То ли из прошлого, то ли из будущего

В тихие летние вечера, когда птица и скотина на ночь накормлены и сельский люд, утомлённый от зноя и полевых работ, отужинал тоже, когда тускнеющий диск оранжевого солнца стремительно опускается к лесополосе, чернеющей за дальним пшеничным полем, простирающимся за широкими плавнями на другом берегу речки Мурчихи, вот-вот собираясь коснуться верхушек акаций и пирамидальных тополей; когда возмущённое гоготанье чутких гусаков постепенно утихает, а в курятник возвращается, тревожно оглядываясь по сторонам, последняя сонная курица, — на кубанском хуторе Кубырла наступает пора умиротворения и затишья. Относительного, конечно же. Дневной гул плавно сменяется ночным гомоном: начинается концерт симфонического оркестра в сопровождении лягушачьего хора, монотонного пения цикад и пискливого соло комаров; бестолковый лай дворовых собак дополняет музыку дребезгом цепей, которыми они привязаны к кольям и будкам.
В такие ясные вечера, за час до наступления сумерек, из своих дворов на улицу —  единственную и длинную — выходят почти все хуторяне. И пока детвора играет поблизости в догонялки, голыми пятками поднимая дорожную пыль, или качается на ветках шпанки, стряхивая с верхушек последние, оставшиеся не сорванными перезрелые ягоды, взрослые восседают на лавочках возле калиток и млеют в лучах заходящего солнца — остывают после жаркого дня. У сельчан, наконец, появляется свободное время, когда можно отдышаться после трудового дня и пообщаться между собой или заглянувшими в гости соседями или сватьями. В компании людей непременно присутствуют кошки. Они сидят на изгородях, наблюдают и дремлют, и пока хозяева не разойдутся на ночлег, не уходят. Вечерние посиделки всегда — ну, или почти всегда — сопровождаются традиционно лузганьем жареных семечек, шелуха от которых образует под ногами толстый ковёр, а под лавочкой, куда её сгребают ногами, целую горку.
О чём только хуторяне не ведут разговоры перед сном, кого только не обсуждают, чьи только косточки не перемалывают! И в каждый такой вечер хотя бы одна сплетня, небылица или байка рождается непременно. На следующий день, как правило, слухи разлетаются по соседним хуторам и станицам, наполняя слепые души людей или весельем, или — что чаще всего — тревогой и страхами.
Но в один из дней вечернее умиротворение хуторян было нарушено нарастающим грохотом тележных колёс и топотом копыт, доносящимся со стороны Зозовой Балки, и вскоре через весь хутор на предельной скорости промчалась запряжённая лошадью телега, поднимая за собой клубы пыли. Управлял ею дед Кузьмич. Он остановился возле «общей хаты» — хаты Казачьего Головы, выборного атамана Ивана Лукича Вечери, в которой хуторяне по необходимости, или по какой другой важной причине, собираются для обсуждения и решения насущных проблем, свершения правосудия, обсуждения новостей и чествования отличившихся казаков, — по-молодецки спрыгнул с телеги и торопливо вошёл в хату.
Люди, отдыхающие возле дворов на лавочках, молча проводили взглядом повозку, пребывая в полном недоумении: с чего это вдруг Кузьмич, на ночь глядя и сломя голову, примчался к голове? И дотемна строили догадки, одна хлеще другой: «Помер кто-сь?» — «Перепил, небось!» — «Как от чёрта тикает» — «А вдруг что важное… весть какую принёс?» — «Да какую ещё важную? Если только хряк не окочурился, вот за помощью и прискакал, чтобы тёпленького до ночи разделать успеть…»
Женщины с детьми зашли в хаты, а мужики — с котами на изгороди — остались ждать возвращения Кузьмича, сгорая от любопытства.
Только когда полностью стемнело, и на востоке взошёл полумесяц, Кузьмич покинул «общую хату» и неторопливо проехал в потёмках по улице. Из одного двора кто-то окликнул старика: «Кузьмич, что стряслось?» Но дед как не слышал — растворился в темноте на окраине хутора.
