День 2. Турбулентность и ведомственная гостиница

В половине седьмого утра транзитный аэропорт Самары встретил москвичей суровым гулом региональной авиации. Их прямой рейс из Шереметьево благополучно приземлился здесь час назад, но впереди маячил главный логистический кошмар — стыковка с ведомственным спецбортом до Энска. — Нам туда, — Аглая уверенно повернула налево, увлекая Кешу за собой к неприметной пластиковой двери в самом конце терминала, над которой красовалась фанерная табличка: «Зал официальных делегаций и спецтранзита ПромМонтажа».
Внутри Кеша пережил культурно-эстетический шок. Вместо привычного привокзального натюрморта, состоящего из сизого дыма, липких столов и тетрапаков с соком, его встретили бесшумные ковры, приглушенный джаз и, самое главное — длинный, ломящийся от изобилия шведский стол.
— Аглая, — Кеша испуганно схватил её за локоть и зашептал на ухо: — Мы не туда зашли. Это для топ-менеджеров нефтегазового сектора. У меня суточных триста рублей, нас арестуют прямо у стойки с десертами.
— Иннокентий, расслабь сфинктер науки, — меланхолично отозвалась Аглая, элегантно опускаясь в глубокое кожаное кресло. — Всё включено в стоимость моего билета. Иди вон, возьми себе кофе. Нормального, из кофемашины, а не той коричневой жижи, которую твоя Элеонора Витальевна варит в алюминиевом чайнике.
Кеша на негнущихся ногах подошел к фуршетной линии. Разум ученого отказывался принимать концепцию «бесплатной еды». Когда он понял, что за румяные, сочащиеся маслом круассаны действительно не нужно прикладывать карту, в нем проснулся первобытный инстинкт командировочного, закаленного дефицитом и планами пятилеток. Затравленно оглядевшись, Кеша вытащил из кармана пиджака плотную бумажную салфетку и принялся виртуозно, с точностью хирурга, упаковывать в нее три самых крупных круассана.
— Для оптимизации расходов… — бормотал он себе под нос. — Три круассана в Энске — это сэкономленные девятьсот рублей из личного бюджета...
Хлесткий, но аккуратный удар Аглаи по рукам прервал этот акт экономической контрабанды. Салфетка выпала, круассаны покатились по столу.
— Иннокентий, прекрати позорить меня и мировую физику, — прошипела Аглая, материализовавшись за его спиной. — Если ты сейчас же не спрячешь свой хватательный рефлекс, я заставлю тебя съесть эту салфетку. Ешь здесь, ртом, сколько влезет. В запас не брать. Мы не в блокаде.
— Ты не понимаешь рыночной конъюнктуры Энска! — оскорбленно прошептал Кеша, но покорно потянулся за чашкой эспрессо.
Настоящий приступ паранойи настиг Иннокентия тридцать минут спустя на зоне предполетного досмотра. Когда его серый пиджак, внутри которого (как он думал) невидимыми лучами светились пятнадцать бланков строгой отчетности, поехал по ленте интроскопа, Кеша замер. Рамка металлоискателя, отреагировав на его массивную советскую пряжку ремня, издала пронзительный писк.
— Мужчина, вернитесь, снимите ремень, — устало произнесла сотрудница безопасности.
Кеша побелел. Ему мгновенно вспомнился Семен Андреевич из Первого отдела. «Они могут быть завербованы…» В воображении Кеши сотрудница аэропорта тут же превратилась в суперагента МИ-6 под кодовым именем «Леди Магнит», чья единственная цель — задержать его, пока напарник вскрывает чемодан Аглаи, чтобы выкрасть бланки с водяными знаками академика Курчатова.
— Это провокация! — громко заявил Кеша, прижимая руки к поясу, будто защищал последнюю цитадель государственности. — Ремень выполнен из немагнитного сплава латуни по ГОСТу 1974 года! Вы не имеете права подвергать меня избыточному электромагнитному излучению с целью дезориентации! Аглая, держи чемодан! Они целят в Курчатова!
