Ангел одиночества

(о Владиславе Ходасевиче)

Ходасевич всегда был для меня противоречивой фигурой. С одной стороны, безусловный, даже добровольный одиночка; холодный, отстранённый и презрительный. Это ясно читается в том, как он пишет о Ренате (Н. Петровской), в его словах, чуть свысока, о «вечном ребёнке» Гумилёве, в слегка пренебрежительном тоне в адрес «сумасшедшего профессора» Андрея Белого. И только когда речь заходит о Блоке, тон этот как будто меняется, вынося Блока за скобки общего существования.
С другой стороны, злой и едкий Ходасевич бесконечно несчастен из-за своего одиночества. Он ищет пристанища, но не находит его. Будучи неотъемлемой частью Серебряного века, он остаётся как бы вовне; он и себя выносит за скобки, становясь неочевидным изгнанником, отделяясь от остальных, потому что не может иначе. Гиппиус пишет, что всё в нём «...и неразнимчато, и разъединено, и разделено». А ещё — что он обладает «страшным даром». Если прозу можно отделить от её создателя, то стихи — квинтэссенция личности поэта, и разделять творца и творимое немыслимо.
«Мне невозможно быть собой,
Мне хочется сойти с ума...»
Разве он не пытался так же оказаться вне себя самого, выйти за рамки собственного «Я», как отделял себя от других? В этом распаде, наверное, главная его трагедия. Он жил «помимо» своего окружения, как бы параллельно ему, невзирая на все общности и столкновения, а в своих стихах писал:
«Живу, а душа под спудом
Каким-то пламенным чудом
Живёт помимо меня».
Внешний мир для Ходасевича был чужероден, холоден, далёк. Он не помог и не впустил его, оставив наедине с болезнью, с агонией, мучениями мятущегося духа и одиночеством. Злость Ходасевича — это обратная сторона скорби, невозможности исправить и изменить; отражение трагического непринятия мира и физических страданий.
Ходасевич не мог быть один. Он словно пытался заполнить пустоту, достичь того, что недоступно и недосягаемо. Берберова пишет, как он пришёл к ней и сообщил, что женится сегодня же, если она не вернётся, потому что больше «не в силах быть один». Когда она покидала его, он думал об уходе из жизни. Бытие было для него маловыносимо. Строчка Гиппиус: «Мне нужно то, чего нет на свете» — применима и к Ходасевичу. Вечный поиск, попытки примирить самое себя с собой же — и с миром, вечная отделённость и отдалённость от всего; двадцатый век, от которого не приходилось ждать ни пощады, ни понимания... Исход — мучения и агоническая смерть.
Интересен следующий эпизод. Во время путешествия по Италии Берберова спрашивает Муратова, Оцупа и Ходасевича о том, какой сюжет эпохи Возрождения они больше всего любят. Муратов любил св. Иеронима, Оцуп — задумчивого осла в Вифлееме, сама Берберова — Товия, несущего рыб (она попеременно ассоциировала себя то с Товием, то с Ангелом, пока они не «слились воедино» для неё). Ответ Ходасевича: Благовещенье. Мне видится в этом не только прямой смысл, связанный с Евангельским событием, но и благая весть в общем смысле, т.е. надежда на спасение мира и себя в этом мире; на то, что «ещё не поздно». Продолжение и кульминация трагедии Ходасевича уже после его смерти — судьба его последней жены, Олечки Марголиной, погибшей в концентрационном лагере. Берберова пыталась вытащить её, но не смогла.
И вот сейчас, когда мы вспоминаем этих людей, когда мы говорим и пишем об их творчестве; когда кто-то не может представить без них своей жизни, потому что читать и изучать их является главным смыслом, возникает вопрос: может ли память хотя бы немного оправдать судьбу, если прожить жизнь заново невозможно? И если там что-то есть, узнают ли эти люди, что всё было не зря?
И можно ли посмертно попросить у них прощения за собственное бессилие…

02.03.2026