Записки профессора философии, 73-х лет. Часть 4

Май 2026 года полностью вступил в свои права. Это месяц зелени — буйной, плотной, почти осязаемой стеной окружившей мой небольшой домик. Моя жена Анна с гордостью называет его «наша дача». И ведь верно. Здесь — тишина и покой. Вовсю бушует природа, которой никто и никогда этого не запретит. На неё не наложить санкций, ей не выдвинуть ультиматум. Приходит время — и всё начинается заново. Всегда. В этом есть великая, неподвластная человеку мудрость. И гарантия того, что жизнь на планете Земля продолжается.

Я часто ловлю себя на мысли, что этот скромный, до боли привычный уголок — единственное, что осталось по-настоящему реальным. Моя жизнь прошла в городе, среди шума, вечного движения и суеты, в которой на размышления почти не оставалось времени. Тогда казалось, что мир там, за окном аудитории или за стеклом автомобиля, и есть подлинность. Теперь, на восьмом десятке, я понимаю: подлинность — вот она, в шелесте листвы и пении птиц. Там, в большом мире, лишь бесконечно ускоряющийся бег к финишу, которого никто не хочет замечать. Годы, отданные университету, научили меня одному: мы слишком много говорили о жизни и слишком мало жили. Мир зациклился на прогрессе, который обернулся дурной бесконечностью войн и тревог. И пока он, оглохший от собственного грохота, мчится к краю, я сижу здесь и впервые за долгое время слышу тишину. Но даже в этой тишине невозможно спрятаться от эха эпохи.

И вот у меня в руке снова «перо». Теперь его заменяет клавиатура компьютера, которую внучка ласково зовёт «клавой». О чём я буду писать? Сегодня — об Украине. Вернее, о её лидере, который завёл страну, на мой взгляд, в исторический тупик. Что будет дальше? В голове уже обозначился заголовок: «Цугцванг Зеленского». И приходят первые строки.

Дожив до моих седин, начинаешь особенно остро ценить тишину. Но мир оглох от гама. В этом грохоте эпох, среди лязга гусениц и визга политических пикировок, мой взгляд зацепился за старое шахматное слово — «цугцванг». Холодное, безжалостное понятие. Это когда любой твой ход ухудшает позицию, но ходить ты обязан. Пропустить очередь нельзя.

Говорят, нынешний правитель Украины, Владимир Зеленский, оказался именно в такой позиции. Нелегитимный, если судить строго по букве закона, но облачённый в мантию признания массами и западными столицами. Трагическая фигура, замешанная на парадоксе: шоумен, взошедший на престол в тот самый момент, когда история потребовала перестать играть. Но можно ли перестать быть собой, когда доска военно-политических игр великих держав объята пламенем?

Его ситуация — это квинтэссенция древнего проклятия: «будь ты проклят, если сделаешь, и будь ты проклят, если нет». Любое решение — будь то мир, похожий на капитуляцию, или продолжение бойни до последнего украинца — ведёт в бездну. Однако я слишком долго жил, чтобы верить в простоту бинарных выборов. Человек, а особенно человек с бэкграундом лицедея и продюсера, никогда не примет правил игры, где он заведомо проигравший. Его глубинная, почти инстинктивная стратегия будет направлена не на выбор из двух зол, а на разрушение самой парадигмы этого проклятого выбора.

Первое, что он сделает, — попытается опрокинуть шахматную доску, расширив её до размеров вселенной. Это великий сдвиг ответственности. Он не может единолично скомандовать «стоп», ибо этот приказ разорвёт сакральную ткань его образа «лидера сопротивления». Его паттерн — экстернализация. Мы услышим, как вопрос «воевать или мириться» трансформируется в горький укор к странам Запада: «Мы готовы к миру, но именно вы, сытые и далёкие, решаете, будет ли он справедливым или станет триумфом варварства. Дайте оружие, дайте НАТО, дайте гарантии — и мы закончим. Не дадите — вы и станете авторами этого затянувшегося ужаса». Это не просьба, это — кандалы, которыми он попытается сковать руки Запада, превратив свой внутренний цугцванг в инструмент внешнего шантажа.

Второе — это великое искусство переименования, знакомая мне ещё по античным трагедиям работа хора. Признание поражения или даже отступления невозможно, потому что для актёра нет понятия «провал», есть лишь «смена драматургии». Процесс героизации жертвы станет тотальным. Отступление назовут «планом стойкости», а вынужденный торг — «дипломатическим фронтом, где мы диктуем условия». Это не циничная ложь в привычном понимании; это — сценический сторителлинг, где любое негативное событие, словно по мановению режиссёрской палочки, меняет табличку с «катастрофы» на «акт экзистенциальной борьбы». Цель одна — сохранить лицо перед аудиторией, которая уже вложила в это шоу свои жизни. При этом Украина поднимает ставки, а потери её жизненных сил из критических превращаются в катастрофические.

Третье, и самое понятное мне как старику, ценящему время, — это стратегия отложенного решения. В цугцванге главный враг — необходимость хода здесь и сейчас. И мы увидим бесконечную имитацию процесса. Саммиты-пустышки, «планы победы», требующие несуществующих ресурсов, гомон законодательных инициатив, которые ничего не решают, но создают плотный туман бурной деятельности. Это тайм-аут. Это попытка дожить до «чёрных лебедей» — выборов в Америке, чуда в экономике, коллапса в стане врага. В этом есть наивная, почти детская вера актёра в хеппи-энд, в то, что сценарий можно переписать прямо во время финального монолога.

Наконец, четвёртое — это расчистка сцены. Цугцванг провоцирует нервозность у свиты. Любое колебание сюзерена рождает шёпот в элитах и вассалах. И здесь проявится знакомый почерк: предельная централизация и нетерпимость. Любой голос, рискнувший сказать: «Выбор есть, просто он чудовищен», будет заклеймён как «агент Кремля» и «паникёр». Информационное поле зачищается не потому, что власть жестока, а потому что для управления реальностью через шоу требуется монозвук. Если из публичного пространства исчезает сама дискуссия о выборе, исчезает и цугцванг — остаётся лишь «единственно верный путь», каким бы извилистым он ни был.

Мой итоговый прогноз прост и печален. Этот человек будет до последнего оттягивать точку бинарного выбора, маневрируя между эскалационной риторикой и имитацией дипломатической открытости. Его главный инструмент — эмоциональное насилие над западной аудиторией, давление на совесть тех, кто наблюдает этот спектакль из партера. Груз принятия «плохого решения» должен лечь на чужие плечи — будь то Вашингтон или Брюссель. И когда это случится, миру будет предъявлен финальный нарратив, ради которого всё и затевалось: «Мы почти пять лет защищали вас от варварства, мы стояли как щит, но вы бросили нас. Мы не сдались. Нас предали». Снятие с себя авторства за финал — вот его способ выйти из цугцванга, сохранив если не страну, то позу. А поза для актёра, как известно, подчас важнее реальности.