Трудовая денежка - мозольная

 
Рассказ
                Ольга Демидова
   Раннее зимнее утро 2001 года. Трещит тридцатиградусный мороз. Я, главный зоотехник колхоза имени Кутузова, скрипя валенками по снегу, бегу на ферму. Белое колесо луны сияет на небе. Столбами поднимаются в небо дымки из труб пятистенных домишек. Мыслями своими уношусь к предстоящим заботам. Сегодня должна разродиться очередная бурёнка на колхозной ферме, тороплюсь принять новое потомство. Я занимаюсь селекцией. Скрещиваю местный симментальский породы скот с голдштинофризской голландской. Телята получаются на загляденье красивые и здоровые. Из них отбираем тёлочек, которыми заменяем старых непродуктивных коров. За два года мне удалось увеличить дойное стало с 70 до 125 голов.
   Районное начальство мои начинания поддерживает. Семя быков по моей просьбе достают сотрудники администрации района. Сочувствуют, в каких тяжёлых условиях приходится работать мне. Они, как никак, в кабинетах. На машинах ездят, оклады получают. А я решаю проблемы, связанные с фермами и поголовьем скота, год от года снижавшегося из-за неумелого руководства. Сами посудите, на оперативках в правлении председатель Авдей Данилыч ежедневно даёт мне указания: выделить двух коров на убой, чтобы рассчитаться с долгами. Одним колхоз должен за солярку, другим – за бензин... Я не выдержал, возразил: «Корову вырастить нужны годы. И мой личный двухлетний труд под нож?». Он тормоз, наш председатель. Недалёкий, недальновидный. Мордва, эрзяне наши, называют его «Удо Туво» (Сонливая свинья).
С людьми, не заинтересованными в результатах своего труда, работать трудно. Зарплату перестали платить. Скотники воруют скот, корма, продают их, пьянствуют. Я пытаюсь активно, на практике, противостоять разрушительным процессам. Душа протестует против распада колхозного производства и разорения сёл. 
    Я выплыл из омута мыслей, выглянул из-под низко надвинутой шапки на белый свет. Село с редкими огоньками в окнах я уже пересёк, вышел на снежный простор околицы. Здесь идти стало тяжелее – сопротивление ветра усилилось. Словно пуховые подушки, уложенные хозяйкой в ряд, лежат холмы, окаймляющие село. Резко выделяются в белом кружеве снегов близлежащие колки. Чтобы незаметно преодолевать оставшееся расстояние до фермы, снова углубился в воспоминания.
   Шла жизнь на Земле своим чередом, когда родился я, Вова Данчев, весом 3750. По словам матери, акушерка, сестрички удивлялись: «Ну и богатырь родился!». Но ростом я не вышел. Влюбился в одноклассницу, но без взаимности. Спустя годы узнал, в меня девчонки тоже влюблялись. Закомплексованность ушла после армии.
    Жили мы бедно. Отец учитель физики и математики. Мать уборщица. Я с нетерпением ждал, когда мне купят стального коня, велосипед «Уралец». Мой и отцовский велосипеды закрывали в сарайчике на замок. Однажды заметил, велика моего нет на месте. Днём все двери открыты. Паника была – не описать словами! Отец ушёл на поиски – вернулся с велосипедом. Вором оказался мой одноклассник. Его семья ещё беднее была. А покататься хотелось. Пожурили его и простили! Даже порадовались: хорошо, что не в соседнее село велик угнали.
   В 15 лет мотоцикл «Восход» приобрели мне на ссуду 550 рублей. Машина зверь, но ломалась часто, с браком была. Езда началась с большого ремонта. Не все получалось, но упорство и труд все перетрут. Однажды вернулись мы втроём с братьями на мотоцикле из дискотеки. Закрыли на замок железного коня. Чуть свет разбудил нас крик матери: «Мотоцикл угнали!». Мы с братьями по просёлочной дороге пошли искать воров. Пройдя километра три, увидели двух парней с мотоциклом, но другого цвета. Сломался он якобы. Я предложил, спускайтесь к нам, поможем наладить. Оказалось, они и были ворами. Угнали не только наш «Восход», но и мотоцикл друга. Его отец позвонил в милицию. Сотрудники отдела сработали оперативно. Судили тех парней, по 3 года условно дали.
