Концертмейстер

В окне душевного пространства,
Раздался шёпот ниоткуда,
Невероятное шаманство
Витало в воздухе, как чудо.

Печально дождик моросил,
В окне следы его дыхания,
Он продолжения просил,
Забытого повествования…


Дело в том, что у меня неожиданно пропали написанные страницы рассказа, глядя на дождик я подумала, словно туча накрыла страницы, а проплыв, унесла с собой в небо и мои мысли, точно услышали небеса.
 
Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь…, эхом прозвучало в душе…

— Значит, проведение в меня верит… - продолжала я свои размышления…

И тут, представьте, раздался издалека грустный шёпот Тамары Васильевны:
 
- Хорошо, если кто-то в тебя верит…

- Может быть, и я когда-нибудь поверю в себя…

Значит героиня моего рассказа ждёт ответа и у меня нет выбора, я постараюсь вернуть вчерашний день и продолжить рассказ…


Времена о которых я хотела рассказать, давно минули, лет пятьдесят назад, а то и больше, мало кто может себе представить ту жизнь, изменилось многое, да только люди остались прежние, со своими радостями, со своим душевном одиночеством, обидами и смирением…

Леночка родилась в музыкальной семье, относительно музыкальной, её папа, концертмейстер в Московской филармонии, нет, конечно, она не родилась в семье Когана или Кремера, там другие дочки родились, но Анатолий Ковальский нёс свою гордость на узких плечах весьма торжественно, а что касается мамы, то она, скромная молодая женщина, работала главным бухгалтером в большой компании.

В те далёкие времена основная публика страны ходила в тёмно-сером и коричневом, на лицах проходящих людей редко можно было видеть улыбку, нет, народ оставался весёлый, но по домам, а на улице более замкнутым, чем сегодня, более закрытым, что ли.

Ещё в те времена можно вспомнить, что бухгалтер, например, имел большие деревянные счёты и когда у Леночкиной мамы появились маленькие, перламутровые счёты, то весь отдел ими любовался и, наверное, кто-то мог и позавидовать. Но это касается взрослых, а уж какими круглыми глазами смотрели дети на Леночкины розовые колготки, когда все ходили в коричневых, да ещё и с пеналом в цветных фотографиях заоблачных городов…

Весь этот нарушенный серый мир объяснялся тем, что Леночкин папа выезжал с концертами за границу… Этим отличался прежний быт от сегодняшнего…

Леночка пошла в четвёртый класс и мечтала сесть за парту у окна, все парты у окна были уже заняты, только Вика сидела одна и никому не позволяла садиться рядом, она была восхищением всего класса, гордостью школы, круглой отличницей и красавицей, её даже коричневое платье украшало. И ещё она была на год старше остальных, потому что в школу пошла в восемь, говорили, что отец, военный был и работал где-то за Мурманском, и только когда Вике было почти восемь, семья вернулась в Москву. Всем детям почему-то хочется быть старше и это тоже было предметом зависти…

Леночка не знала её негласного величая, поэтому спросила:

- Тут свободно…

- Садись, - сказала Вика, измерив её своими медовыми глазами, добавив, - тебе можно.

Леночка была счастлива, что Вика выбрала её себе в подруги и на перемене, просто так, себе в усладу спросила:

- А почему ты мне сказала, можно сесть с тобой…

- Потому, что я только красивых не пускаю…

Леночка, не ожидая такого ответа, растерялась и молча насупилась...

А придя из школы маму спросила, красивая ли она, мама, жаря дочке котлетки к обеду, беспечно ответила:

- А как же, ты же моя копия...

Лена посмотрела на толстую маму в очках, где за тяжёлыми стёклами смотрели на неё тёмные, сморщенные глазки, на её широкий нос картошкой и обиженно сказала:

- Не хочу быть твоей копией...
 
А мама, добродушно улыбаясь, спросила:

- А что, папиной хочешь?

