Марионетки и гомункулы

(о связи творчества Елены Шварц и Михаила Кузмина)

Недавно мои эстетическо-литературные искания снова привели меня к ленинградскому андеграунду, а если быть точным, к Елене Шварц и её тексту «Взрывы и гомункулы: маленькая повесть в трёх частях с эпилогом».
Ленинградский андеграунд интересует меня в тесной связи с Серебряным веком. Невозможно помыслить его формирование без Михаила Кузмина или Константина Вагинова. Сама Елена Шварц была большой поклонницей Михаила Алексеевича и называла «шедевром и, может быть, оправданием жизни» его цикл «Форель разбивает лёд»; известен также её доклад «Вода — убийца и спаситель», где он предстаёт певцом воды: «Влечение к воде и ужас к ней, ненависть».
Однако после прочтения «Взрывов и гомункулов» мне хотелось бы поговорить о стихотворении Кузмина «Адам» 1920 года:

«Под колпаком стеклянным
Игрушка там видна:
За огражденьем странным
Мужчина и жена...
Жена льняные косы,
Что куколка, плетёт,
А бабочки и осы
Танцуют хоровод.
Из-за опушки козы
Подходят, не страшась,
И маленькие розы
Румяно вяжут вязь».

Кузмин переносит действие всем известного библейского сюжета в кабинет учёного. Адам и Ева — результат эксперимента «под стеклянным колпаком». Их быт, их действия, имеющие для них несомненную важность, на самом деле — «буря в стакане». Они не осознают реального масштаба собственного существования, его незначительности, а главное, марионеточности и зависимости от неведомой им силы. Описание быта маленьких гомункулов в клетке (т.е. под тем же стеклянным колпаком учёного) в повести Елены Шварц, а также их противоречивые отношения с божественным перекликаются со стихотворением Кузмина, только у неё в конфликт с высшей силой вступает мужское начало:

«На полу (на земле) клетки росла свеженькая изумрудная травка, цвели незабудки, в углу блестел пруд (размером с суповую тарелку)...
— Доброе утро, Карл. Давай поблагодарим боженьку, а то он рассердится и погаснет. (Они считали богом лампу.)
 — Мне некогда, — пискнул Карл (богоборец) и побежал к пруду».

Тема марионеточности человеческого существования проходит через историю искусства и, естественно, волнует Серебряный век. Достаточно вспомнить работы Константина Сомова. Изящные, полные утончённой прелести, они одновременно завораживают и ужасают кукольностью происходящего, словно изображённые на них влюблённые, дамы, Арлекины, Пьеро и другие персонажи сомовской трагической, прекрасной и маскарадной, преувеличенно весёлой Венеции — не совсем люди. В них есть что-то от автоматонов, от мастерски сделанных кукол. Обратившись к сборнику статей Кузмина об искусстве под названием «Условности», а конкретно к его статье о Сомове, читаем:

«Беспокойство, ирония, кукольная театральность мира, комедия эротизма, пестрота маскарадных уродцев, неверный свет свечей, фейерверков и радуг — вдруг мрачные провалы в смерть, колдовство — череп, скрытый под тряпками и цветами, автоматичность любовных поз, мертвенность и жуткость любезных улыбок — вот пафос целого ряда произведений Сомова. О как не весел этот галантный Сомов! Какое ужасное зеркало подносит он смеющемуся празднику!»

Кузмин любил и читал в подлиннике немецкую литературу. Среди его любимых писателей были Э.Т.А. Гофман и Густав Майринк.
В новелле Гофмана «Песочный человек» юноша Натаниэль влюбляется в куклу Олимпию, неотличимую от живой девушки, и сам становится марионеткой в руках Коппелиуса, её создателя. По этой новелле был поставлен очень красивый балет Лео Делиба (один из любимых композиторов Кузмина), правда, лишённый трагизма и мистически-завораживающего яда оригинала.
Обратимся опять к сборнику Кузмина «Условности», а именно — к статье о кукольном театре:

«Может быть, никакой другой род театральных представлений не давал столько поводов к философским размышлениям, романтическим мечтаниям, не служил орудием едкой сатиры, парадоксального блеска, не уводил так всецело в сказочное царство, как театр марионеток. Будь это ярмарочные простонародные «Петрушки» (у французов «Grand Guignol», у турок «Кара Гез»), будь изысканный, любительский театр марионеток, как у Эстергази, для которого писал оперы Гайдн, — будь труппа гофмановского театрального директора («Страдания театрального директора») или современные мюнхенские театры, где даются оперы, комедии, пьесы Метерлинка (в сущности, для кукольного театра и написанные и едва ли не единственно в таком виде теперь приемлемые) — всегда таинственное, поэтическое и насмешливое повторение человеческих жестов, поступков и страстей производит странное и неотразимое впечатление».

Кузмин и сам писал для кукольного театра. Известна его пьеса «Вторник Мэри» с подзаголовком «Представление в трех частях для кукол живых или деревянных». Этот подзаголовок, а также любовный треугольник с участием главной героини Мэри (Коломбины) и Пилота (Арлекина) снова отсылает нас к комедии дель арте, творчеству Сомова и теме марионеточности человеческого существования. Мы снова видим смешение реальности и вымысла, человеческого и кукольного, настоящего и игрушечного. Марионетки становятся людьми, а люди — марионетками. Кузмину вообще была свойственна театрализация собственной жизни (как и другим представителям его круга — достаточно вспомнить поэтические собрания «Вечера Гафиза» 1906 года, частью которых был сам Кузмин).
Возвращаясь к Елене Шварц, процитирую отрывок из её крошечного эссе «Гофман и снег»:

«Трамвай остановился (кажется, на Владимирском), пурга замерла на мгновение, и в её разрыве близко посмотрела мне в глаза всклокоченная голова Гофмана с афиши. Я вышла и встретила знакомых — они шли на Неву — смотреть наводнение. Не знаю почему, но это кажется мне важным событием жизни. Просто говоря, можно подумать, вся моя жизнь — петербургская гофманиада».

И дальше, из «Арно Царта»: «Однажды в начале перестройки, когда уже появились книги, ранее недоступные, но ещё всё-таки продавались по каким-то талонам, я пыталась в магазине старой книги на Рижском проспекте купить том Майринка».

Обратимся теперь к Майринку. Известно, что он оказал большое влияние на Кузмина; «Форель» полна отсылок на его творчество, как и на творчество Гофмана, в ней так же присутствует двойничество мира подлинного и мира фантазийного. Главным импульсом к созданию «Форели» послужил роман Майринка «Ангел западного окна».
В романе «Голем», основанном на пражской легенде об ожившем глиняном великане, Майринк пишет: «Люди не идут никаким путём, ни путём жизни, ни путём смерти. Вихрь носит их, как солому». Таким образом, люди лишены воли. Все их выборы призрачны, призрачна даже возможность выбора, потому что они находятся во власти высшей силы и во власти хаоса земной жизни. Они сами — големы в руках своего создателя, исполняющие его прихоти, а после — обречённые превратиться в прах.
Стихотворение Кузмина «Адам» заканчивается следующими строчками:

«О, маленькие душки!
А мы, а мы, а мы?!
Летучие игрушки
Непробуждённой тьмы».

Таким образом, очевидна перекличка повести Елены Шварц «Взрывы и гомункулы» со стихотворением Михаила Кузмина «Адам» (и собственно Серебряным веком), немецким романтизмом в лице Э.Т.А. Гофмана и экспрессионизмом в лице Густава Майринка.

26.05.2026