Мудрость Одиночества

Глава первая. Ложь.

               
                Другим прощай часто, себе — никогда
               
                Римский поэт Публий Сир

Я, Илья Ильич Берг, родился двадцать девятого февраля 1884-го года, и уже сим фактом Судьба предупредила меня, что будет ко мне весьма неблагосклонна, ибо даже день своего рождения я был вынужден отмечать лишь один раз в четыре года.

Моя матушка  Марья Петровна, во девичестве  Лопухина , произвела меня на свет в квартире номер тринадцать огромного доходного дома купчихи Путиловой на Петроградской стороне, во дворе – колодце  которого девочки играли в «классики»,  а мальчики курили по углам. Я же, когда подрос, курить не стал, так как был слаб здоровьем, отчего все называли меня «маменькиным сыночком».

  Почему-то  жильцы нашего дома считали нас евреями, хотя все наши предки были чистопородными немцами. Один из них приехал в Россию еще до Петра Первого и весьма преуспел в искусстве торговать, вывозя из этой страны пушнину, мёд и деготь, а взамен соблазняя россиян предметами роскоши и греха, такими как вино, табак, курительные трубки и бархатные халаты под названием «шлафрок».

 А мой отец, Илья Павлович Берг,  будучи очень практичным и услужливым человеком, уже к тридцати годам имел чин статского советника и занимал пост вице-директора таможенного департамента.  И я до сих пор не понял, почему он при такой должности и высокой зарплате, продолжал жить в доходном доме с  весьма сомнительной репутацией и вдалеке от центра.

  И уже в возрасте десяти лет мне стало досадно на эти неудобства, так как отец определил меня на учебу в частную немецкую гимназию, находившуюся в одном из глухих переулков Загородного проспекта. Расстояние от нашего дома до гимназии составляло около шести вёрст, и ходить туда пешком я просто не мог. Поэтому отец, не скупясь,  регулярно выдавал мне деньги на извозчика, так как трамвая в то время еще не было, а так называемая конка между Петроградской стороной и Загородным проспектом не  ходила.   
 И теперь каждым утром в будние дни я выходил из подъезда нашего жалкого доходного дома, одетый в совершенно новую гимназическую  форму, с ранцем за плечами, усаживался на просторном сидении в коляске с откинутым верхом и ехал через весь город, горделиво поглядывая на прохожих.
 По Тучкову мосту мы пересекали Малую Невку, проезжали Стрелку Васильевского Острова, и долго ехали по Дворцовому мосту, так как по утрам он был запружен экипажами чиновников, спешащих на службу в центр города.
 Когда мы равнялись с Зимним дворцом, мне казалось, что сам Государь смотрит сейчас на меня из окна своих покоев и благословляет меня на  дальнейшую жизнь, где я буду  прилежно учиться, трудиться на благо Родины и совершать воинские  подвиги.
  Затем мы проезжали всю Гороховую улицу, и извозчик высаживал меня на углу Загородного проспекта.
  - Почему ты не подвозишь меня прямо к гимназии? – недовольно спросил его однажды.
  - Ваш батюшка не велел, - ответил он.
  - Почему?
  - А потому, что другие гимназисты, кои приходят сюда пешком, будут завидовать и всяко досаждать вам. Нет ничего на свете страшнее, чем людская зависть.
  Не знаю, сам он надумал это сказать, или передал  слова моего отца, но я запомнил их навсегда, и не раз получал подтверждение  правдивости  этого напутствия.
 И я до сих пор жалею, что поступил с этим добрым и заботливым стариком так гадко и беспощадно.
 Дело в том, что однажды меня пригласили на день рождения сына одного из высокопоставленных знакомых моего отца. И после застолья именинник решил показать гостям свою коллекцию оловянных солдатиков.
  Такого чуда я еще не видал! Весь пол его комнаты был уставлен маленькими фигурками солдатиков всех родов родов войск. Здесь были и пехотинцы с винтовками наперевес, и кавалеристы на вздыбившихся конях, и артиллеристы  у могучих орудий  и многое другое. О таком можно было только мечтать…
  И тогда я решил собрать точно такую же коллекцию, а, может быть, и побогаче. А так как отец никогда не давал мне денег на игрушки, я задумал употребить для этой цели средства, отпускаемые мне на извозчика. 
  Обычно он ожидал  меня у нашего  дома в  половине восьмого, и, если я по какой-либо причине в это время не появлялся, тут же уезжал в центр города, где утром извозчики были нарасхват.