Очередь за спиной Кеши уважительно притихла. Аглая медленно закрыла глаза ладонью, мысленно просчитывая стоимость услуг хорошего адвоката по делам о принудительной госпитализации.
— Девушка, извините, у него просто аэрофобия в стадии маниакального психоза, — Аглая решительно шагнула вперед, мертвой хваткой взяла Кешу за шиворот и буквально протащила его сквозь рамку, попутно расстегивая его злосчастный ремень одной рукой. — Снимай штаны, Ньютон недоделанный, пока нас в КПЗ не оформили.
Через десять минут, кое-как вернув себе человеческий облик и ремень, Кеша уже сидел на узком алюминиевом откидном сиденье внутри легендарного Ан-2, намертво пристегнувшись брезентовым ремнем безопасности. Аглая, брезгливо постелив на сомнительную обшивку свой шарф, с наслаждением открыла свежий глянец, игнорируя тот факт, что пилот Серега только что молча забросил в хвост самолета три мешка с почтой и канистру карбюраторного масла. Кеша от предложенного Серегой термоса с чаем отказался, мотивируя это тем, что лишняя жидкость увеличивает массу тела при экстренной эвакуации. Вместо этого он углубился в изучение трафаретной надписи на борту «При аварии рубить здесь» с помощью логарифмической линейки.
— Аглая, посмотри на этот бред, — через пятнадцать минут полета нарушил молчание Кеша, тыча пальцем в картинку, где улыбающийся человечек спокойно съезжает по надувному трапу в бушующий океан. — Графическое изображение вектора ускорения свободного падения полностью игнорирует сопротивление воздуха! При угле наклона трапа в сорок пять градусов этот пассажир на третьей секунде разовьет скорость, достаточную для компрессионного перелома позвоночника! Это не инструкция, это путеводитель на тот свет!
— Иннокентий, читай молча, — не поворачивая головы, попросила Аглая. — Или закрой глаза и представь, что ты — фазовый ротор. Безмолвный и неподвижный.
Но покой длился недолго. На полпути к Энску, где-то над бескрайними самарскими степями, ведомственный «кукурузник» ощутимо тряхнуло. Пилот Серега просто обернулся в кабине и зычно крикнул сквозь рев мотора: «Держись, столичные, сейчас в термик войдем, поболтает малек!». Ан-2, сделанный из перкаля и энской надежности, ухнул вниз на добрых пять метров, жалобно затрещав всеми своими расчалками. Аглая даже не шелохнулась, лишь сильнее вцепилась тонкими пальцами в свой журнал. Кеша же мгновенно впился в алюминиевые трубчатые каркасы соседа с такой силой, что его костяшки пальцев приобрели цвет больничного кафеля. Глаза его расширились, а губы начали судорожно шевелиться.
— О великий закон Бернулли… — зашептал Кеша вслух, зажмурившись. — Да пребывает давление в потоке обратно пропорциональным скорости его движения… Сохрани ламинарность нашего течения, упаси от завихрений и пограничных слоев Рэлея… Да выдержит лонжерон крыла нагрузку в два с половиной Жэ… Кинетическая энергия, перейди в потенциальную, аминь…
— Иннокентий, — Аглая повернулась к нему, с искренним восхищением созерцая этот приступ научной религиозности. — Ты сейчас молишься физическим формулам?
— Я аппелирую к фундаментальным константам Вселенной! — не открывая глаз, прокричал Кеша, когда самолет снова качнуло. — Если Бернулли нас подведет, нас не спасет даже Курчатов на твоих бланках! Аглая, если мы упадем, скажи Тамаре Степановне, что триста рублей суточных — это была... была статистическая погрешность!
Аглая вздохнула, сделала глоток шампанского и похлопала Кешу по побелевшей руке. Впереди был Энск, и она начинала подозревать, что турбулентность в воздухе — это были еще цветочки по сравнению с тем хаосом, который ждал их на земле.
