День Аарона Смита

Когда сирены воздушной тревоги завыли над военной базой в третий раз за ночь, сержант Аарон Смит уже не спал.
Он лежал на узкой армейской койке, заложив руки за голову, и смотрел в низкий бетонный потолок казармы, по которому медленно ползали тусклые тени от ламп, укреплённых вдоль стен под металлическими решётками. Где-то в дальнем углу помещения кто-то тяжело кашлял во сне, кто-то тихо бормотал молитву, а кто-то, наоборот, храпел с такой беспечной силой, словно за пределами базы не существовало ни войны, ни расколотой страны, ни бесконечных похоронных колонн, которые каждый день проходили по дорогам городов Америки.
За последние семь лет люди научились спать рядом с концом света.
Снаружи, за бетонными стенами укреплённого лагеря, тянулась бесконечная зимняя равнина бывшего Канзаса, разрезанная траншеями, противотанковыми рвами и рядами колючей проволоки. Когда-то здесь находились фермерские поля, кукурузные хозяйства и маленькие придорожные города, где по воскресеньям люди жарили мясо на заднем дворе и спорили о бейсболе. Теперь же вся округа представляла собой серую пустошь, над которой день и ночь стоял густой запах сырой земли, дизельного топлива и гари.
Война изменила даже воздух.
Сержант медленно поднялся с койки, сел, свесив ноги на ледяной бетонный пол, и на несколько секунд замер, пытаясь собраться с мыслями. На соседней кровати капрал Томпсон спал, натянув одеяло почти на лицо. Его правая рука нервно подёргивалась во сне, будто он всё ещё держал автомат. Несколько недель назад их подразделение попало под артиллерийский обстрел возле Топики, и с тех пор Томпсон практически перестал разговаривать, ограничиваясь короткими ответами и пустым взглядом человека, который остался где-то там, среди огня и разорванных тел.
Аарон прекрасно понимал это состояние.
Иногда ему казалось, что значительная часть всей американской армии уже давно воюет автоматически, по инерции, словно огромный механизм, который продолжает двигаться только потому, что никто ещё не решился его остановить.
Сирена затихла.
Через несколько секунд под потолком ожили динамики внутренней связи, и хриплый голос дежурного офицера произнёс:
— Подъём личного состава. Утренняя молитва через пятнадцать минут. Спаси вас Бог!
В казарме послышались тяжёлые вздохи и шорох одеял. Люди начали медленно подниматься, натягивая форму, застёгивая ремни и ругаясь вполголоса так тихо, чтобы этого никто не смог разобрать.
После того как к власти в оставшейся части страны пришёл Пророк Джефферсон Джонсон, армия изменилась почти так же сильно, как и сама страна. В каждом подразделении появились обязательные молитвы, должности духовных инспекторов и специальные отделы внутренней нравственности, следившие за поведением солдат. Алкоголь был запрещён. Курение считалось грехом. Добрачные отношения приравнивались к моральному преступлению. За богохульство можно было попасть под трибунал, а за распространение «антихристианских идей» — исчезнуть после ночного визита службы внутреннего очищения.
Официально всё это называлось Возрождением Америки. Неофициально — те, кто ещё осмеливался шептаться по углам, — называли происходящее просто новым фанатизмом.
Аарон натянул тяжёлую зимнюю куртку и вместе с остальными вышел наружу.
Холод ударил в лицо мгновенно.
Над лагерем висело тяжёлое чёрное небо, подсвеченное красноватым заревом далёких пожаров. На севере, за рекой Арканзас, начиналась территория СКША — Союза Коммунистических Штатов Америки, государства, возникшего после революции рабочих союзов, массовых забастовок и восстаний в промышленных регионах страны. Там больше не висели кресты, не звучали церковные гимны и не существовало частной собственности. Там говорили о власти народа, диктатуре пролетариата и мировой революции.
Здесь же, в лагерях армии США, на сторожевых башнях висели прожекторы и огромные деревянные кресты.
Две Америки смотрели друг на друга через прицелы.
На плацу уже выстраивались роты. Солдаты стояли неподвижно под медленно падающим снегом, а впереди, возле поднятого флага, находился армейский капеллан в длинном чёрном пальто с серебряным крестом на груди.
Позади него развевался новый государственный флаг — прежние звёзды и полосы сохранились, но поверх них теперь был нанесён тёмно-синий крест.