Лена пошла в спальню, где над трюмо висела их свадебная фотография, встала на стул, дотянулась до фотографии, сняла её с гвоздика и принялась рассматривать.
Папа высокий, в чёрном костюме, с белой хризантемой в петлице, он нагнулся над столом, подписывает что-то, и хризантема от подбородка и выше, закрывает всё лицо...

Недовольная девочка впопыхах не попала петелькой в гвоздик и стекло в тяжёлой раме вдребезги разбилось. Падая, угол рамы прихватил с собой большой квадратный флакон с притёртой стеклянной пробкой в виде луковки, Красная Москва, он стоял со дня свадьбы почти нетронутым, мама пробочку за мочку уха прикладывала только по большим праздникам. Разбитый флакон, простоявший около десяти лет, распространился по всей квартире удушливой невыносимостью и даже аромат жаренных котлет с луком, исчез в забвении.

Мама Леночку не ругала, только сказала, что в нашем селе, где я родилась, было поверье, первый подарок суженного береги, как зеницу ока и первую совместную фотографию.

- Ну, очи-то я как раз и не сберегла, благодаря твоему папе, а теперь видишь, благодаря тебе и фотография разбилась, и подарок улетучится, старый запах надолго не задержится…

- Прости меня, мамочка, я не хотела…

- Да что ты, доченька, это жизнь, а уж кто подтолкнёт, чтобы она кубарем покатилась, это неважно… А духи эти, Красная Москва, были придуманы очень давно, только назывались они тогда Любимый Букет Императрицы. Говорят, французский парфюмер Август Мишель создал этот сложный аромат.

- И духи из-за меня разбились, и фотография, а почему зрение ты из-за папы потеряла? 

— Это длинная история, давай я приду к тебе вечерком, когда ты уже будешь в кроватке, сяду рядом и расскажу...

- Я уже легла и жду тебя, - раздался голос Леночки и Тома, как и обещала, пошла в детскую.

Сев на кончик кроватки и заботливо укрыв дочку, она начала свой душевный рассказ.

- Ты же помнишь наш посёлок, куда мы с тобой каждое лето ездим, навещать бабушку и дедушку, там я родилась, там закончила школу, там и поступила в училище, хотела стать экономистом, изучала бухгалтерский учёт. Мне тогда было всего семнадцать лет, и толстая я не была, и полуслепая тоже, - тяжело вздохнув, тихо сказала Тома, вспомнив ту чудовищную трагедию своей жизни.

- Я чуть-чуть расскажу тебе про папу тех лет, а потом вернусь в свои семнадцать лет. Папа твой был постарше, он уже окончил консерваторию и с головой ушёл в летнее раздолье… Наш посёлок славится не только речкой с серебряной водой и изумительными парками, у нас ещё и лучший ипподромов в России.

- Молодым музыкантам захотелось романтического приключения, вот они и решили поехать на ипподром. Лето, жаркое, от Москвы близко, посидим там в ресторанчике, расслабимся, посмотрим скачки, а может и сами примем участие в забеге, - так они рассуждали по дороге на ипподром.

- Большой светлый зал ресторана сердечно распахнул двери. Закусив, а может быть и выпив, в прекрасном расслабленном настроении, пошли знакомиться с наездником. В стартовой коробке со специальной конструкцией, располагались лошади перед стартом, наездник рассказал, какие масти лошадей у них имеются, про возраст и характерах, добавив, что при желании, можно арендовать определённую лошадь…

- Неожиданно для всех, твой папа неуклюже забрался в седло, жёстко натянул вожжи и лошадь, почувствовав его запах и необычное напряжение вожжей, понесла его галопом. Высокомерие или желание впечатлить других своим поступком…, не знаю, но иначе я ничем не могу объяснить этот вздор. Не знаю, право, для чего скрестил нас Бог, для его спасения или грех какой я совершила, да только искупить его пришлось мне тяжко.

