Последний звонок

Последний звонок в девятом классе выдался солнечным и пронзительно-голубым — таким, какие бывают только в конце мая, когда всё цветёт и пахнет, а впереди целое лето, такое длинное, что кажется, оно никогда не кончится.
Я надел чёрный костюм. Полностью чёрный — пиджак, брюки, рубашка, даже бабочка, которую я завязывал сам, потому что Елена научила меня накануне. Волосы я собрал крабиком — так, чтобы они не лезли в лицо, но длинные пряди всё равно падали на грудь и плечи мягкими волнами. Я смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Взрослый. Чужой. Красивый, наверное. Кайус сказал — красивый.
Кайус был в красной рубашке, красной, которая горела на солнце, как сигнальный флаг. Его светлые прямые волосы он уложил так, что они струились по спине — гладкие, блестящие, как вода. Пиджак и штаны, как и у меня, были чёрными, и мы смотрелись вместе как две половинки одного целого — светлое и тёмное, огонь и тень.
— Мы похожи на свадебную пару, — сказал я, когда мы вышли из дома.
— Мы и есть свадебная пара, — ответил Кайус. — Только без штампа.
На школьном дворе было людно. Девушки в белых фартуках, мальчики в строгих костюмах, учителя с цветами, родители с камерами. Я искал глазами отца и нашёл его у крыльца — в сером костюме, с букетом роз, неловко переминающегося с ноги на ногу.
— Папа, — я подошёл к нему.
— Сын, — он протянул цветы. — Поздравляю. Ты… ты выглядишь.
— Спасибо, — я взял букет и не знал, куда его деть.
Майкл Шин посмотрел на Кайуса. Кивнул. Кайус кивнул в ответ. Они не обнимались, не жали друг другу руки — просто смотрели, и этого было достаточно. Отец принял. Не сразу, не легко, но принял.
Подошли Джейми и Елена. Елена обняла меня, прижала к себе, и я почувствовал запах её духов — ваниль и что-то цветочное, тёплое.
— Мой второй сын, — сказала она. — Выпускник.
— Мам, ты плачешь? — спросил Кайус.
— Ничего подобного. У меня просто аллергия на счастье.
Джейми хлопнул меня по плечу, крепко, по-мужски.
— Горжусь, парень. Обоими горжусь.
Мы стояли вчетвером — странная семья, собранная из кусочков. Я сжимал букет, который подарил отец, и одновременно держал Кайуса за руку. Наши пальцы сплелись, и я чувствовал его пульс — ровный, спокойный, как маяк в тумане.
Торжественная часть тянулась бесконечно. Директор говорил про взрослую жизнь, завуч — про экзамены, кто-то из родителей — про будущее. Я не слушал. Я смотрел на облака, которые плыли над школой, на воронов, которые сидели на крыше, на Кайуса — на его профиль, на его улыбку, которой он улыбался только мне.
— Аро Шин, — объявили мою фамилию.
Я отпустил руку Кайуса, подошёл к сцене, получил аттестат — синюю корочку, пахнущую типографской краской. Пожал руку директору, кивнул учителям. И вернулся на место — к нему.
— Моя очередь, — сказал Кайус и пошёл.
Он шёл по проходу, и его красная рубашка горела в солнечных лучах. Кто-то свистнул, кто-то захлопал. А он улыбался — той своей нахальной улыбкой, от которой у меня всегда сжималось сердце.
После вручения нас отпустили в кабинет. Наш классный руководитель, Маркус — в возрасте, смешной, с вечно растрёпанными волосами, тёмными и длинными — решил устроить чаепитие.
— Родители могут быть свободны, — сказал он. — У нас свои дела.
Майкл, Джейми и Елена переглянулись. Потом Елена чмокнула меня в щёку, Джейми пожал руку Кайусу, а отец просто кивнул — мол, я здесь, если что.
Они ушли, а мы остались.