   Мой план был хитёр и хорошо продуман: я выходил из дома на десять минут раньше и шел, а, точнее, почти бежал в гимназию пешком, затрачивая на дорогу не более часа. И возвращался домой таким же образом, так как мой извозчик был уверен, что в этот день на учебу не пошёл.
 В результате, у меня в кармане появлялась изрядная сумма денег, на которую я покупал с десяток оловянных солдатиков.
  Но это увлечение у меня быстро прошло, так как своей комнаты я не имел, а выставлять свою коллекцию в гостиной, где я ночевал было опасно: отец мог спросить меня, откуда она взялась.
  И тут во мне проснулась другая страсть:  синематограф! Неподалеку от нашего дома, на Большом проспекте Петроградской стороны  открылся кинотеатр под названием «Молния», и, вернувшись из гимназии и наскоро пообедав, я бежал туда, чтобы насладиться прекрасным и захватывающим зрелищем. Американские ковбои скакали на взмыленных мустангах в прериях Техаса, разбойники в черных масках убивали страстных красоток и их богатых мужей с огромными животами, одноглазые пираты бороздили на парусниках просторы океанов в поисках добычи, смешные неудачники смешили народ своими победами над тупоголовыми полисменами.
 А, когда и эта страсть покинула меня, я начал читать…
  И именно с этим непреходящим увлечением связано событие, во многом определившее мою дальнейшую судьбу…