- Я спокойно шла в училище и вдруг вдалеке увидела лошадь, несущуюся галопом, с обезумевшим всадником… Спасти, стучало в висках, остановить лошадь…, и я без колебаний, в один миг преодолев расстояние, наперекор дороги с криком:

- Стой… Стой, - бросилась на лошадь.

- С громким ржанием лошадь поднялась на дыбы, сбросила всадника и её копыто прошлось у меня над глазами, потом встала как вкопанная, с понурой головой, словно чувствуя свою вину.

- Папа твой лежал без сознания и от боли сломанных рёбер, и от натерпевшегося страха…, а я с залитыми глазами кровью, уж не знаю как, но и машину нашла, и в больницу папу привезла…

- А что было потом, - спросила испугано Леночка…

- Потом доктор сказал твоему папе, что девочка Вам жизнь спасла, только сама очень пострадала…

- А потом, - продолжала задавать вопросы Леночка. 

- Ничего хорошего потом не было, два года я по больницам валялась, несколько операций на глазах делали, веки сморщились, зрение практически не вернулось, так полуслепая и осталась, на одних кашах и лежании растолстела, что и говорить, когда и так всё видно.

- А папа, где папа был всё это время?

- Не знаю я доченька, рёбра быстро зажили, ссадины тоже, и он через две недели уехал…

- А что было дальше, - не унималась Лена. 

- А дальше давай отложим наш рассказ на следующую ночь, поздно уже…, - и погасив свет она тихо вышла, прикрыв дверь.


Когда Толя уезжал на гастроли, она любила тихие вечера одиночества, только сегодняшней день был особенный, словно печаль упала на плечи и сердце вздрогнуло.
Услышав грохот и звон разбитого стекла, она сразу всё поняла, но дочку не ругала, только в душе, давно треснутая жизнь, оборвалась.

Тома села в кухне в уютный угловой диванчик, взяла вазочку с протёртой смородиной и мыслями вернулась в свою горемычную жизнь, в те года полной слепоты и бедности, в то время, когда мама с папой недоедали, чтобы оплачивать её операции и бесконечные больничные койки, разве могла она об этом рассказать десятилетней девочке…

- Бедные мои родители, никогда не роптали на судьбу, никогда не спрашивали, почему музыкант тебя не спасает, не помогает, думали, конечно, но произнести вслух не могли, деревенское воспитание не позволяло… и мне не позволяет рассказать дочери, как всё было потом…

Всё помнила душа и бедные, сморщенные глаза…, они и сейчас роняют крупные слёзы…, вспоминая…

Вспомнила и как он неожиданно приехал года через два, практически меня не помня, а я только вышла из очередной больницы. Рассказала ему всё как было, он меня от жалости приласкал, говорил, что искал и наконец нашёл, не верила, конечно, но девятнадцать лет, измученной, израненной душе хотелось тепла, хотелось сладкого обмана и он остался, только с рассветом бежал…, а я с простынёй в пятнах крови не знала, как жить дальше, и что сказать родителям…

А через два месяца сладость обмана появилась на бледном лице…

Признаться родителям боялась, боялась их этой новостью добить…

Они эти два года возились со мной совсем слепой и всё спрашивали:

- А где тот всадник…, куда он делся…, почему не помогает…

А тут ещё и этот позорный сюрприз…

В Храм пошла, в храм Святого Николая Чудотворца, ни крошки в рот не взяла, ни глотка воды, к таинству готовилась…
 
На пригорке, вокруг зелёного сада стоит торжественный белый храм, словно пасхальный голубь, на синем куполе золотые звёзды, в небесной прозрачности серебристые кресты, всё связано с традициями русской православной архитектуры. Белый цвет символизирует чистоту и святость, золотистый, и серебристый – величественность, и благородство, ну а синий – небеса божественные…

Зашла тихо, спокойно с благоговением. На пороге, как обычно, трижды осенила себя крёстным знамением, прочла молитву шёпотом и поклонилась…, и тотчас дыхание, зажатое прежде страхом, открылось…

Возле батюшки стоял народ, я смиренно ждала, потом он подошёл, дозволил руку его поцеловать, у нашего священника можно попросить совет и благословения, напутствие перед дорогой или исповедоваться, и получить совет.