Энск встретил столичных гостей плотным, осязаемым воздухом, в котором отчетливо читались нотки мазута, цветущей черемухи и легкой безысходности. Ведомственный аэродром «Энск-Заводской» встретил столичных гостей грунтовой полосой, плотным запахом мазута и легкой безысходности. Роль аэровокзала здесь выполнял приземистый деревянный барак, на крыше которого красовалась покосившаяся фанерная вывеска. В результате многолетней борьбы с силами природы она теперь гласила просто: «АЭРО... ОР...». Остальные буквы, судя по всему, ушли на ремонт забора тринадцатого цеха.
Иннокентий, бережно прижимая к груди свой рюкзак (в котором, слава богу, больше не шуршали бланки, надежно запертые в чемодане Аглаи), сошел по трапу и полной грудью вдохнул этот коктейль.
— Ламинарный поток! — восторженно провозгласил он. — Аглая, ты чувствуешь? Здесь плотность воздуха на три процента выше, чем в Москве! Идеальные условия для работы роторов!
Аглая, стоявшая рядом на раздолбанном асфальте перрона, чувства юмора Вселенной не оценила. Ветер безжалостно трепал её идеальную укладку, а белоснежные подошвы футуристических кроссовок мгновенно покрылись аутентичной энской пылью. Она молча достала айфон, решительно открыла приложение такси и замерла. Вкладка «Бизнес» отсутствовала как класс. Раздел «Комфорт плюс» светился серым и при попытке нажатия выдавал меланхоличную системную плашку: «В вашем регионе данный тариф появится примерно никогда. Попробуйте стать скромнее или вызовите "Эконом"».
— Восхитительный цифровой детокс, — процедила Аглая сквозь зубы, нажимая на единственную доступную кнопку. — Иннокентий, если к нам приедет то, о чем я думаю, ты поедешь на крыше вместе со своими роторами.
Через семь минут к зоне прилета, яростно скрипя тормозными колодками, подкатила каноничная «Лада Жигули» одиннадцатой модели. Машина имела загадочный цвет «мурена», переживший три кузовных ремонта в условиях гаражного кооператива, и была настолько занижена, будто в её багажнике перевозили уран. Из открытого окна доносился хриплый голос Михаила Круга, а на зеркале заднего вида, совершая сложные затухающие колебания, покачивались массивные деревянные четки размером с грецкий орех.
Водитель, мужчина неопределенного возраста в кепке-восьмиклинке и олимпийке «Bosco», лихо выскочил наружу.
— Куда едем, командировочные? — бодро спросил он, окинув Аглаю оценивающим взглядом, задерживаясь на её чемодане из поликарбоната. — О, чемоданчик заморский. В багажник не лезет, там у меня это... запаска и пару мешков «синеглазки» от тещи. Давай его в салон, на колени бросите!
Контраст между мирами достиг своего апогея, когда Аглая попыталась сесть на заднее сиденье. Её дизайнерский дорожный костюм цвета «пыльная роза» вошел в прямое противоречие с интерьером автомобиля. Задний диван был заботливо накрыт старым ковром с изображением оленей, у одного из которых не хватало глаза из-за прожженной сигаретой дыры. Правая нога Аглаи уперлась в торчащую из пола неопознанную железную трубу, а левая — в пластиковое ведро с надписью «Шпатлевка».
— Мужчина, — ледяным тоном произнесла Аглая, пытаясь сложить свои длинные ноги в позу эмбриона так, чтобы не коснуться подозрительного масляного пятна на двери. — Скажите, а концепция эргономики пространства в этом транспортном средстве в принципе рассматривалась?
— А как же! — искренне удивился таксист, врубая первую передачу с таким звуком, будто раскалывал грецкий орех топором. — Вон, глянь, «елочка» висит свежая! «Новая машина» пахнет!
Кеша, сидевший на переднем пассажирском сиденье (которое прикрутили к кузову, кажется, строительными саморезами), зажмурился от удовольствия. Салон Жигулей пах ядреной смесью чистого девяносто второго бензина, советского автола и той самой картонной «Елочки» с ароматом «Лесная свежесть», которая по факту пахла стиральным порошком «Лотос». Этот запах мгновенно перенес его в 1996 год, когда папа вез его на дачу со сломанным культиватором.