Утром следующего дня, едва солнечные лучи коснулись кукурузных метёлок, Кубырлу облетела весть: накануне, копая на меже с огородом отхожую яму под новый сортир, Кузьмич обнаружил клад. Чуть позже выяснилось, что это никакой не клад — в смысле, не сундук с драгоценностями или монетами, — а какой-то небольшой по размеру квадратный ящик из металла. С горем пополам, с помощью зубила, деду удалось вскрыть «гробницу». Внутри находился замурованный в стеклянном сосуде некий чудной предмет непонятного происхождения. Сам Кузьмич не сумел определить, что это за штуковина, и потому, несмотря на позднее время, накануне отправился к голове, чтобы тот помог разобраться с находкой или, если потребуется, созвать сход для определения её названия и назначения. К полудню жителей оповестили о случившемся и передали просьбу атамана собраться, кому интересно, за час до заката в «общей хате», чтобы обсудить находку Кузьмича.
Хуторян, годами ведущих однообразный образ жизни, долго уговаривать не пришлось: почти все жители, кроме младенцев и дряхлых, явились к Голове задолго до начала схода. Но Голова впустил людей внутрь ровно в назначенное время. Когда все вошли и расселись на лавки, атаман поднялся на подиум, держа перед собой в руках какой-то предмет, завёрнутый в обрывок ткани. Рядом с ним, в обнимку с железным контейнером с раскуроченной верхней частью, встал Кузьмич.
— Казаки, — обратился к мужикам Лукич, — я собрал вас вот по какому поводу. Вчера Кузьмич копал яму… не важно, какую… и нашёл вот это… — Он кивнул в сторону контейнера в руках Кузьмича, — а в ней бутыль и вот это! — и приподнял свёрток. — Всё замуровано было так, что и вода не пройдёт…
— Давай, показывай! — кто-то выкрикнул с последних рядов.
— Не тяни уже, Лукич!
— Скоро стемнеет… Завтра на прополку.
— Сейчас покажу, не гоните… — Голова аккуратно отвернул края материи и представил на обозрение казакам некий плоский, толщиной в семь-девять миллиметров, прямоугольной формы предмет чёрного цвета, похожий на слиток.
— Шо цэ!? — одновременно выкрикнули несколько мужиков.
— Вот и я вас хочу спросить о том же, — ответил Голова. — Для того и позвал.
— Передай сюда!
— Ближе надо, а то не бачим?
Лукич протянул казакам пластину.
— Э-э! — забеспокоился Кузьмич. — Не уроните! Вдруг внутри золото…
Мужики принялись разглядывать пластину, рассматривать с разных сторон, передавая её друг другу, крутили, вертели в руках, трясли, пытаясь услышать звуки внутри, но определить её назначение сходу не получалось. Кто-то гладил пластину, кто-то стучал по ней и даже нюхал, пытаясь по запаху определить, для чего она служит.
— Тут с одной стороны вроде как стекло… закопчённое, — рассуждал, вертя пластину, казак Микола Трибунский. — С другой — сплошь железо…
— Причём литое, шлифованное, — чьи-то пальцы скользили по гладкой поверхности пластины. — Як це можно так отшлифовать?
— Главное — чем?
— А что, интересно, внутри? — Павло Костенко, подросток, постучал ногтем по стеклянной поверхности.
— Да это литой слиток, — решил Микола. — Внутри, кроме железа, ничего не нет.
— А ну, дай, — протянул руку дед Семён и указал на боковые части. — А это что? Дырки какие-то. Для чего?
— Да не-е, не литая, — скривился Кузьмич. — Я вчера долго рассматривал… Эти отверстия с одного боку, а с другого кнопочки — неспроста. Внутри шось есть.
— Точно не кусок железа…
— Во, хрень! Поди, придумай ей название — ума не хватит.
— Раз в земле была, да ещё в таком ящике, куда и воздух не проходит… — Микола вспомнил про контейнер и обратился к Кузьмичу: — А ну, дай! Тут, говоришь, находился слиток?
— Да, — ответил Кузьмич и протянул контейнер. — Малёхо раскурочил...
— Раз в землю закопали, — продолжил Микола, — да ещё и в ящик железный замуровали, и в бутылку закупорили, то знали, видать, заранее, что на долгое сохранение оставляют. А коли так, то положили эту штуковину, получается, давно…
— Когда это?