В лавке церковной утвари я купила маленькую иконку Николая Чудотворца, в старые добрые времена, моряки перед долгим плаваньем именно эту иконку брали с собой, со словами – спаси и сохрани, поцеловав, вешали себе на грудь.

Выйдя из церкви с иконкой в руке я почувствовала просветление, словно грех смыло, взяв с собой газетные вырезки со знакомыми Некрасовскими строчками “ Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт”, решила ехать в Москву, искать музыканта Ковальского Анатолия Львовича, так было написано и в его истории болезни, и во всех местных газетах, где были опубликованы статьи о моём подвиге, о спасении неизвестного музыканта Ковальского.

Я подумала, что будет, то будет, мне теперь за дитя ответ держать надо и я, сказав сама себе, - с Богом, - позвонила в квартиру к профессору Л. Ковальскому…

Серафима Иосифовна встретила меня настороженно, и почувствовав недоверие к себе, я сказала:

- Вы меня извините, наверное, надо было идти к нему на работу, мне в газете дали оба адреса…

Тут она смягчилась и уже назвав меня, милочка, сказала:

- Да нет, ты всё правильно сделала, что домой пришла, это же дела семейные…

И я сглотнула в знак согласия, утвердительно кивнув...
 
- Ну вот, - продолжила она, расскажи мне Томочка всё подробно.

Когда я закончила свой рассказ, мы обе плакали, я над своей слепотой, а она, обнимая меня, благодарила за спасение сына.

- Ленусика, я в обиду не дам, так и знай, завтра, на машине, мы все за тобой приедем, потом свадьбу сыграем и квартиру подарим, я её уже люблю, - сказала она со слезами на глазах…

- Почему её…, вспомнила Тома, поражённая её осведомлённостью.

- Я маму рано потеряла, Елену Ефимовну и всю жизнь просила Бога вернуть мне её в образе внучки, и что ты после этого думаешь, Бог не услышал мои молитвы..., услышал, и привёл тебя ко мне.

Тут она меня опять обняла и сказала:

- Я во всём тебе помогу, и ты выучишься, помяни Симино слово…

А месяцев через восемь, да, Леночке ещё и года не было, помню, Толя возвратился после концерта не в меру навеселе, и шумно разговаривая, пренебрежительно показав на коляску, спросил:

- Всё возишься…, и надо было это тебе...

Видно, от усталости, и учёба, и грудной ребёнок, ну я тогда зло сказала:

- Не надо было бы, если бы ты, спустя два года, не явился с благодарностью...
 
Тут пьяный Анатолий и рассказал это омерзительное признание, стараясь меня унизить своей правдой.

Глаза остекленели и он, злобно смеясь, цинично передал свой рассказ друзьям о своём боевом крещении на ипподроме, вскользь заметив, что какая-то девчонка, как Некрасовская баба, на ходу остановила коня, а Пётр Иванович, художественный руководитель, возьми, да и спроси: 

- А девочка-то, сама как…

Ну я и сказал:

- А Бог её знает, я же вскоре уехал…

А он вдруг и говорит:
 
- Ну ты и сволочь, что бы завтра же проверил, дня держать тебя на работе не буду и твои родители не помогут…

Тут Тома дара речи лишилась, а спустя секунду добавила:

- Я всегда подозревала, что ты избалованный барчук, но что такая сволочь, мне в голову не приходило, я среди таких не жила…

Помню, от моих слов его глаза злобой налились, закипели:

- Кто тебя держит, - кричал он, - мотай отсюда, - и выскочил, хлопнув дверью…

Это был ещё один удар, вспоминает она, собралась с мыслями и решила, что с утра улажу с учёбой, перейду на заочный, мне пойдут навстречу, знают же, что недавно родила, и начала спокойно, не нервничая, а то молоко не приведи Господи пропадёт, складывать вещи.