 Но давайте сначала вернемся назад, чтобы узнать, как я рос и познавал этот огромный и безжалостный мир.          
  Поначалу гимназия мне не понравилась, а затем я вообще её возненавидел.
  Все мои одноклассники свободно говорили по-немецки, и я совершенно не понимал, о чём они лопочут. И тогда меня перевели в подготовительный класс, в котором я был единственным учеником у немки, недавно приехавшей к нам из Германии на заработки. Её звали фрау Шульц. Ей было лет за сорок, и из ушей и ноздрей у неё торчали седые волосы.
  Первым делом она решила научить меня просить, будто от этого зависела вся моя дальнейшая жизнь. Она заставила меня выучить предложение всего  из четырёх слов: «Geben Sie mir, bitte…  » .
  Затем она разложила на столе множество предметов, и я должен был попросить  дать мне книгу, тетрадь или цветок, указывая на них пальцем. Если я ошибался, он визжала: «Flegel!», что означало «Невежа!», и больно била меня по пальцам линейкой.
 Но, тем не менее, спустя месяц, я заговорил наконец-то по-немецки и меня вернули на занятия в мой класс.
  На там мне стало просто скучно,   так как преподавали нам всего два предмета: арифметику и немецкий язык. На уроках арифметики мы производили сложение и вычитание простых чисел в пределах сотни, а на уроках немецкого языка учились спрягать правильные глаголы:  ich spiele, du spielst, er/sie/es spielt,  - я играю, ты играешь, он/она/оно играет и так далее.
Я буквально засыпал под это монотонное бормотание, но заснуть мне не давал наш  зоркий педагог, ходивший по рядам с указкой в руке, которая была готова обрушиться на мою склонившуюся в сладкой дрёме голову.
  Выход из этого положения я нашел не сразу, только на втором году обучения, когда нас за различные провинности стали отправлять в угол. Уже не помню, за что меня поставили туда в первый раз, но, когда я стал на колени и уткнулся головой в теплое пространство меж двумя стенами, глаза мои сами собой закрылись и я… уснул . А проснулся  только после того, как в коридоре раздался звонок, возвещавший о конце урока.
 И теперь, когда меня клонило ко сну, я ударял моего соседа по парте локтем в бок, тот кричал от непереносимой боли, и разгневанный учитель брал меня двумя пальцами за ухо и тащил в угол.
      А отказался я от этой спасительной привычки лишь в третьем классе, когда мы стали изучать литературу, географию и другие интересные предметы. Я начал внимательно слушать учителей, составил список произведений для домашнего чтения и на сэкономленные на извозчике деньги покупал книги в книжной лавке, открывшейся на первом этаже нашего доходного дома 
А когда я уже учился в шестом, то есть предпоследнем,  классе столь нелюбимой мною немецкой гимназии, произошли  два события, которые, можно сказать, предопределили всю мою дальнейшую жизнь.
  Во-первых,  я узнал, что мой отец был двоеженцем.
Об этом стало известно лишь только после его смерти,  да и только узкому кругу его  родных, то есть, моей маме и мне.
Вы можете спросить меня, как могло случиться так. что  мы с мамой ничего не знали о его второй семье.
Дело в том, что отец, по его словам, часто выезжал в длительные командировки заграницу, а возвратившись, жил с нами неделю, а то и того меньше, а потом снова исчезал
  А однажды  весной он пригласил меня в свой кабинет и сообщил мне, что уезжает в Лондон на целых полгода и велел помогать маме по дому и не шалить в гимназии. Потом он вручил мне изрядную  сумму денег на оплату учебы и исчез из моей жизни, как оказалось, навсегда.
  Тогда  мне показалось, что он тяжело болен. Его речь была прерывиста и медленна, у него не хватало дыхания, чтобы закончить начатую фразу.
  Через месяц  курьер из его департамента  доставил нам толстый пакет с документами. Среди них было краткое  извещение о том, что Илья Павлович Берг скоропостижно скончался в Лондоне и похоронен там  же в связи с невозможностью доставить тело на родину из-за карантина. Затем мы нашли в пакете завещание отца, согласно которому мы с мамой получили выкупленную им  квартиру  в доходном доме купчихи Путиловой и солидную сумму денег в банке. Все остальное свое имущество он завещал  сыну Павлу  Ильичу Бергу и жене Елене Петровне Ордынской. И, наконец, в пакете оказалось предсмертное  письмо отца, адресованное только нам с мамой. В нем он просил прощения у нас мамой  и объяснял причины своего, как он выразился, «гадкого поступка»            
  На моей маме он женился, когда еще был студентом. Он снял квартиру в том самом доходном доме купчихи Путиловой, где я родился, и они счастливо прожили там пять лет.  Хотя их брак  официально  зарегистрирован не был.
 А по окончании университета  он получил чин титулярного советника и должность  помощника столоначальника в таможенном департаменте. И, вероятнее всего, подниматься выше по карьерной лестнице ему пришлось бы долго и с трудом, но  на него обратила внимание дочь самого директора этого департамента. Где и как это произошло, я не знаю, но мне доподлинно известно из документов, впоследствии случайно попавших в мои руки, что они был обвенчаны в Казанском соборе и получили в подарок от родителей невесты  квартиру из десяти комнат в престижном доме на Фонтанке.
Среди этих же бумаг, найденных мною в кабинете отца уже после его смерти, я обнаружил весьма любопытный финансовый документ. Это была смета расходов, как я догадался, на нужды его двух сыновей. Лист бумаги был разделен на две графы. Во главе каждой из них  стояло  два  имени: «Илья» и «Павел». То есть, второго  сына она назвал в честь своего отца.
  Суммы в обоих разделах были примерно одинаковыми. Кроме одной. Павлу было отпущено пять рублей на  «собирание коллекции оловянных солдатиков», а мне нет..
 И я догадался, что я имел возможность видеть именно эту коллекцию, когда был инкогнито    приглашен на именины к своему сводному брату.