   С детства я мечтал стать агрономом, но поступил на зооинженерный. Молодёжь тогда мыслила глобально – страну надо кормить! А на четвёртом курсе и специализацию выбрал осознанно: кормление сельскохозяйственных животных. По фиг, мол, генетика и прочие науки. Чтобы была отдача, животное надо хорошо кормить. Но поступил в сельхозакадемию не сразу. После школы отец повёз меня на экзамены на экономический факультет госуниверситета. Конкурс был просто дикий. Почти все абитуриенты – медалисты. Я хорошист. Сочинение написал «на отлично». Задачи по математике решил, но провалил уравнение с производными. Вышел, отец в уме решил его и прослезился.
   Страду я отпахал на комбайне. Друг Юрий тем временем сдал наши документы на подготовительное отделение сельхозинститута. Предстояли экзамены. Положившись на фортуну, сдал их без проблем. Юрий, провалив биологию, ушёл служить в армию.
После учёбы на подготовительных курсах конкурс в сельхозакадемию запомнил на всю жизнь: 12,5 человека на место. Но поступил без затруднений. Начал разбираться в дисциплинах, не дававшихся в школе. Заочникам помогал решать контрольные, курсовые писал. Денег не брал, в благодарность накрывали «поляну» мне с друзьями. На первом курсе высшую математику сдал автоматом. Был отличником. Много нового в 90-е годы вводилось в курс обучения. Я, парень из сельской глубинки, почти всё понимал.
   Я выплыл из омута своих мыслей, выглянул из-под низко надвинутой шапки на белый свет. Село с редкими огоньками в окнах я уже пересёк, вышел на снежный простор околицы. Здесь идти стало тяжелее – сопротивление ветра усилилось. Словно пуховые подушки, уложенные хозяйкой в ряд, лежат холмы, окаймляющие село. Резко выделяются в белом кружеве снегов близлежащие колки. Ещё издали заметил, доярки со скотниками машут лопатами, откапывая засыпанную снегом дверь каменного здания коровника, построенного когда колхоз вошёл в силу.
    Меся ногами сыпучий снег, я прошёл в профилакторий, где телятницей была добрая и ответственная Мария Васильева. Я уже убедился, она не допустит падежа, сохранит, вырастит каждого телёнка, полученного селекционным путём.
   – Ну, как дела? – спрашиваю Марию. Она кивнула на угол, где лежала тёлочка.
   – Слышишь, Пеструшка стонет! – мы прошли к ней. Тёлочка, лёжа на соломенной подстилке, тяжело дышала и мычала.
– Голубушка, трудно тебе, – ласково проговорила Мария, погладив её бок. – Мы поможем тебе.
   Пеструшка, посмотрев на неё большими понимающими глазами, словно жалуясь, снова замычала.
   – Принеси ещё соломы, Володя, – попросила меня Мария.
   Я вышел на улицу, занёс целую охапку, подстелил для ожидаемого телёнка. А через полчаса мы, облегчённо вздохнув, положили на подстилку мокрого, скользкого малыша, порывавшегося встать на тонкие, разъезжающие во все стороны ножки. Дали возможность мамаше облизать его. Потом унесли в предварительно помытую хлоркой и побелённую в целях дезинфекции клетку.
   Коровам Мария тоже старательно, до блеска, скребками чистила бока, тщательно убирала из-под них навоз. Доила их в профилактории вручную трижды в день, новорождённых поила соской. Позже приучала пить из ведра. Мария давала телёнку пососать свои пальцы и, приманивая, незаметно совала его голову в ведро с молоком, где и отнимала руку. Почувствовав вкус молока, он продолжал пить самостоятельно.
   За ежедневными хлопотами на фермах незаметно пролетели зима, весна. Вот уже и лето на исходе. Будучи студентом, я летом работал комбайнёром. Когда возглавил животноводство, председатель в страду снова попросил сесть за штурвал комбайна. Не хватало механизаторов, из-за отсутствия зарплаты разъехавшихся по стране в поисках работы. Им детей кормить, учить надо в колледжах, институтах, переходящих на коммерческую основу.