Через час, ближе к часу ночи явилась святая троица, сам Лев Ковальский, Серафима Иосифовна и слегка отрезвевший отпрыск, и как стали просить прощения, и за него, и за себя, и Сима даже на колени встала с плачем: 

- Не губи нас…

А я всё никак понять не могла, чем я их губила, когда всё наоборот, их сын того не помышляя, погубил моё здоровье, я никого не винила, ни его ни их, сама же отчаянно бросилась, очертя голову, но старший Ковальский, без обиняков сказал:

- Карьера сына – это его полноценная семья, в первом отделе не любят две вещи: пятый параграф и брошенных детей. Толя, проси прощения и обещай, что скандалов в этом доме больше не будет. Ты нашёл самоотверженную жену, цени её и лучшей матери для Ленусика никогда не будет, и Толя, встав на колени, казалось, искренно, просил остаться, и я простила.

С тех пор прошло около десяти лет, пить он больше не пил, ну, винца по праздникам, сор тоже больше не было, не было и откровенных душевных разговоров. Жили ровно и спокойно… Любил ли он Леночку, думаю, я и Сима любили больше. Сима мне с Леночкой помогала, дала возможность доучится, сегодня мне за тридцать, я главный бухгалтер большой корпорации, самостоятельная женщина, правда, сильно расползлась, из-за гормонального нарушения и очки +6 меня не красят.

Серафима Иосифовна все свои обещания сдержала, и свадьба была, и квартиру подарили, и с Леночкой помогала. Я, благодаря ей и институт закончила, и главным бухгалтером к знакомым на фирму устроила, поручившись за меня. Когда она ночью пришла и на колени встала, я ей поверила, из-за неё осталась…

А что теперь с нашим браком будет, трудно сказать, только примета на Руси про разбитую фотографию давно известна…. На всё воля Божья, не по любви замуж выходила, может счастье в разводе обрету…


Леночка росла хорошей, открытой девочкой, музыкальных способностей она не унаследовала, но в хороших ученицах числилась. Её не в кого было назвать красавицей, но она была вполне симпатичная, папин рост и длинные ноги, и толстые длинные косы цвета корицы, это подарок от Симочки, от неё же и бархатные, печальные глаза, в которых отразилась вся скорбь еврейского народа.
 
Вика скорее всего её продолжала считать некрасивой, потому что каждый следующий год она говорила:

- Садись со мной…

А Леночка не была злопамятна и с радостью сидела возле окна. Так благополучно они переходили из класса в класс.

В восьмом классе Вика пришла в чёрном платье и на вопрос классной руководительницы:

- Где твоя форма…

Она вызывающе ответила:

- На мне.

Учительница не то, чтобы строго, скорее наоборот, поправилась:

- Я про коричневое платье.

Но Вика встала и медленно сказала: 

- Мне исполнилось шестнадцать лет, с этого дня я буду носить всё чёрное, если Вам не нравится, я могу перейти в другую школу, отличницу возьмут в чёрном платье в любую школу.

Класс замер, а учительница сказала:

— Это не моё дело, я доложу заучу, мне всё равно в каком ты будешь платье.

Леночка, придя домой из школы, заговорщически рассказала маме про Вику, добавив, что в чёрном она ещё красивее...

Мама про себя подумала:

- Нахальная выросла девица…

А вслух сказала:

- С лица воду не пить, доченька, важно быть верным другом, преданным.

Леночка поняла пословицу по-своему и при случае, сказала Вике:

- Ты, конечно, красивая, но не с лица воду пить, мама говорит, важно быть хорошим другом…

Вика, поджав губы, промолчала, но про себя подумала:

- Ну, мы это ещё посмотрим…

За всё время учёбы девочки не сблизились до подруг, по выходным дням даже не созванивались, так что о частной жизни друг друга ничего не знали. Леночка ещё больше вытянулась, давно сняла розовые колготки, надела бежевые и уже не в рубчик…, но узкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги…, брюки, ворвались в женский гардероб попозже…, не придавали ей взрослости и самый трудный подростковый возраст, для семьи прошёл незамеченным.

