На площадке

Прошел день, и старые декорации утратили свой и без того условный смысл. Актеры чувствовали себя в них неуютно и поэтому понемногу и с осторожностью набирались, предусмотрительно выдыхая перегар себе за воротник. День догорал нездоровым румянцем на щеках, в ход шли дешевые напитки и емкости за двести, в которые щедрой рукой костюмеры и монтажники сцены сливали загустевшие подонки.

Режиссер, выставляя свет, делал вид, что ничего не происходит. Щелчок тумблера, и сцену залило сияние софитов, в котором растаяли ньюансы, нивелируя разницу между ночью и днем, уродливым и прекрасным, пьяным и трезвым, талантливым и бездарным. Оператор чертыхнулся, но продолжил снимать рабочий процесс. Дива вышла из образа и состроила жалобную гримассу. Все как-то разом выдохнули и опустили плечи. Помощник режиссера достал сигарету и закурил. Восемнадцатилетний сын режиссера, ловя отходняки, рассмеялся собственным мыслям. Спина режиссера вздрогнула, но так и не развернулась в сторону площадки. Кроме дивы никто и не заметил этого движения. По сценарию она была любовницей, да и в жизни тоже. Ей полагалось любить, режиссеру творить, его сыну расточать. Ей тоже хотелось кутить, но бюджет задавал рамки, которые были тесны. Сопляк же нисколько с этим не считался и она справедливо его ненавидела.

Вот и сейчас он дерзко смотрел ей в лицо, не отводя взгляд. Только он и был счастлив. Он единственный на площадке любил кино. Остальные были людьми дела и любили за деньги, которых им постоянно не хватало, что порождало конкуренцию и разделение труда. У каждого была своя роль на площадке, в соответствии со строкой в бюджете. Это было производство, не имевшее к искусству ни малейшего отношения. Вот только этот смешок несовершеннолетнего идиота врезался в общую сбалансированную картину и вспорол на ней борозду, готовую принять семя. Режиссер, словно почувствовав это, резко развернулся и скомандовал:
- Мотор!

Картина ожила, люди задвигались, как дрессированные человечки в театре марионеток, откуда-то полилась музыка, и ноги заходили сами собой ей в такт. Свет перестал быть безжалостным и падал на лица, оттеняя характеры, выпячивая их, и делая чуть рельефнее, чем требовалось для фильма в жанре реализма. Впрочем, это было неважно, все играли с удовольствием, от души радуясь тому, что удалось выплеснуть на пленку все скопившееся за день раздражение. Еще один редкий день прожитый не напрасно. Еще несколько отснятых кадров, годных для монтажа, на которых каждый был занят своим делом: дива любила, режиссер творил, шалопай расточал.