  Между тем, жизнь моя после смерти отца проистекала по-прежнему:  без потрясений, радостей  и неудач.
  Я успешно заканчивал курс обучения  в гимназии, готовился к выпускным экзаменам и мечтал стать офицером. Правда , я еще не выбрал род войск, в которых  я намеревался служить, но времени поразмыслить над этим у меня было предостаточно, и я особенно не спешил.
 Но тут произошло событие, разом похерившее мою мечту и заставившее меня искать другой путь в жизни.
 Случилось это зимой, которая в том году выдалась на редкость суровой. Поэтому утром, когда было особенно холодно, я ехал в гимназию на извозчике, а домой возвращался пешком.
  И вот однажды, проходя быстрым шагом по Гороховой, я услышал испуганный девичий голос:
 - Господин гимназист, у вас уши совсем белые!
  Сначала я принял это за шутку. Я сам на первое апреля потешался над своими друзьями, крикнув им вслед: «А у тебя спина белая!».
 Но,  дернув себя за мочку, я почувствовал, что она совсем заледенела, и огляделся вокруг, чтобы увидеть свою спасительницу.
 В проеме ворот двухэтажного дома стояла очень красивая девушка невысокого роста в белом полушубке, крест-накрест перевязанном шерстяной шалью.
  - Не трогайте себя за уши! – закричала она. – Я сейчас вам помогу!
   Девушка сдёрнул варежки, зачерпнула голыми руками снег и принялась растирать им мои окоченевшие уши.
 - Что вы делаете?! – закричал я. – Мне больно!
  - Сейчас всё пройдет, - ласково ответила она. – Меня бабушка учила так делать.
  И действительно, через пару минуту боль прошла, и мои уши запылали огнём.
  - А вот теперь  можно и в теплое помещение зайти, - сказала девушка и взяла меня под руку. – Пойдемте  ко мне, господин гимназист,   я вас чаем горячим угощу.
 Мне не понравилось, что снова назвала меня «господин гимназист», и я с легким наклоном головы представился:
-  Меня зовут Ильёй.
- А меня – Эльзой, - ответила она и протянула мне холодную  руку, которую я с робостью пожал.
 - Вы – немка? – удивился я.
  - Нет, ну что вы, - рассмеялась она. – Просто мой отец служил лакеем в семье прибалтийского немца. И назвал меня так по имени его жены, потому что тайно был влюблен в неё..
  - А мои предки были чистокровными немцами, поэтому я ношу фамилию Берг, что означает «гора».
 За этим разговором мы достигли входа в её квартиру, который находился прямо в проеме ворот. Над  дверями тускло мерцали  две электрические лампочки,  одна – обычная, а другая покрашенная в красный цвет.
«Неплохо придумано, - подумал я. – Когда хозяйки нет дома, красная лампочка предупреждает об этом  её гостей, чтобы они напрасно не стучали в дверь»   
 Сначала мы вошли в крохотную кухню с небольшой печью и шкафчиками для посуды,  а затем очутились в довольно-таки просторной комнате, почти без мебели. Но,  пожалуй,  половину её занимала огромная кровать с бархатным балдахином тёмно-красного цвета, напомнившая мне ложе императрицы Екатерины Второй, которою я видел на картинах русских художников.
  Эльза сняла свой огромный полушубок, и передо мной неожиданно явилась  тоненькая фигурка  юной девы в голубом шелковом платьице, плотно  облегающем  все её формы.
  - Вы тоже раздевайтесь, господин гимназист, - строго приказала она.
  - Эльза, меня зовут Илья, - напомнил я ей.
  - Извините, запамятовала… Сейчас, Илья,  ваши уши в тепле  снова разболятся, но это скоро пройдет. Потом мы выпьем по чашечке чая и…
  Тут она, мельком взглянув на меня,  осеклась  и почему-то покраснела.  Затем торопливо добавила:
  - Правда, чай будем пить без сахара. Забыла нынче купить, вы уж извините. Но зато у меня есть сладкое печенье из Елисеевского, очень вкусное…
  Мы пили чай, сидя за маленьким столиком, стоявшего у окна, за которым был виден унылый двор с уже почерневшими сугробами снега.               
 - А вы кем работаете? – спросил я Эльзу лишь только для того, чтобы не молчать.
  Она удивленно вскинула брови, будто дивясь, отчего я такой  несмышлёный, и разочарованно сказала:
 -  А я думала, что вы сами уже догадались…
  - Как же я мог догадаться, если…
  - А вы разве не  заметили, что у меня на кухонной печи бак с бельем стоит? Прачка я. Жильцы нашего дома мне каждую неделю свое грязное белье приносят, я его стираю и за это с них плату беру. На жизнь мне  хватает..