— Это потрясающе! — Кеша с нежностью погладил потрескавшуюся пластиковую панель. — Никакой лишней электроники! Прямая механическая связь между водителем и дорожным полотном! Аглая, ты понимаешь, что карбюраторная система подачи топлива — это вершина прикладной термодинамики? Здесь нет этих ваших катализаторов, дуgroups... дуgroupирующих динамику! Чистая энергия сгорания углеводородов!
— Иннокентий, закрой рот, — раздался с заднего сиденья приглушенный голос Аглаи, которая в этот момент пыталась увернуться от летящих ей в лицо деревянных четок при очередном резком повороте. — Чистая энергия твоих углеводородов сейчас окончательно уничтожит мои нервные клетки. Мужчина, помедленнее на поворотах! У меня в чемодане государственная тайна, если она детонирует от вашей подвески, нас всех накроет!
— Не боись, красавица! — таксист весело подмигнул Кеше. — Машина зверь, подвеска перебранная, до «Зари НИИ» долетим с ветерком! Там у вас, кстати, асфальт в прошлом году клали. Половину даже довезли!
Машина с ревом и подпрыгиванием на каждой выбоине понеслась по улицам Энска, унося Кешу в мир его счастливого технического детства, а Аглаю — в пучину экзистенциального шока, где ведомственная гостиница уже готовила им свой главный бюрократический сюрприз.
Ведомственная гостиница «Заря НИИ» являла собой триумф сурового архитектурного минимализма. Это был безупречный, серый куб из силикатного кирпича, который, казалось, не построили, а вырубили в скале топором прямо посреди унылого энского пустыря. Изнутри здание пахло так, как пахнут все оплоты бюджетного гостеприимства: концентрированной белизной, влажными полотенцами, которые никогда не высохнут, и необъяснимым ароматом тушеной капусты, струящимся из подвала с 1984 года.
За стойкой ресепшена, огороженной толстым стеклом с маленьким круглым окошком на уровне пупка, восседала Клавдия Петровна. Это была женщина-монолит. На её голове возвышался канонический, монументальный начес, выкрашенный в глубокий, драматический цвет «спелая баклажанофилия». На Клавдии Петровне был синий сатиновый халат поверх теплой кофты, а взгляд её выражал глубокое, выстраданное годами презрение ко всем, кто посмел нарушить её покой фактом своего существования.
Иннокентий, робко подойдя к окошку, протянул паспорт и мятый листок.
— Здравствуйте... Я Иннокентий из Москвы. На сопряжение роторов. Вот моё командировочное удостоверение.
Клавдия Петровна медленно, с достоинством пожилой львицы, надела очки в роговой оправе, взяла бумагу двумя пальцами и начала читать её вслух, шевеля губами. Процесс шел гладко, пока её взгляд, скользнув мимо Кеши, не уперся в Аглаю.
Аглая в этот момент изящно опиралась на ручку своего поликарбонатного чемодана, лениво рассматривая отклеивающийся в углу линолеум, и выглядела как супермодель, случайно депортированная на другую планету.
В глазах Клавдии Петровны мгновенно вспыхнул опасный огонь когнитивного диссонанса. Она перевела взгляд с Аглаи на командировочный лист, затем обратно, и так три раза. Мощный начес цвета баклажана угрожающе качнулся.
— Это еще что за явление? — грозно спросила она, тыча пальцем с перламутровым лаком в сторону Аглаи.
— Это Аглая, — вежливо пояснил Кеша. — Она со мной.
— В смысле «со мной»? — Клавдия Петровна выпрямилась, отчего её синий халат зловеще захрустел. — Молодой человек, вы мне тут бросьте эти столичные штучки! Вдвоем нельзя! У вас в направлении от НИИ четко написано: прислать сотрудника в количестве «один штук». В ко-ли-че-стве один! Про женщин тут ни слова! И вообще, вы не расписаны, у нас тут ведомственный объект, а не дом терпимости! Посторонним на территории находиться категорически запрещено после двадцати одного ноль-ноль!
