубами.
Он увидел Дженни у швартового каната.
«Я много раз думал о ней после того, как пришла весть, — написал он брату. — Я не знаю, что она почувствовала. Я не знаю, почувствовала ли она вообще что-нибудь, и не было ли это простой случайностью. Но я видел, как она вынесла этих котят с корабля, и с тех пор думаю: может быть, она пыталась нам что-то сказать, а мы были слишком заняты его великолепием, чтобы услышать...»
Он подписал письмо своим обычным почерком.
Джим Малхолланд.
2 мая 1912 года.
А внизу, почти между строк, оставался тот самый вопрос, который никто на причале в то утро так и не задал вслух.
Потому что Уильям смотрел на пустой трап, на кошку у четырех котят, на огромный корабль, готовый уйти в море, и тихо сказал фразу, после которой Джим наконец поднял глаза от манифеста