Вике уже исполнилось семнадцать, и она выглядела девушкой, не считая подчёркивающей талии, выделяющийся груди, у неё изменился взгляд, в нём пропала девочка, появилась загадка.

Неожиданно в пятницу, после уроков позвонила Вика и сказала:

- Забыла тебя в школе спросить, у тебя есть Анна Каренина, я хочу почитать эту книгу, в школьной библиотеке сказали она у кого-то на руках.

- Есть, - сказала Лена и совершенно не была удивлена её звонку, скорее наоборот, - приходи, я тебе дам её...

Через час пришла Вика, в том же чёрном платье, без передника, платье было чуть выше колен и что бросилось сразу в глаза, прозрачные чёрные колготки и лакированные туфли на школьном каблучке, воротничок на платье был расстёгнут и оттуда заманчиво выглядывала шейка…

Ленины всегда грустные глаза улыбнулись, и она без всякой зависти сказала:

- Выглядишь сногсшибательно…

Вместе они подошли к книжному шкафу, Лена достала один из томов Толстого и протянула Вике.
 
 В этот момент в комнату вошла Тома.

- Вика, эта моя мама, познакомьтесь, - сказала Лена…

Вика, рассматривая книгу ответила:

- А мы, можно сказать, уже знакомы, - и не переведя глаза на Тому продолжила, - Вы находите, что ни с лица воду пить, Ленка донесла, а с красивым лицом вино надо пить, - и не ожидая ответа, с книгой в руках пошла к выходу…

Тома стояла онемевшая, во-первых, она уж и забыла, когда говорила это, во-вторых, в ушах звенело, - Ленка донесла - и эти слова приносили боль и… потом эта роковая встреча и их разговор…

Вика, выходя, столкнулась с Анатолием Львовичем, их взгляды встретились и неотрывно смотрели друг другу в глаза, улыбаясь очаровательному мгновению.
 
Стояли тесно, не отдаляясь, он нежно произнёс:

- Анатолий, - помолодев за секунду и забыв, на минуточку, отчество.

А Вика, грациозно вывернув руку, протянула её для поцелуя и он, послушно продолжая смотреть ей в глаза, целовал…, и в воздухе витала его замирающая душа.
 
Потом она, голосом артистки Дорониной, с тем же придыханием, сказала:

- Давно хочу, - на этом слове добавив придыхания, продолжила, - пойти на Ваш концерт…

- С радостью, - подтвердил он её желание…


Последний звонок, Вика получила золотую медаль, Лена грамоту за примерную учёбу…, в заключении директор школы, поздравив вчерашних школьников с окончаниями последнего учебного года, всех учеников с родителями, пригласил на выпускной вечер…

В прозрачном ресторане, в самой гуще зелёного Сада Эрмитаж, школа выпускала своих лебедей. Нарядные девочки в белых платьях и правда, порхали словно лебеди, нежное платье Лены, слега кремовое, необыкновенно её украшало и медные, вьющиеся локоны, вырвавшиеся на свободу, играли особым блеском.

Даже вчера повзрослевшие мальчики пришли в костюмах и белых рубашках, только Вика пришла в чёрном кружевном длинном платье “Загадочная Меланхолия”.

Эта незабываемая летняя ночь, наполненная ароматом цветов, теплом и радостью, надолго останется в сердцах вчерашних школьников.


В полночь, концертмейстер Анатолий Львович, вместе в Викой покинули Сад Эрмитаж и домой он никогда не вернулся…


Наташа Петербужская.  @2026. Все права защищены.
Опубликовано в 2026 году в Сан Диего, Калифорния, США.