Молоточек

                "Хорошо в деревне летом..."               
                (народное творчество)               


Ночь с тридцатого мая на первое июня Константин Дмитриевич занимался чтением, дабы унять плоть. Того (унятия плоти) требовала «новая жизнь», начать которую он решил ещё  в  санях, возвращаясь  декабрьским вечером со станции  к себе в Красные горки.
Вот уже пять месяцев жить «по-новому» Левину вполне удавалось, в чём немалым подспорьем служили ночное чтение, долгие пешие прогулки  и умеренное употребление спиртных напитков. А именно, рюмку водки перед обедом. Не более. Нет, не более. И только перед обедом, состоящим из миски вегетарианских щей.  На завтрак взамен крепкого кофе ячменный напиток и тарелка овсяной каши взамен перчёной яичницы с беконом. Подобное уменьшение количества белка и возбуждающих нервы веществ и  напитков также  уменьшало опасное  в его положении возбуждение. Жениться теперь (вспоминая своё неудавшееся сватовство в Москве, он скрипел зубами и сгорал от стыда) Левину было решительно не на ком. Во всяком случае, пока. Как долго это «пока» могло длиться, не знал никто.
До принятия решения о чистой жизни, Константин Дмитрич удовлетворял свою мужскую потребность примитивно и крайне вульгарно – через лесника, за три рубля предоставлявшего Левину свою сторожку и готовую отдаться  девку.  После короткого, длящегося не более пяти минут соития, он в течение нескольких дней  себя ненавидел и презирал.  Как ненавидел и презирал свою мимолётную любовницу Алёнку («Дрянь последняя, но какие у ней груди! Господи, о чём я?!»), отдававшуюся помимо Левина некоему дворянчику Мите. Самого Митю Левин не видел, но о нём от Алёнки знал. И знание это к чувству омерзения собой, добавляло ревность.
«Нет! С деревенскими бабами покончено! – сжимал кулаки Левин, сидя в  санях, ползущих сквозь декабрьский чёрный холод. – Только с девицей своего круга, только через брак и венчание. Да, именно так!»
Читал Константин Дмитрич «Философию сельского хозяйства» Гриневского. Второй её том, сосредоточенный на отношениях между хозяином и работником, которого после отмены права приходилось нанимать. Суть предлагаемых отношений состояла в умелом, с позиций не только экономических, но и общечеловеческих, поддержании баланса между «недожать» и «пережать». То есть в сохранении равновесия между желанием хозяина как можно меньше заплатить за максимальное количество назначаемых работ и стремлением крестьянина как можно больше содрать при минимальном с его стороны мускульном напряжении.
Ум Левина наслаждался, но из-за мелкого шрифта и дурного качества бумаги страдали глаза. И за пять часов непрерывного чтения, из голубых они стали красными. До такой степени, что оторвав взгляд от страницы, Левин обнаружил, что красным стало всё. Воздух в комнате и снаружи;  рама распахнутого окна,  подле которого он читал; циферблат, стрелки и футляр стоящих в простенке часов;  кожа дивана, подушка на нём,  сломанная пепельница на столе, шкап с книгами, находящиеся в углу пудовые гири для гимнастики, висящая на вешалке куртка и шляпа…
- Вот и лето настало. Гулять! – воскликнул Левин и захлопнул книгу. – В поле!
Всклокотав бороду, глотнув из стакана давно остывшего чаю, Константин Дмитрич  накинул куртку и вышел в сени обуваться. В сенях уже  месяц как сновали ласточки, нося туда комочки глины для своих уютных (так всегда казалось Левину) гнёзд. «Дом становится «гнездом», - подумал он, обуваясь в штиблеты,  -  когда в нём живет семья. Живут любящие друг друга супруги.  Я всё ещё её люблю… Интересно, где она теперь? В Москве или уже в Петербурге? Зря я тогда… »
Выйдя на крыльцо, Левин быстрыми энергичными движениями удовлетворил зуд в определённом месте своего крепкого тела и замер.
Утро было прекрасным. Сквозь рассветную (густой туманный воздух всё ещё оставался красным) тишину слышалась отмеряющая годы далёкая кукушка и близкий, клокочущий зобом  соловушка.
Пахло сеном и чем-то ещё. Очень похожим на запах, исходящий изо рта курящего папиросы и сигары московского приятеля Левина Стивы Облонского и здешнего ветеринарного врача, предпочитающего набитую обычной махоркой трубочку.
-Хорошо в краю родном! – улыбнулся Константин Дмитрич и сбежал со ступенек.
Спустившись с крыльца, он  запер старую собаку Ласку в дровяном сарае, чтобы та  не мешала «созерцать», и направился к хлеву, от которого изрытая копытами, вязкая сейчас дорога вела через рощу в поле. Это был самый короткий путь на простор, на волю,  куда рвалась в эти славные тихие минуты душа Константина Дмитрича. Скотину уже угнали, поэтому Левину приходилось порой останавливаться и сломанной веткой черёмухи соскабливать с широких подмёток  штиблет навоз, ещё не принявший дневной твёрдости.