— Кто положил?
— Да, кто же? — повторил вопрос дед Кузьмич. — Я — не ложил. Батька мой тоже туды ничего не закапывал… Если бы дед зарыл — я бы знал…
— А что, если дед забыл рассказать? — кто-то начал подтрунивать. — Небось, хотел сказать про закопку, да помер… А ты в то время сопляком был.
Мужики загоготали, что гуси.
— А ведь верно гадаешь, Микола, — поддержал умозаключение Миколы Голова — Кто-то давно закопал, ещё до Кузьмичёва деда, а может и прадеда.
— Кто же тогда? — Кузьмич настороженно посмотрел на мужиков. — Кому надобно прятать в чужих огородах клады?
— Да успокойся ты, Кузьмич! Может, закопали так давно, когда ни деда, ни прадеда, ни даже прапрапрадеда твоего и в помине не было…
— А где ж они булы? — обиделся Кузьмич.
— Где… Да в другом хуторе жили. А на месте твоей хаты поле было…
— Или станица, — согласился Петро Ковальский.
— А то и город.
— Хутор наш, он же не вечно здесь был… Лет, эдак, сотню назад, а то и всю тыщу — о-о-о, да всё что угодно могло быть на этом месте! — подытожил Голова.
— Что верно, то верно: это пластина из прошлого, — поддержал Лукича дед Семён. — Видать, предки оставили.
— Хотя бы намёк оставили, что с ней делать-то! — возмутился косарь Илья.
— Да, чудная штучка, — присвистнул Василь Климов, почтовый извозчик, и предложил: — Может, Степаныча покличем? Вдруг он что вспомнит… Давай, позовём, гляди, и распознает в ней что-сь знакомое.
— Зовём!
— Верно!
— И Талалая заодно!
Федька Талалай — кузнец. И хотя мастер малоопытный — ему всего тридцать пять, —  парень он не по возрасту грамотный, в металлах и ковке толк знает не хуже матёрых ковальщиков.
— Точно, — согласились все. — У Федьки глаз острый — сразу даст определение, шо цэ за фрукт и с чем её едят.
— Борик! — Лукич позвал племянника, пацана десяти лет. — А ну, сбегай за тем и другим, позови обоих.
Пока ждали кузнеца и Степаныча — кстати, единственного долгожителя на хуторе, которому по весне стукнуло девяносто восемь, — мужики продолжали обсуждать загадочную находку,  высказывая каждый своё мнение:
— Шкатулка!
— Гляньте, по бокам бороздки… будто две половинки сковали. А та сторона, где стекло — крышка, что ли? Неужто и впрямь шкатулка.
— Як же её тогда открывать?
— И потянуть не за что…
— А кнопки… Шо за кнопки? Если нажать на них…
— Жали — не открывается.
— Заклинило.
— Заржавел механизм — сто лет в земле пролежать, как ты хотел.
— А может не сто.
— А сколько?
— Пять сотен… а то и всю тыщу.
— А если клинком разъединить?
— Стекло треснет.
— Если есть кнопки, значит внутри механизм.
— А это что? — Павло Костенко указал на круглое отверстие, размером с пол-ногтя, расположенное на металлической стороне пластины у верхнего края, герметично закрытое прозрачным стёклышком, и заглянул в него, пытаясь разглядеть, что находится внутри. — Ни черта не видно.
— Не зря это окошко, — предположил дед Пахом. — Там внутри точно что-то  есть.
— Да что ж там поместится — тонюсенькая — разве что пару монет?
— Цепочка поместится…
— Да не, это табакерка… Хотя вряд ли.
— На чёрта сдалась такая табакерка — не открыть. Легше табак в мешочке держать.
— И всё же, что не говори, а раньше умели на славу мастерить!
— Как такое сделали?..
— И каким инструментом?..
— Человек такую штуку… — да что там! — не сможет рука человеческая, какая бы умелая ни была, сделать подобное.
— Это ж как так плотно надо соединить, что ни одного зазора…
— И чем-то же вырезать ровно надо… и склеить.