  Я взглянул на ее тонкие плечи, маленькие, изящные руки, державшие на излете фарфоровую чашечку с чаем, и пожалел её:
 - По-моему, эта работа не для вас. Тяжелая она очень…
  - Ничего, сдюжу как-нибудь, чай, не барыня… Вы собирайтесь,  а я за извозчиком сбегаю. Они неподалёку от нас кучкуются…
  Минут через двадцать Эльза вернулась и радостно сообщила мне, что нашла полностью закрытый экипаж, в котором я доберусь до дома, не успев замёрзнуть.
  Провожать меня она не вышла, но на прощанье вдруг сказала:
  - Вы заходите ко мне, не стесняйтесь. Я сахару куплю, будем пить сладкий чай, познакомимся поближе. У меня понедельник и вторник  выходные дни, запомните.
  Впервые в жизни я познакомился с девушкой, которая вот так непринужденно и смело пригласила меня заходить к ней в гости,  и на душе у меня стало тревожно и радостно.
  Тревожно от того, что, по моим понятиям, девушкам не подобает приглашать  к себе мужчин, которых они видят в первый раз.
 А радость моя была вполне объяснима: впервые на меня обратила внимание такая красивая барышня, каких доселе я не встречал.
  И в первый же понедельник я осторожно постучал в дверь квартиры Эльзы и услышал ее звонкий голос:
  - Заходите, открыто!
  Она стояла посреди кухни с мокрой тряпкой в руках  и, увидев меня, бросила её на пол, и сказала, удивленно и радостно .:
  - Заходите, Илья, заходите! А я решила нынче полы помыть, будто чувствовала, что вы придете.
  Я прошёл в комнату, разделся, поставил на стол торт, купленный мною в Елисеевском магазине на Невском, и стал представлять  себе, как Эльза вернется и удивится моему угощению.
  Но, когда она явилась предо мной в своем праздничном шолубом платьице, плотно облегающем её тоненькую фигурку, я забыл обо всем: настолько она была прекрасна!
 Потом мы пили чай с тортом, и Эльза рассказывала мне о своём детстве, проведённом ею в старинном замке под Ригой, где у богатого прибалтийского немца служил лакеем её отец.
 Так вот иногда он приносил ей, как говорится с барского стола, кусочек торта, прекрасный вкус которого она помнит до сих пор.
 Мне же, к сожалению, рассказывать  было нечего.
 Не мог же я поведать ей о своём отце – двоеженце и бедной матушке, еще не пришедшей в себя после такого горестного и позорного события, о мрачном дворе – колодце нашего дома, где девочки играли в «классики» и мальчишки курили по углам.
  Моё молчание в течение всего вечера тяготило меня и заставляло думать о том, что вскоре Эльзе станет не интересно общаться со мной, и она однажды не откроет дверь на мой стук.
 Но на следующий же день мое настроение изменилось в лучшую сторону: мы стали… читать.
 Вернее, читал я, а Эльза только слушала меня, и  на лице ее отражалось все чувства героев произведения, которое я читал.
 А случилось  это так.
  Во вторник я сбежал с двух последних уроков в гимназии и направился к Эльзе с намерением пригласить её в синематограф или в театр.
  - Ой, Илюша, как хорошо, что  вы пришли! – воскликнула она, открыв мне дверь. – Мне сегодня почему-то  так грустно стало. Сижу одна в пустой квартире и не знаю, куда себя девать. А теперь мы с вами чаёвничать будем и разговоры вести.
  Эльза впервые назвала меня Илюшей, и я ощутил себя на вершине блаженства, наблюдая, как она ловко и изящно накрывает на стол, чтобы угостить чаем меня, своего Илюшу.
  Но тут она вдруг всплеснула руками и закричала:
  - Ой, совсем забыл: у меня ведь опять сахара нет. Ну, и растяпа же я.
 Она быстро накинула на себя свой полушубок и попросила меня:
  - Вы пока поскучайте  без меня, я быстренько в лавку сбегаю. Это недалече, за полчаса управлюсь.
  Он убежала, а я примостился у окна, за которым был виден тесный дворик сугробами уже потемневшего снега.
 И тут я вспомнил, что у меня в ранце есть книга, которую я купил вчера в книжной лавке на первом этаже нашего дома.
  Это бы роман норвежского писателя Кнута Гамсуна под названием «Пан», и приобрел я его по настойчивой рекомендации приказчика, уверявшего меня, что через час эта новинка будет раскуплена.
Я достал книгу из ранца и принялся читать.  Таинственный сюжет и необычный язык  этого произведения привлекли мое внимание меня с первых же строк, и даже не заметил, как вернулась Эльзы.
 - Вы что читаете? – спросила он меня с порога.