Всходило солнце, делая небо и рощу нежно прозрачными. Зеленовато-золотые верхушки берёз чуть качались от слабого восточного ветерка,  о ствол старой ели, будто отбивая срочную телеграмму,  долбил невидимый дятел. Под елью уже ожил муравейник, испуская из себя   тёмные ручейки насекомых. На опушке рощи Левин остановился, любуясь открывшейся во всей полноте панорамой – бескрайний, покрытый  колокольчиками  простор, ровность и гладь которого, их подчёркивая,  нарушал небольшой бугор.
С бугра спускался попыхивающий трубочкой ветеринар. Был он облачён в охотничье платьё и нёс за плечом ружьё. Левин всегда удивлялся тому, что человек, чья специальность  лечить животных, одержим охотничьей страстью. Одно в сознании Константина Дмитрича никак не увязывалось с другим. До тех пор, пока не оказалось, что Иван Иваныч таким способом добывает корм для своих кошек, заполонивших его жилище. Ходили слухи, что кошек – Иван Иваныч называл их ласково «котиками» - у него не менее сотни. Для них и бекасы с вальдшнепами. «Что ж, - подумал тогда Левин, - у каждого из нас своё. Я коров развожу, ветеринар котиков. В Москве некоторые разводят канареек. Широк человек. Русский особенно…»
Иван Иваныч направлялся на охоту в одиночестве, без своего всегдашнего напарника по стрельбе Никитина, бывшего учителя словесности в гимназии города «Эс», из которого Никитин, едва женившись, сбежал. Теперь Никитин учил крестьянских ребятишек в земской школе и имел вид вполне счастливого и довольного жизнью господина. Жил он при школе. Как-то Левин отвозил туда свои старые азбуки и  детские книжки и имел с Никитиным разговор о смысле существования. После беседы он вновь удивлялся: «Странно.  Своё счастье я вижу лишь в семейной жизни, а он доволен от того, что никакой жены рядом с ним не находится. Или вот Облонский. Жена умная, милая женщина, куча прелестных деток, а он с француженками забавляется, с этими состоящими из рисовой пудры, фальшивых волос, брошек и помад глупых гадин. Почему? Широк человек…»
Ветеринар Иван Иваныч, за которым с опушки наблюдал дальнозоркий Левин, вдруг встал, сбросил ружьё и начал озираться. Затем, видимо, успокоившись, стянул с себя штаны и присел, погрузив оголённые ягодицы  в высокие колокольчики и не  переставая при этом курить свою пахучую трубочку. Левину стало неловко. И чтобы как-то от неловкости избавиться, он решил после того, как ветеринар оправится, подойти к нему и  с ним  поздороваться. А заодно и задать несколько вопросов относительно своего быка-производителя Беркута, последние дни ставшего вдруг вялым.
Когда Иван Иваныч взял ружьё и двинулся дальше, Левин вышел из обрамлявшего опушку малинника и крикнул,  обнаруживая себя:
-Иван Иваныч! Доктор! Постойте!
Через минуту-другую они раскланивались.
-Благодать-то какая! – прищурился на набирающее силу солнце ветеринар и полез в карман штанов за кисетом, чтобы вновь набить табаком свою трубку. – И тепло и сдувающий мошку ветерок. Вот бы так всегда. 
-А где же ваш компаньон?
-Запил наш учитель. Вот в чём беда, Константин Дмитрич. Не одни мужики от пьянства страдают. Связался с фельдшером Смирновым и теперь уже седьмые сутки пребывает в нетрезвом и безобразном состоянии. А я его предупреждал – держитесь,  от фельдшера подальше.
-Смирновым? Это который в синих очках и похож на нигилиста?
-Он самый, шельма. Меня презирает-с. Признаюсь, что отвечаю ему тем же.
-Жаль, - Левин нахмурился. И от известия и от того, что вспомнил погибающего от чахотки и дешевой водки  старшего брата Николая, обещавшего во время их тяжёлой встречи в Москве приехать в имение.
--А мне-то как! – Иван Иваныч закурил. - С немногими из нашего уезда я могу говорить по душам. Вот вы, Константин Дмитрич, и он. Более не с кем. Как-то раз…
-Так ведь человек не от одного пьянства страдает, - перебил его Левин. - От чувств своих, от болезней тела. И даже от мыслей, самая страшная из которых, мысль о смерти. 
Левин нагнулся, чтобы скрыть своё утратившее приветливость мрачное лицо, сорвал колокольчик и бессознательно его понюхал. Колокольчик будто щипнул ему нос.
«Как же он сидел-то? – удивился Константин Дмитрич. – В таком неудобстве. Господи, о чём я?!»