— Без заусенцев.
— Сейчас кузнеца спросим.
— Где там Степаныч? — Голова вспомнил про старца.
— Да он пока приковыляет, и петухи запоют.
— Близко уже, подходит, — кто-то крикнул из сеней.
Начинало темнеть, и в общей хате зажгли свечи. Пришёл, наконец, Степаныч в сопровождении Борика и кузнеца Фёдора. Мужики раздвинулись, освобождая старику проход к подиуму. Тот прошёл, сел на табурет, как на трон, и с важным видом посмотрел на присутствующих, как бы спрашивая: «Ради чего смели покой царский потревожить?»
— Степаныч, — обратился к старику Голова, протягивая пластину, — может, хоть ты растолкуешь, что это за вещь такая? Тебе, наверное, уже рассказали, зачем позвали?
— Да, я кратко обрисовал, — ответил кузнец.
— В твоей молодости было что-то подобное, а, Степаныч? Не припомнишь такую штуку? — Голова отошёл в сторону, чтобы не отвлекать Степаныча.
Дед надолго погрузился в изучение загадочного предмета. Первые пять минут он что-то бубнил себе под нос, хмурился, кривил рот, выпячивая нижнюю губу, — в общем, изображал такой серьёзный и умный вид, что присутствующие не смели произнести и звука в ожидании ответа. Но проходили минуты, а Степаныч молчал, супился и пофыркивал, выражая недоумение. Всем стало понятно: старик ничего не ведает про это изделие.
Пока Степаныч крутил-вертел в руках пластину, мужики вновь оживились и стали выдвигать различные гипотезы и предположения насчёт находки. Часть людей, кому наскучило попусту гадать, разошлись по домам, часть остались.
— А что, если её оставили не предки? — предположил Голова, и в хате воцарилось гробовое  молчание. — Что, если…
— Нечистая сила? — испугался кто-то из молодых.
— Сплюнь ты! Что, если её подкинули нам эти… — Голова посмотрел на потолок, — оттуда?
— Кто — боги?
— Да какие там боги! Один у нас бог! — отмахнулся голова. — Эти… со звёзд.
— А что, в твоих словах есть правда, — согласился кузнец. — Невозможно такое сотворить человеку, никак. И ящик из металла… какого глаза мои никогда не бачили.
— Заметь, Федька, ни одной ржавчинки…
— Степаныч, ну что, ты вспомнил что-нибудь?
Старец прервал изучение, отдал кузнецу пластину и уверенно ответил:
—  Это табакерка или шкатулка.
Мужики загалдели, недовольные ответом.
— Про это мы и сами думали.
— Не табакерка это…
— Попробуй-ка, Степаныч, открыть её, коли говоришь — шкатулка.
Степаныч с укором посмотрел на умника:
— Одно знаю, когда малым был, старики говорили про то, что когда-то, много лет — даже сотен — назад, древние люди были не такие, какие сейчас…
— А какие?
— С двумя головами?
— Не перебивай! — Степаныч нахмурился. — Иди лучше, поспи…
— Продолжай, Степаныч!
— Так вот, слушайте… Умные люди раньше жили, головастые. Смекалистее нас. По-другому у них всё было. Всякие чудные вещи могли делать. Я не верю, конечно, но рассказывали, что они умели летать, как птицы, и ездить на телегах… без лошадей.
— Как это — без упряжки?
— Брехня! Не может казак без лошади, — возмутился Кузьмич.
— А в древности что, тоже были казаки? — удивился Талалай.
— Казаки были всегда, ты что! С чего им не быть, — упрекнул кузнеца пастух дед Иван.
— Да ты, Степаныч, такое понапридумываешь, что хоть стой, хоть падай! Летали, видишь ли,  казаки… Ха, куды ж они летали? — тут и сам Голова залился смехом.
Степаныч выждал, пока казаки выговорятся да высмеются, и продолжил:
— Да, тогдашние люди обходились без кобыл… так сказывали предки. И хаты у них чудные были, не хаты — хоромы, да такие… — дед поднял руку над головой, — выше тополей… А кто в далёких землях — на севере — бывал, рассказывал: раньше там были большие станицы, в которых умельцы огромных размеров механизмы умели делать. Во как…
— Не морочь нам голову, дед!