Кабинет был нашим —итальянским, с таблицей падежей и времён итальянского языка на стене и запахом книг, который въелся в парты навсегда. Маркус расставил чашки, заварил чай — почему-то мятный, хотя никто не просил — и достал печенье.
— Садитесь, кто куда хочет, — сказал он. — Последний раз мы вместе.
Класс разбрелся по кабинету. Кто-то сел на подоконник, кто-то на стулья, кто-то прямо на пол. Я сел рядом с Маркусом — не потому, что хотел быть поближе к учителю, а потому что там было место. И Кайус сел рядом — по другую сторону от меня.
Мы сидели втроём: Маркус, я, Кай. И никого больше.
Класс не обращал на нас внимания.
Они болтали, смеялись, обсуждали лето, поступление, кто куда едет. А мы просто сидели и молчали. Нам было хорошо вдвоём — даже в шумном кабинете, даже среди тридцати человек, даже когда Маркус сыпал своими шутками, на которые никто не смеялся.
— Вы двое, — сказал он, кивнув на нас, — вы держитесь. Я знаю. Это хорошо.
— Спасибо, — ответил я.
— Вы не бойтесь, — добавил Маркус тихо, чтобы никто не слышал. — Мир меняется. Медленно, но меняется. И в нём будет место для вас.
Кайус сжал мою руку под столом.
— Спасибо, — сказал он.
Чай был тёплым, печенье — сладким, солнце — ярким. Я смотрел на одноклассников — на тех, с кем проучился девять лет, на кого-то с детского сада — и чувствовал странную, щемящую грусть. Не от того, что мы расстаёмся. А от того, что они так и не узнали меня настоящего. Не потому, что я прятался. А потому, что им было всё равно.

Но это не имело значения.
Потому что рядом сидел Кайус. Потому что через несколько часов мы уедем домой, снимём эти дурацкие костюмы, включим фильм и будем лежать в обнимку до утра. Потому что лето впереди. Потому что мы живы. Мы вместе. Мы справились.
— Аро, — прошептал Кайус.
— Что?
— Я люблю тебя. Даже в этом дурацком крабике.
Я улыбнулся. Потому что он любил меня и в крабике, и без крабика, и в депрессии, и в гневе, и тогда, когда я не мог встать с кровати.
— А я тебя — даже в этой дурацкой красной рубашке, — ответил я.
Маркус разлил ещё чаю. Кто-то из одноклассников включил музыку на телефоне. За окном пролетела стая воронов, и я загадал желание.
Оно было простым. Чтобы так — сидеть рядом, держаться за руки, слушать чужой шум и чувствовать себя своим — было не только сегодня.
Чтобы всегда.
Через час мы разошлись. Класс разбежался по домам, кто-то уехал отмечать с родителями, кто-то с друзьями. А мы с Кайусом пошли пешком — медленно, не торопясь.
Солнце светило ярко, воздух был тёплым и сладким от цветущих лип. Я держал аттестат в одной руке, Кайуса — в другой.
— Знаешь, — сказал он, — мне кажется, это только начало.
— Что — начало?
— Всё, девятый класс позади. Дальше — по-настоящему.
Я сжал его ладонь крепче.
— Боюсь.
— Я тоже. Но мы вместе. Так что всё будет.
Мы шли по улицам Форкса, мимо домов, машин, редких прохожих. Я смотрел на свои чёрные туфли, на Кайусовы такие же, и думал о том, что девять лет назад я пришёл в первый класс — маленький, испуганный, с ранцем за спиной. Никто тогда не сказал мне, что в шестнадцать я узнаю, что бесплоден. Что я полюблю мальчика. Что меня будут называть извращенцем. Что я найду семью там, где не искал.
Никто не сказал. Но я всё равно выжил. И даже стал счастливым.
— О чём думаешь? — спросил Кайус.
— О том, что мы справились, — ответил я.
— Справились, — согласился он. — А теперь пойдём домой. Мама обещала пирог.
— Только если с корицей.
— С корицей.
Я улыбнулся. И мы пошли дальше — в наше общее будущее, которого так боялись, но которого ждали.