Сижу за рулём «Енисея»; созревшая рожь золотом колышется. Дневное светило поднимается всё выше. Подъезжают машины, сыплю из переполненного бункера зерно в кузова. Вдруг замечаю Марию, прибежавшую в поле и тревожно машущую мне платком. Загорелое лицо покрыто обильным едким потом, разъедающим глаза, волосы растрёпаны. Я насторожился: что-то стряслось на ферме. Остановился, открыл дверцу.
   – Владимир, коров грузят в машины, сдавать на мясо. Долги за ГСМ надо гасить – хлеб убирать! А как я сироток теперь буду поднимать, коли коров сдадут, работать негде будет! – вдова, потерявшая мужа, скотника, в пьяной драке, горько расплакалась.
   Кровь во мне закипела, плеснула в голову, в лицо. Только заменили старых коров тёлочками. Скоро больше молока колхоз бы начал продавать государству. А сдадут их на мясокомбинат – весь кропотливый селекционный труд по увеличению и обновлению дойного гурта коту под хвост! Но меня никто не спросил – я лишь винтик в колхозном механизме.
   Посадил доярку рядом с собой и вперёд, на ферму. Навстречу колонна грузовиков с ревущим скотом в кузовах. Поставил комбайн поперёк дороги, выскочил из кабины. Водители бегут ко мне, матерятся, готовы разорвать на части.
   – Что вы делаете, безголовые? Вы же не только женщин рабочих мест лишаете, – убеждаю я их. – Без коров молока и мяса не будет, значит, и денег на зарплату, приобретения техники и ГСМ. Если вымрет колхоз, и родное село исчезнет. Без работы разъедутся люди кто куда!
   Мужики, столпившиеся возле меня, пошумели и призадумались.
   – А мы чо? Это с председателя надо спросить. Он так распорядился. Мы люди маленькие, подневольные!
   Эх! Хозяева называются! Я им предложил: 
   – Мужики, давайте вернёмся – спросим с председателя. Вместе мы – сила! Мы владельцы земли и колхозного имущества!
   Куда там! Струсили колхознички! Глаза начали отводить. Сели в грузовики,  объехали комбайн, запылили к мясокомбинату.
   Председателя я не нашёл ни в правлении, ни дома. Чуть не заплакал с досады. А на другой день уже поздно было что-то менять. Коров на мясо успели пустить. Я сел на комбайн, уехал в поле. Стычка не состоялась. «Все равно ничего не докажешь, –  думал я, крепко, до боли, сжимая штурвал степного корабля. – Диспаритет цен не Авдей Данилыч устанавливал, а правители-реформаторы. Цены на топливо, технику, запчасти и другие товары отпустили; они, как птицы, взлетели, в небе парят, а за мясо и молоко насильно сдерживаются. Явно для того чтобы обнищали, разорились колхозы! В самом разгаре приватизация, присвоение общенародной собственности». Я сгоряча стукнул кулаком по штурвалу, понимал, разрушают экономику страны осознанно те, кто «служит» Западу, заинтересованному в ослаблении России.
Домой с поля шёл усталый, расстроенный: на ровном месте спотыкался. Открыл калитку, через яблоневый сад подошёл к крыльцу, уселся на ступеньках, голову понурил. Тут и отец вернулся с работы. Он в последние перед перед пенсией годы директором был, занимался подготовкой школы к учебному году.
– Что, сын, плохи твои дела?
Нервы у меня не выдержали. Я вспыхнул, проговорил зло:
   – Уеду я, пап, куда глаза глядят из этого колхоза!
   Отец мой за честность и порядочность избирался сельчанами председателем ревизионной комиссии. Благодаря его принципиальности, главу правления потом судили. Три года условно дали за пуск дойных коров под нож.
Когда завершилась уборка хлебов, я попросил отца оформить моё увольнение. Сам уехал на электричке к друзьям, с которыми вместе учились и жили в общежитии. В кармане 200 рублей. И всё! Надо с нуля начинать новую жизнь. Вскоре и колхоз ликвидировали. Здания, технику, скот, зерно распродали; деньги осели в карманах предприимчивых дельцов.
   Оказалось, стране, охваченной грабительской приватизацией, в тот момент не нужны были зоотехники и агрономы, в том числе такие энтузиасты, как я. И сейчас  эти профессии не востребованы. Все теперь зуммеры, растёт новое Альфа поколение. У них другой мир. Онлайн. Электроника кругом.