Аглая, у которой от слова «штук» и упоминания сомнительных заведений брови взлетели к самой челке, шагнула вперед. Она привычно включила режим «столичный топ-менеджер, готовый уничтожить карьеру любого мелкого чиновника», достала золотую карту и приготовилась разнести этот силикатный куб до основания.
— Послушайте, Клавдия... как вас там, — ледяным тоном начала Аглая, постукивая ногтем по стеклу. — Я плачу за люкс. Прямо сейчас. Наличными, безналичным расчетом, золотыми слитками — мне все равно. Оформляйте второе место, выдавайте ключи, и давайте закончим этот цирк. Моё время стоит дороже, чем вся ваша...
Она не успела договорить. Клавдия Петровна посмотрела на золотую карточку как на грязную листовку, набрала в легкие побольше воздуха с запахом хлорки и приготовилась издать такой бюрократический ультразвук, после которого их вышвырнули бы на улицу вместе с чемоданами без права апелляции. Аглая с удивлением обнаружила, что её магия больших денег и жесткого менеджмента здесь наткнулась на железобетонную стену абсолютного, бескорыстного пофигизма. Натиск и агрессия тут вызывали лишь глухую, монолитную ярость.
Поняв, что ситуация пахнет ночевкой на вокзале, Кеша панически замахал руками и буквально отодвинул Аглаю плечом от окошка.
— Аглая, молчи! Пожалуйста! — взмолился он, а затем повернулся к Клавдии Петровне, мгновенно переходя на единственный язык, который мог спасти их в этой цитадели инструкций, — на сухой, монотонный язык советских ГОСТов и ведомственных регламентов.
Кеша глубоко вздохнул, мысленно перекрестился портретом академика Капицы и втиснулся лицом в круглое окошко ресепшена. Аглая, всё ещё сжимавшая в руке бесполезную в этих широтах карту Gold, с искренним ужасом и любопытством приготовилась созерцать гибель своего мужчины под обломками баклажанового начеса.
— Клавдия Петровна! — проникновенно, с легкой трагической хрипотцой начал Кеша. — Вы абсолютно правы. С точки зрения циркуляра Миннауки от восемьдесят шестого года, гражданин в количестве «один штук» — это я. Но обратите внимание на пункт четыре технического задания!
С этими словами Кеша с ловкостью фокусника выдернул из кармана сложенную вчетверо спецификацию к фазовым роторам, испещренную печатями, и прижал её к стеклу.
— Сопряжение фазовых роторов — процесс высокочастотный и нестабильный. Согласно ГОСТу, приборы такого класса требуют непрерывного демпфирования. Аглая… то есть, данный объект, — Кеша выразительно ткнул пальцем в сторону застывшей Аглаи, — является моим неотделимым сопутствующим оборудованием! Это биологический амортизатор высокоточных колебаний, необходимый для гашения паразитных вибраций в цеху! Без неё у меня вся фаза поплывет, Клавдия Петровна! Роторы пойдут вразнос, пострадает госприемка! Вы понимаете, что это срыв оборонного заказа?
Клавдия Петровна замерла. Её мощная грудь под синим сатином вздымалась, как тектоническая плита, но в глазах зажглись первые признаки системного сбоя. Логика Кеши была безупречна: он не просил заселить женщину. Он требовал разместить спецтехнику. А против спецтехники у Клавдии Петровны инструкций не было.
— Оборудование, говоришь? — подозрительно прищурилась она, разглядывая аглаины кроссовки. — А чего оно в белых штанах и духами на весь вестибюль воняет? Кабеля где? Где заземление?
— Модифицированная столичная модель! — без запинки соврал Кеша, чувствуя, как по спине катится холодный пот. — Встроенный контур заземления через подошву из вспененного полиуретана. Полностью автономный блок управления. Не требует подключения к сети, питается… исключительно сложными углеводами.
Аглая издала тихий горловой звук, средний между кашлем и рычанием раненой пантеры, но благоразумно промолчала, решив, что убьет Кешу позже, в условиях конфиденциальности.