Капеллан поднял руку.
— Братья, — начал он громким голосом, — сегодня Господь снова испытывает нас. Безбожники с севера хотят уничтожить всё, что делало Америку великой: веру, семью, порядок и человеческую душу…
Аарон слушал вполуха. Его взгляд скользил по лицам сослуживцев. Кто-то действительно молился, кто-то повторял слова автоматически, кто-то просто старался выглядеть достаточно набожным, чтобы избежать подозрений.
В последние годы люди научились бояться не только врага по ту сторону фронта, но и собственных соседей по казарме.
После молитвы подразделение направилось в столовую. Внутри было тепло, душно и тесно. Из больших металлических контейнеров солдатам накладывали порошковые яйца, водянистую овсянку и куски чёрного хлеба. Над длинными столами висели экраны государственной трансляции.
На единственном центральном канале снова выступал Пророк.
Он говорил спокойно, почти мягко, и именно это пугало Аарона больше всего. В голосе Джонсона никогда не было истерики или ярости. Он говорил как пастор на воскресной проповеди, убеждённый в собственной правоте настолько глубоко, что ему уже не требовалось повышать голос.
— Америка должна пройти через очищение, — произнёс он. — Господь разрушает слабое, чтобы на его месте построить вечное.
Камера показала толпу в Вашингтоне. Тысячи людей стояли на коленях под снегом и плакали от восторга.
Аарон медленно ел, не отрывая взгляда от экрана.
Иногда ему казалось, что гражданская война началась не из-за политики, не из-за голода и даже не из-за экономики. Она началась потому, что люди перестали видеть друг в друге людей.
Для одной половины страны враги были безбожными революционерами. Для другой — религиозными фанатиками. И обе стороны давно перестали считать убийство чем-то страшным.
К полудню их подразделение отправили в город. Когда-то это место называлось Уичито, теперь от города остался лишь скелет.
Большинство окон были выбиты. Витрины магазинов давно разграблены. На стенах соседствовали красные революционные лозунги и цитаты из Писания, написанные белой краской поверх следов от пуль.
На одном здании огромными буквами было выведено: «ЗЕМЛЯ И ЗАВОДЫ — НАРОДУ». А прямо поверх надписи кто-то позже написал: «ГОСПОДЬ НАКАЖЕТ ГРЕШНИКОВ».
В центре улицы стоял сгоревший школьный автобус, занесённый снегом.
Аарон шёл медленно, внимательно осматривая окна домов. В разрушенных городах всегда было тихо особенной тишиной — такой, в которой любой звук мог означать смерть. И смерть действительно пришла быстро.
Выстрел прогремел неожиданно. Пуля ударила в стену возле головы Рамиреса, выбив фонтан кирпичной крошки.
— Контакт справа! — заорал кто-то.
Мир мгновенно превратился в хаос. Солдаты бросились за укрытия. Автоматные очереди раскололи морозный воздух. Из окон старой библиотеки ударили вспышки выстрелов. Аарон упал за перевёрнутый автомобиль и открыл огонь короткими очередями, чувствуя, как приклад больно бьёт в плечо.
В такие моменты мозг отключался. Оставались только движения, доведённые до автоматизма.
Перестрелка длилась меньше десяти минут. Когда всё закончилось, в здании библиотеки нашли пятерых бойцов СКША. Двое из них были совсем молодыми. Одному, наверное, не исполнилось и шестнадцати. У него на рукаве была красная повязка с серпом и молотом, а под расстёгнутой курткой виднелся маленький серебряный крестик.
Аарон смотрел на мёртвого подростка дольше остальных. Потом медленно присел рядом и закрыл ему глаза. В этот момент он вдруг с ужасающей ясностью понял, что вся страна давно уже воюет сама с собой не за будущее, не за идеи и даже не за власть. Она воюет просто потому, что уже не умеет остановиться.
А вечером снова пошёл снег.
Аарон стоял на посту у блокпоста и курил, хотя курение считалось грехом и за него могли выпороть публично.
Он курил медленно, пряча сигарету в ладони. Где-то далеко гремела артиллерия.
— Веришь, что всё это закончится? — спросил Рамирес рядом.
Аарон подумал.
— Нет, — ответил он честно.
И впервые за много месяцев почувствовал облегчение от того, что хотя бы в этом не соврал.