— А шо ж мы не можем повторить такие механизмы?
— Да, и почему на телегах без упряжки не ездим?
— А потому, — ответил Степаныч, — что исчезли те головастые люди, вымерли, и  чертежи исчезли.
— Не морочь нам голову, Степаныч! Айда, хлопцы, по хатам…
Хуторяне заскучали и начали вставать со своих мест — расходиться.
— Оставим до завтра эту тему — утро вечера мудренее, — закончил сход Голова. — Пусть пластина остаётся здесь, завтра погадаем, что это.
Все разошлись.
С того дня каждый вечер — кому не лень — народ собирался в «общей хате» и  обсуждал находку Кузьмича. Мнения разделились натрое: одни считали, что пластина — это изделие древних людей, живших в этих местах; вторая треть придерживалась мнения, что пластину оставили небесные гости, которые, возможно, прибыли с небес из будущего, подкинули её, тем самым показывая своё превосходство в умственном развитии; третьи были убеждены, что это проделки нечистой силы, и надобно как можно скорее избавиться от пластины.
К концу лета никто так и не пришёл к точному определению: что это за устройство. Но всё равно люди то и дело собирались у главы и любовались пластиной, обсуждая её предназначение.
Однажды казаки пригласили из соседней станицы Петра Федорченко, который славился умом и смекалкой и был вроде как слыл грамотным — прошёл несколько лет учёбы в бурсе. Но и он не сумел разгадать назначение пластины. Лишь подтвердил слова Степаныча о том, что древние люди были намного умнее нынешних, и творили диковинные предметы с помощью не менее диковинных инструментов, которые в нынешнее время не под силу сделать ни одному умельцу.
Что касается гипотезы внеземного происхождения предмета, то в этом рьяно всех  убеждал Илья Наумович, учёный по профессии, приехавший из кубанской столицы специально по просьбе атамана для выяснения истинного её предназначения.
— Никак не могло оно сохраниться так долго, — вынес вердикт Илья Наумович, аккуратно кладя загадочный предмет на постамент, специально сделанный для него, и накрыл пластину стеклянным полукруглым колпаком. — Любая вещь, будь то кусок железа или кость, да хоть бричка — всё обращается в прах. Камень, и тот рассыпается в песок. А коль эта пластина из древних времён, то каким же образом она не превратилась в пыль? Если не из древних, а, допустим, из недавних времён, то почему мы не можем определить её назначение? Даже вашему Степанычу невдомёк, что это за птица такая. А прожил он ого-го! Потому, вот мой ответ: это послание с неба из будущего.
— Точно, из будущего, — подержал учёного кузнец. — Такое выковать невозможно.
— А для чего? — спросили мужики.
— Да чтоб головой быстрее работали и сами докумекали, как самим повторить подобное, — пояснил Наумович.
— А если никогда не додумаемся? — спросил Голова.
— Значит, так и будем глазеть на неё всю жизнь и ломать голову… И ждать того, кто объяснит внятно: как применять её.
Прошло лето, но предназначение пластины так и не было определено.
Судьба же её была решена осенью, когда казаки сидели в «общей хате» и разглядывали пластину под колпаком, точно экспонат в музее, и разговаривали кто о чём, пока не вошёл Трофим, рыбак, в промокшей одежде и сапогах, по колено в налипшей ряске. Он бесцеремонно поднял колпак и вынул из-под него пластину, стал её разглядывать.
— Что, Трофим, грузило присматриваешь? — пошутил кто-то.
— Как сегодня клюёт?
— А ну, аккуратнее, — предостерёг Трофима Голова. — Мацкаешь тут своими ручищами… испачкаешь мулякой да рыбой провоняешь.
Трофим стал рассказывать, как сегодня поутру снял с сетей много окуней и краснопёрок, и спрятал улов в камышах, а сам на плоскодонке поплыл в плавни ловить щуку на блесну.
— Возвращаюсь, — рассказывает Трофим, продолжая неотрывно любоваться пластиной и нетерпеливо нажимая на кнопочки сбоку, — а мою рыбу, смотрю, лиса ворует — по одной, две, зараза, в посадку таскает.