Клавдия Петровна тяжело вздохнула, выдвинула ящик стола и извлекла оттуда доисторический черный дисковый телефон. Слюнявя палец, она набрала двухзначный номер.
— Михалыч? Привет. Тут из Москвы приехали роторы сопрягать. Ага, один штук по накладной. Но с ним приблуда. Говорит, сопутствующее оборудование для гашения... этих, как их... вибраций. Выглядит как девка из телевизора, только злая. В какую ведомость её пихать?.. Какая амортизация, Михалыч, у меня люкс простаивает! Ладно, пиши под мою ответственность.
Она с грохотом опустила трубку и вытащила огромную амбарную книгу в дерматиновом переплете, на которой синей ручкой было выведено: «Учет проживающих и материальных ценностей».
— Ладно, ученый, оформлю твою запчасть, — проворчала Клавдия Петровна, скрипя перьевой ручкой по пожелтевшей бумаге. — Но учти, если твое «оборудование» ночью начнет вибрировать и разбудит командированных из ВНИИ ПромМонтаж в соседнем номере — выселю обоих на мороз. Записываю: «Научный груз в мягкой упаковке. Инвентарный номер отсутствует. Габариты — нестандартные». С тебя, парень, доплата за хранение груза — полторы тысячи в кассу. Наличными. Без чека, система зависла.
Аглая молча, одними кончиками пальцев, отсчитала три пятисотенные купюры и подтолкнула их в окошко. Клавдия Петровна ловко слизнула деньги со стойки и с каноническим стуком выставила на деревянную поверхность огромный, весом в полкилограмма, брелок. Он представлял собой выточенное из цельного куска дуба яйцо, на котором выжигателем было криво выведено: «312».
— Третий этаж, направо. Белье на кроватях, полотенца не воровать, мы их по номерам считаем. Кипяток в титане в конце коридора. И чтоб твой груз, — она строго посмотрела на Аглаю, — после девяти вечера по коридорам не шастал и инженеров с толку не сбивал. Идите.
Аглая аккуратно, двумя пальцами, как дохлую мышь, подняла дубовый брелок и опустила его в свою сумочку Chanel, где он мгновенно занял всё свободное пространство, потеснив помаду Tom Ford.
— Иннокентий, — тихо, но отчетливо произнес «научный груз в мягкой упаковке», поворачиваясь к Кеше. — Если в номере 312 не окажется горячей воды, я лично сопрягу твои фазовые роторы с твоим же контуром заземления. Пошли, изобретатель.

Дверь номера № 312 поддалась только после того, как Кеша навалился на нее всем своим весом, а Аглая провернула в замочной скважине дубовое яйцо-брелок, верой и правдой служившее гостиничным ключом.
Перед ними предстал номер категории «Люкс-Ветеран». Понятие «люкс» здесь трактовалось весьма специфически и, судя по всему, заключалось в наличии индивидуального трехногого умывальника в углу и трехслойных бумажных обоев в блеклый, пораженный экзистенциальной тоской сиреневый цветочек. На тумбочке, покрытой аутентичной вязаной салфеткой, дремал пузатый кинескопный телевизор «Рекорд», чей полированный деревянный корпус помнил еще трансляцию похорон Брежнева. Но главный сюрприз архитектурной мысли ВНИИ ПромМонтаж ждал их впереди.
В комнате действительно было две кровати. Железные. С благородными, глубоко провисающими панцирными сетками, готовыми принять форму любого человеческого тела и зафиксировать его в позе эмбриона до самого утра.
— Иннокентий, — Аглая остановилась посреди комнаты, не снимая солнцезащитных очков, словно они могли защитить её психику от этого зрелища. — Объясни мне, как дипломированный специалист, этот топографический феномен. Почему они стоят так далеко друг от друга? Между ними можно припарковать ту самую одиннадцатую «Ладу» твоего друга-таксиста.
Кеша подошел ближе и заглянул под кровать. Очки его удивленно блеснули.
— Потрясающе! — выдохнул он. — Смотри, Аглая! Ножки каркаса намертво вмонтированы в пол с помощью анкерных болтов сорокового радиуса и залиты бетоном класса Б25!
