Странные сны. Жигулин о формах

Странные сны

Сегодня мне во всей своей противоречивой красе явился Анатолий Жигулин — поэт, прозаик, человек непростой судьбы и, как выяснилось, рискованных эстетических взглядов. Мы, что удивительно, не говорили о вечном, о лагерях, о воронежских закатах или тоске по уходящей натуре. Нет. Мы обсуждали женские формы. В смысле — окружности, радиусы, объёмы и прочие параметры, способные свести с ума ценителя прекрасного.

Жигулин, надо отдать ему должное, восхищался дамами «широкого профиля» и «пышного розлива». С таким придыханием, словно речь шла о белых ночах или рукописном свитке XII века. В качестве эталона он привёл Наталью Крачковскую. Крачковскую, Карл! Ту самую, монументальную, смешливую, царственную в своей аппетитной полноте. Ну не абсурд ли, скажите?

А у него, между прочим, была жена — Ирина Жигулина, в девичестве Невструева. Прелестное, тонкое, почти бесплотное создание. Эфемерная фея, а не женщина. Под категорию «аппетитных дам» она подпадает примерно как тростинка под определение «дубовая роща». Никакой логики, один поэтический произвол.

Но самое интересное началось потом. Он смотрит на меня — и вот здесь снисходительное терпение покинуло его окончательно. Глаза у Жигулина во сне были почему-то серые. Не карие, не поэтически-голубые, а именно серые — цвета хорошей дорожной пыли или утренней решимости. И этот взгляд, острый и настойчивый, буквально пригвоздил меня к месту.

— Игорь, — заговорил он голосом, который уже никто не смел перебивать, — вы решительно ничего не смыслите в идеальных формах!

И повысил голос. При жизни, говорят, он был человеком сдержанным, но во сне его прорвало. Видимо, накопилось.

В общем, мы поссорились. Да так, что проснулся я с отчётливым чувством собственной эстетической неполноценности и глухим раздражением на всю мужскую логику. Потому что истина, как известно, не рождается в споре. Она рождается потом — утром, когда пьёшь кофе и понимаешь: а ведь Жигулин, чёрт возьми, был абсолютно прав. Идеальная форма там, где горит глаз. А какой именно — дело десятое.