— Ну, а ты?
— Что — я? Начал кричать, веслом по воде бить, чтобы отпугнуть плутовку. А она не пугается: остановится ненадолго, чует, видать, мой страх, и опять за своё — за рыбой. А потом, как назло, лодка стала наполняться водой — где-то, видать, течь. Я быстрее к берегу грести… Одна щука со дна лодки подпрыгнула, — ап через борт, — и обратно в речку… Бог с ней, думаю, с рыбой, тут лодку бы не утопить! Гребу, значит, к берегу…
— А что лиса-то?.. — напомнили рыбаку.
— А лиса… — начал было Трофим, и застыл как вкопанный, так как в этот момент произошло нечто невероятное, что испугало его и присутствующих настолько, что несколько казаков обратились в бегство и выскочили из хаты вон, точно ошпаренные, остальные же попятились назад, отступая от Трофима, как от прокажённого.
Пластина в руках рыбака издала жужжащий звук, после чего прозвучала короткая мелодия, точно армейский горн объявил сигнал тревоги или подъёма; затем стеклянная сторона пластины вспыхнула светом, замигала, и на экране высветились незнакомые — не русские, точно — буквы, а сама пластина заговорила молодым женским голосом: «Я — Алиса! Приветствую вас! Телефон разряжен. Зарядите, пожалуйста, устройство или поместите его на открытом пространстве под солнечным светом».
Ошалевший, Трофим подбросил пластину со словами:
— Кто это?! — и та упала на деревянный пол, продолжая говорить: «Я — Алиса, ваш помощник…» 
— Чёртова штука! — закричал испуганный Голова, подбежал к пластине и наступил на неё сапогом — начал отчаянно давить её, чтобы заткнуть бабий голос. Мужики, те, кто очухался от шока, подбежали на помощь Лукичу и тоже принялись топтать дьявольскую железку. Наконец, когда послышался треск лопнувшего стекла и хруст корпуса, женский голос исчез, и разъярённые и до чёртиков испуганные казаки прекратили расправу над пластиной, отступили от неё на шаг назад, опасаясь, что та оживёт и заговорит снова.
— Да будь проклято, чем бы оно ни было, и не появится вновь! Спаси, Господи, нашу душу грешную, — Голова принялся креститься на икону в красном углу.
В тот же вечер был сход. Но не все на него явились — многие, особенно женщины, прослышав про ожившую и умеющую говорить девичьим голосом пластину, остались дома. Был позван священник: он прочитал молитву и освятил все помещения «общей хаты» — изгнал злого духа. После было единогласно решено уничтожить дьявольскую вещь. Пластину с пола подняли лопатой — никто не желал дотрагиваться до неё руками, — бросили в ведро и велели кузнецу отнести её к себе в кузню и там расплавить в огне. И чтобы пепла от неё не осталось. Что Талалай и сделал, хотя и неохотно, опасаясь попасть в немилость божью от соприкосновения с нечистой силой.
Долго ещё потом — до самого Рождества Христова — хуторяне вспоминали находку Кузьмича и продолжали строить догадки, одна невероятнее другой, по поводу её происхождения, но уже не в «общей хате», а на вечерних посиделках, на лавочках у своих хат. Так и осталось поныне тайной происхождение предмета: то ли оно из прошлого, то ли из будущего? К следующему лету про неё почти забыли. А если и вспоминали, то ради смеха, — особенно во время застолий под чарку горилки, — пересказывая события того дня: как Трофим выбросил из рук заговорившую человеческим голосом пластину, как её, будто чёрта, мужики стали топтать сапогами, а над теми казаками, которые дали дёру из хаты, подтрунивали: «Шо, Микола, обделался, когда железяка заговорила жинкиным голосом?» И только дети ещё долгое время вспоминали находку Кузьмича, выдумывая про неё разные небылицы и страшилки.
Через пару лет про пластину совсем забыли.
А мир, вращаясь по спирали, продолжал существовать, погребая эпохи и следы цивилизации в прошлом, чтобы возродить их вновь…
Спустя миллионы лет.


Конец