-Да-с! - подхватил Иван Иваныч, готовясь разразиться речью. – Болезни – первый и главный источник страданий!  Я вот животом со вчерашнего вечера маюсь. Зимой меня зубы мучили.  А относительно мыслей разных и чувств… Всё это человеческое. От излишнего ума и гордости.  Сами себя и терзаем. Человек человека. То ли дело животное. Собака, кошка, хоть бы и овца. Ничего от тебя, кроме пищи не просит, никогда не обманет, никогда не предаст или обидит. И несмотря ни на что, тебя всем существом любит. Ждёт, льнёт к тебе подобно ребёнку. Ластится, словно чувствуя твою грусть и боль. Мой вам совет - заводите кошек, Константин Дмитрич!  Лучше ангорских, у них шерсть теплее.
Сделав глубокую затяжку, ветренирар вдруг сменил тему, заговорив о счастье, его эфемерности и быстротечности. Левин слушал и кивал, соглашаясь. Особенно ему понравилось сравнение счастья со сном. Как в силу его зыбкости, так и в силу особых для него условий.
-Для хорошего сна непременно необходима тишина. Для личного счастья необходимо неведение о несчастье других. Всё прекрасно! Со мной, у меня. А коли у меня, то и у других по закону подобия.  А на самом-то деле, наоборот – сумасшествия, самоубийства, муж смертным боем бьет жену, столько-то детей погибло от голода и прочая… Но какое мне до дело – я почиваю в довольстве собою, в приятности ощущений и всяких мыслишек, не простирающихся дальше ограды имения. Надо чтобы за дверью каждого эгоистичного счастливца, благодушно пьющего у себя на балконе чай с вареньем и размышляющего о том, чтобы ему скушать на ужин и чем бы себя развлечь после, стоял кто-нибудь с молоточком.
-Зачем же?
-А затем, Константин Дмитрич, чтобы напомнить ему о молчаливом и тихом несчастии других. Которых он – этот счастливый пошляк – в душевной слепоте своей не замечает. Не желает замечать. Вот зачем! Им! Им нужно помогать, а не тешить себя кушаньями, комфортом и любовными игрищами, да танцами на балах. Увлёкся, простите.
Ещё несколько минут они поговорили о быке Левина Беркуте, затем расстались. Ветеринар пошёл через поле на болота, а Левин взобрался на бугор и долго стоял, глядя на блестящий от солнца тонкий изгиб реки, похожий из-за дальнего расстояния на кромку только что заточенной косы.
«А ведь он прав… Как я могу быть счастливым, если брат Николай болен? Если учитель Никитин губит себя пьянством? Если Долли Облонская плачет от поведения Стивы? Да мало ли на свете таких вот «если»? Но, чёрт возьми – как хорошо в деревне летом!»
Чуть меньше, чем через месяц у Левина завелось два  котёнка.  Породы «ангорской» и «сибирской».  Ангорского котика для брата Николая, сибирского себе. Теперь в углу его кабинета подле гимнастических гирь стояла плошка с молоком. Для кошачьих забав с подлокотника  кресла, в котором обыкновенно читал Левин, спускался длинный витой снурок с шёлковым бантиком на конце. Также на полу для резвых игр котяток лежала золочёная пуговица, которую Левин срезал с дворянского мундира, в котором некогда с таким рвением он ездил на заседания в земство. Пуговица эта немало раздражала старую няню Левина. Агафья Михайловна новое увлечение  Константина Дмитрича не разделяла, не испытывая при виде котиков на умиления,  ни радости.
-Одна только грязь и порча, - ворчала она, будучи не в состоянии  понять объяснений Левина относительно причин, заставивших его привезти от ветеринара кошек.
-Как же, няня? Они же, как дети!
-То-то и оно, батюшка, что не дети, а бессловесные бесполезные твари.
-Ну полно, полно…
Чтобы избавить себя от бесплодных раздумий и пустых мечтаний о счастье, Константин Дмитрич придумал  и смастерил  «механизм-напоминание».  Этот хитрый механизм представлял собой  прилаженный к двери в кабинет молоточек, приводимый в движение посредством специального блока и прикреплённой к педали проволоки.
После Гриневского Левин стал читать «Секреты эмпатии» Вульфсона. Покончив с очередной главой, он представлял, как очень скоро подружится с крестьянами, что позволит ему  быстро и без ненужных споров нанимать их на необходимые в хозяйстве работы. Также они престанут портить инвентарь, рубить его лес, воровать зерно и пускать свою скотину на его посевы. А зимой, когда он провезёт брата Николая в Швейцарские горы, в самую лучшую туберкулёзную лечебницу,  крестьяне не будут рубить его лес. В санатории  Левин обязательно познакомится с  красивой и умной…
Когда проекты уволили Константина Дмитриевич в сладкие  в сладкие грёзы о женитьбе, он давил на устроенную подле ножки стола планку и слушал, как кто-то стучит ему в дверь:
Тук-тук… Тук-тук… Просыпайся. Тук-тук…
Спящие на диване котики вздрагивали от звуков, а Левин, улыбнувшись придумке, прекращал мечтать и вновь отдавался чтению.
Когда же воздух и сами страницы становились красными, он закрывал книгу, глотал остывший чай и шёл в «холодную» кладовую за молоком. Пополнив им плошку, он накидывал куртку, надевал шляпу и отправлялся в поле…


22.05