— Зачем?! — в голосе Аглаи послышались первые нотки истерики.
— Согласно СНиП от 1971 года и суровым нормам ведомственной пожарной безопасности, — авторитетно заявил Кеша, поднимая палец. — В случае внезапного возгорания между спальными местами сотрудников должен оставаться эвакуационный коридор не менее ста восьмидесяти сантиметров. Ну и, конечно, нельзя сбрасывать со счетов советскую общественную мораль. Клавдия Петровна же ясно сказала: объект ведомственный. Длина каньона целомудрия — ровно два метра. Никаких случайных флуктуаций и незапланированных сближений личного состава.
Аглая решительно подошла к правой кровати, ухватилась за спинку и изо всех сил дернула её на себя. Сетка жалобно и оглушительно взвизгнула, но конструкция даже не шелохнулась. Советский оборонный бетон держал оборону намертво.
— Нельзя, Аглая, прекрати! — испуганно зашептал Кеша, хватая её за руки. — Если мы сорвем болты, это пойдет по статье «Умышленная порча государственного имущества в особо крупных размерах». Нас Клавдия Петровна из города не выпустит, пока мы этот пол заново не заасфальтируем! Нам не хватит твоей золотой карты, там весь фундамент менять придется!
Аглая тяжело вздохнула, признавая поражение, и швырнула свою сумочку на колючее шерстяное покрывало, которое на ощупь напоминало наждачную бумагу крупной зернистости.
— Ладно. Будем считать, что мы на полярной станции. Или в штрафном изоляторе для особо опасных физиков, — она устало села на кровать, которая мгновенно просела до самого пола, издав утробный железный стон.
Кеша тем временем с величайшей осторожностью извлек из её чемодана хрустящий пакет на зип-локе. Торжественным, почти сакральным жестом он водрузил пятнадцать бланков строгой отчетности на тумбочку строго посередине между двумя кроватями.
— Вот, — удовлетворенно сказал он. — Это будет наша демилитаризованная зона. Курчатов охраняет наш сон.
Ближе к полуночи Энск окончательно погрузился в глухую провинциальную тьму. Из раскрытого окна доносился далекий лай бродячих собак и мерный, убаюкивающий гул вентиляционных шахт завода «ЭлектроТяжМаразм». Из умывальника в углу с математической точностью — раз в 4,2 секунды — падала тяжелая капля, разбиваясь о ржавое дно с гулким эхом.
Кеша лежал на своей половине каньона, укрытый колючим одеялом до самого подбородка, и чувствовал себя абсолютно защищенным государственной системой стандартизации.
— Аглая? — негромко позвал он через двухметровый провал.
— Что, научный груз в мягкой упаковке? — отозвалась из темноты Аглая. Её голос звучал глухо — она пыталась соорудить из своего мягкого худи подобие подушки, чтобы не соприкасаться лицом с местной наволочкой, пахнущей хлоркой победы.
— А в самолете... когда была турбулентность... ты правда испугалась?
— Я испугалась, Иннокентий, что если мы начнем падать, ты вместо спасательного жилета нацепишь на голову свой зип-лок с Курчатовым и будешь цитировать закон Паскаля до самого столкновения с землей.
— Ньютона, — мягко поправил Кеша. — В данном случае динамику падения описывает второй закон Ньютона. Паскаль — это про гидростатику...
— Спи, Ньютон, — вздохнула Аглая. — Завтра в восемь утра твой «ЭлектроТяжМаразм». И если твой ротор не сопряжется с первого раза, я лично прикручу тебя анкерными болтами к Клавдии Петровне.
Кеша улыбнулся, повернулся на бок — сетка под ним отозвалась затяжным, басовитым скрипом — и закрыл глаза. Вторник подошел к концу. Они выжили в плацкарте авиакомпании, победили Клавдию Петровну и закрепились на ведомственной территории. Впереди была среда и непосредственный контакт с производственным хаосом Энска.

День 3. Филиал Ада на выезде http://proza.ru/2026/05/27/1080