В городе друзья помогли мне устроиться на мясоперерабатывающий завод. Был не последний в руководстве фирмы. Купил себе вишнёвую «девятку», поехал на ней на свадьбу к брату. Увидел здесь девушку, хрупкую, симпатичную, понравилась. Не в моем вкусе крупные девицы. Нравятся «фунтики» миниатюрные. Подумал: «Она будет моей. Я буду любить её!». Люблю до сих пор! Посвящаю ей стихи на мордовском языке, перевожу их на русский.
Прошло много лет. Приехал как-то отец в гости ко мне в город. Он ещё больше постарел, седые волосы поредели. После ужина жена с сыном ушли смотреть фильм в зале, а мы, уединившись на кухне, весь вечер проговорили на родном языке. Поделился, как с землячкой, чистокровной эрзя, встретился на городской улице, заговорил с ней; та шокировала просто: «Не говори со мной по-мордовски!».
   – И грустно и смешно! – усмехнулся отец. – Стыдится своего происхождения.
   – Я живу среди русских. Не забыл свой язык. Пишу байки о земляках на эрзянском, стихи. Но поговорить не с кем по-мордовски.
   – Жена то русская, – развёл руками мой старик. – Внук Олег тоже по-русски говорит. Он английский знает, увлекается играми, фильмы зарубежные смотрит. А родному языку не научил папка. Так что некого винить!
Я несколько мгновений сидел как ошпаренный. На самом деле, почему так получилось? Некогда было, уставал – трудился сверхурочно, без выходных, чтобы на взносы за ипотеку больше заработать. Мы хрущёвку 40 метров без балкона с женой Татьяной на ипотеку еле выкупили за 2 миллиона 100 тысяч рублей. В обмороки падал на заводе от переутомления. До постели бы добраться! Спасибо жене, с ребёнком крутилась. Сказал об этом в своё оправдание отцу, печально кивнувшему головой.
– Раньше говорили: «Молодым везде у нас дорога!» – задумчиво проговорил он. – Сейчас бери ипотеку на 30 лет за какие-то 30 квадратных метров, и трудись не покладая рук. Времена наступили...
   – Хуже некуда! – хрипло добавил я. – В одно время я работал на подшипниковом заводе, в цехе по изготовлению сверхкрупногабаритных подшипников для всего мира. Детали поднимались краном 10-тонником. Здоровье там уходило быстро. Но я любил это дело. «Хозяева» обанкротили завод-монополист, сократили 1800 человек. Его «распродали по кускам». Цех, в котором я трудился, позже выкупили пермяки; крутят подшипники нефтяникам.
И много других заводов в городе и по стране в те лихие годы не стало. Кому-то выгодно было поставить Россию на грань истребления. У нас нет ничего своего. На складе сверла СССР попадаются мне иногда. Нет машин своих, телефонов, компьютеров, ничего нет! – с обидой перечислял я. – Сейчас мы на заводе делаем запчасти для самолётов. Чертежи старше меня. Нет толковых специалистов: конструкторов, технологов. Я смотрю на молодых людей, мало достойных кадров, особенно на руководящих должностях. Вышел в начальники! Быстрее убрал, кто старше, в том числе тех, кто всю жизнь отработал на заводе. Посадил рядом любовницу, брата, свата. Эти и подобные им «паханы» малограмотны, не умеют общаться с людьми, не знают правил приличия, этикета. Раньше в институтах этому учили! Сейчас нет.
   Отец внимательно слушал. Вздохнув и набрав воздуха в тощую грудь, заговорил:
   – Я во многом согласен с тобой, Володя, но автомобильная промышленность всё же возрождается помаленьку: выпускаются «Лада», Лада «Нива» плюс «семёрка», «Москвич». Недавно по телевизору смотрел, в столице появились свои электромобили для таксопарков.
   – Ну, может быть, – кивнул я. – У тебя больше времени следить за новостями.
   – В цехе Самарского завода, простаивавшего 20 лет, после модернизации начали выпускать бесшовные алюминиевые трубы для авиации и космоса, – приободрился отец. – Космос будем продолжать осваивать, развивать авиастроение. Такие детали нужны и для судов, и для машин.
   Мы помолчали. Я включил электрочайник. Подвинул ближе деревенский мёд, привезённый папой, залил в бокалы с пакетированным чаем кипяток.