  - Очень интересный роман, - ответил я. – Я такого еще не читал.
  - Интересный, говорите? – вскинулась она. – Тогда будем читать вместе.
 И тогда и вновь открыл книгу на пятой странице и прочитал первое первую фразу: «Последние дни мне всё думается, думается о незакатном дне северного лета».
 Я сделал паузу и посмотрел на Эльзу. Она стояла, не шевелясь, с закрытыми глазами и чему-то улыбалась. Потом тихо сказала:
 - Прямо как в нашем городе. Скоро у нас дни тоже будут незакатными… Читайте дальше, не обращайте на меня внимания…
  И я продолжил читать. И в то время, когда она накрывала  на стол, и когда мы начали  пить чай. Если я останавливался, чтобы отхлебнуть из чашки глоток чая. Эльза поторапливала меня нетерпеливым взглядом: ей очень хотелось узнать, что будет дальше
    Я прекратил чтение, когда было уже совсем темно, и часы на стене показывали почти полночь .
- На сегодня хватит, - остановила меня Эльза. – Ваша матушка будет беспокоиться, почему вас так долго нет.
Она, как обычно, сбегала за извозчиком, и я вернулся домой, когда мама уже спала.
А в следующий понедельник я продолжил чтение романа, которое опять продолжалось почти до полуночи, и во вторник тоже, и вскоре мы добрались до основных, почти трагических событий, случившихся с его героями. А затем я дочитал роман эту книгу до конца.
 Я не ожидал, что Эльза, несмотря на её эмоциональность, сможет дать оценку поступкам и характеру основных действующих лиц этого весьма сложного произведения, и был удивлен, когда она сказала:
- А я думаю, что лейтенант Глан был хорошим человеком… Настоящим мужчиной…
- Но весьма жестоким, - добавил я.
- А вы все такие, - неожиданно резко возразила она. – Думаете только о себе…
Затем спохватилась и торопливо продолжила:
- Но ты, Илюша, у меня совсем другой… Будто из другого теста слепленный…
Она впервые обратилась ко мне на «ты», да добавила еще это «у меня». И я тут же решил, что в следующий же понедельник признаюсь ей в любви и попрошу её стать моей женой.
Но на следующей же неделе произошло событие, после которого и мыслить стало невозможно о какой-либо любви, а, тем более, женитьбе.
В город неожиданно пришла весенняя теплынь , в гимназии начались выпускные экзамены, и я сдал первый из них, по немецкому языку, на «отлично».
Это была пятница, но я не вытерпел и побежал к Эльзе, чтобы сообщить ей эту радостную весть, подумав, что ничего не случится, если я оторву её от работы на пару минут.
Её квартира, к моему удивлению, оказалась незапертой, а двери на кухню и в спальню, вообще, были открыты настежь.
- Эльза, ты где? – позвал я, войдя на кухню, и не услышав ответа, переступил через порог спальни и сразу же услышал густой мужской голос:
- А вот и мальчик пришел… Заходи, мальчик, твоя девочка уже свободна…
Я вздрогнул и посмотрел налево, где стояла кровать под красным балдахином. На ней, спустив голые ноги на пол, сидел мужчина в офицерском мундире нараспашку. В одной руке он держал бутылку водки, а в другой- пустой гранёный стакан.
- Где Эльза?! – закричал я.
- Я здесь, Илюша, - услышал я.
Она стояла у окна, свет из которого бил мне прямо в глаза, поэтому сразу я и не заметил её.
На ней была только ночная сорочка, и, явно стесняясь меня, она скрестила руки на груди. Но голову она от стыда не опустила, и поймав её взгляд, я был поражен: она смотрела на меня насмешливо и надменно, словно говоря мне: «Ну что, Илюша, ты узнал теперь, чем занимается твоя Эльза?».
Я бросился прочь из её квартиры и до самого вечера бродил по городу.

Почему-то я совсем не вспоминало ней, и не винил её,  а просто думал, как мне жить дальше. И эти думы были не о моих поверженных чувствах, а чисто практическими. .
Я решил не поступать в военное училище, а стать врачом или учителем, чтобы приносить людям ощутимую пользу.

И осенью я поступил на медицинский факультет Санкт-Петербургского университета.
А в 1906-ом году был назначен земским врачом в одном из уездных городков Псковской губернии.
Но участи доктора Старцева из рассказа Чехова «В городе С.» мне удалось избежать, так как в 1914 году началась война, и я очутился на фронте.
Но о том, что случилось со мной во время войны и после неё, я расскажу вам в следующей главе.
     (продолжение следует)