   – На заводе «Агрегат» работаю седьмой год, – продолжал я делиться с самым большим другом, отцом, о наболевшем. – Приходили женщины работать за станком. Я был против. Одна даже полгода выдержала. Тяжело и мало платят. Нагрузка, как на бойца, весь день на ногах. Станков много каждому обслуживать. И думать надо при этом, соображать, считать. Везде камеры. Шаг влево, шаг вправо, все снимается, записывается. Много проверяющих, контролирующих, рукой водящих.
   – Работающих по пальцам пересчитать можно, – пошутил мой мудрый отец.
   – Заколебала эта цифровизация, – прихлёбывая, ввернул я. – Не помню, когда у меня была наличка на руках. Показания счётчиков, банковские операции, налоги, штрафы, почта – всё через интернет. Авария – делай заявку в онлайн формате. Даже через 003 ответит робот. Достаточно иметь китайский «родной» гаджет.
   – Я не представляю, как справляются с этим престарелые люди, – заметил отец.
   – Вовремя не оплатил, упустил, штраф придёт через онлайн, – снова понесло меня. – Проигнорировал штраф, придёт блокировка счетов от приставов. Всё оцифровано китайской аппаратурой. Одна надежда на друга, Китай.
– Но есть ещё надежда на народ, на саму Россию! – отец ласково похлопал меня по плечу. – Какая разруха была после Великой Отечественной! Подняли же страну из руин, и в космос первыми полетели. Россию никому не подмять! Она, как птица Феникс, возродится из пепла. Попомни мои слова.
    – Папа, тогда идеология и поколение были другие. А сейчас молодёжь мыслит иначе: кто круче, у кого тачка шикарнее, квартира роскошнее! – Я безнадёжно махнул рукой. – Одно на уме – жажда наживы, обогащения. Как не вспомнить Иисуса Христа, выгнавшего торгашей из храма!
    – Махровый эгоизм у части молодёжи имеет место быть, – отец вытер платком вспотевший лоб. – Грязная пена первой всплывает наверх. Но душа народа жива – её не так-то просто убить... Что касается Христа, ему вменили в вину, что он хочет стать царём. Распяли при римском наместнике Пилате.
   – Понтий был жесток, но не хотел казнить его, – возразил я. – Не видел причин для обвинения. Иисус мученическую смерть принял за то, что в доме Отца перевернул торгашам столы. Те пожаловались прокуратору.
   – Это так, – согласился отец.
   – За что распяли Христа? – спрашиваю священников. Толком ответить не могут. Зато о спасении души охотно говорят. Сам видел в рясе бывших бандитов, ряженых. Их много, да не все от Бога.
   – Совесть мучает за безвинно убитых, – устало предположил отец. – Не грусти, сынок, все утрясётся!
   – Папа, я люблю нашу многострадальную Россию! – сердце моё словно вспышкой вдруг озарило. – Я частица русского мира. Воспитан богатейшей русской культурой! В крови идеи равенства, сотрудничества, дружбы между народами. Их я впитал с молоком матери... Обидно за попираемую враждебным Западом Отчизну!
   – Да, сынок, все мы дети любимой Родины, и сердца наши болеют о ней! – мой учитель тоже расчувствовался: слёзы потекли по его впалым, морщинистым щекам.

   Сейчас я инженер-наладчик токарно-фрезерных программных станков. Всю жизнь «пахать» приходится, учиться на месте и быстро, мыслить, быть интеллектуалом. Чертежи, в основном, наследие советских времён. Писали их конструкторы. Технологи обрабатывают. Ну, а я налаживаю станки согласно чертежам, операторы делают детали.
   У нас, как завещал дедушка Ленин в «Декрете», восьмичасовой рабочий день. Но мужики все работают сверхурочно, некоторые с 7 утра и до половины восьмого вечера. В связи СВО сверхурочные по указу главы правительства оплачиваются в двойном размере. Но здоровье не позволяет мне так работать. Я лишь один выходной использую как рабочий день. Без этого зарплата будет «балалайка». Профессия мне нравится, по душе и сердцу. Немного зарабатываю, но хоть так. Служить Родине на фронте уже не могу, но горд, что тружусь в оборонке. Приятно хоть что-то делать полезное для страны. Уледэ шумбрат! (Будьте здоровы!)