Праздник

В широком зеркале реки отражались спешащие на север облака. Только что рассвело, но солнце ещё не скоро поднимется из-за соснового бора, стоящего высокой стеной сразу за задней стеной моего домика, на краю высокого берега. А за рекой отблески его лучей уже искрились в многочисленных озёрах. Между озёрами поднималось несколько столбов дыма. После плотного завтрака хорошо и покойно было сидеть в тишине веранды, отхлёбывая из кружки крепкий чай, слушая проснувшийся от долгой спячки лес. Лес спросонья невнятно шептал и сопел, роняя старые иголки и капая в мох свежим соком. Я ждал Диму.
Дима был в селе случайным человеком. Городским — до последнего закоулка сознания. После окончания десятилетки, на пару с отцом, занимался он гравировкой различных дат на отполированных каменных плитах. Это которые — могильные. С образованием больше не заладилось: женился на однокласснице, она родила ему девочку. Видимо, заела житуха городская: продали квартиру и переехали к нам в село. Купили дом с пристройками, завели козу, жена пошла работать в школу учителем, а Дима болтался на лодке по реке в поисках рыбы и целыми днями избивал боксёрскую грушу в сарае, чем изрядно пугал кошек и старушек-соседок. Не пил и не курил, изумляя и вызывая неподдельное отторжение у мужского населения села. Парнем он был высоким, рукастым, здраво рассуждал, внимательно всех выслушивал со спокойным лицом, я бы даже сказал — безэмоциональным. Профессиональная деформация как образец.
Из моего охотничьего хозяйства каждую весну увольнялся егерь Валера. Отправлялся в летнее турне по соседним деревням, выступая в качестве плотника. Где баньку срубить, кому-то крышу перекрыть... Ну я и предложил Диме попробовать себя в качестве егеря на охотничьей базе. Я надеялся, что отсутствие опыта в охоте он сможет заменить знаниями в рыбалке. Дима согласился, но с условием сперва попробовать.
Завтра с рассветом открывалась весенняя охота на водоплавающую дичь, в нашем случае — диких селезней. Этот процесс мне и следовало контролировать, а Дима был необходим как помощник. Одному никак нельзя. Так уж получилось, что закреплённые за мной угодья разрезала большая река, которая очень сильно затрудняла этот контроль. Зачем так было делать? Нет, я понимаю, что в давние, почти былинные времена колхоз имел приличное стадо и ему на пропитание необходимы были запасы сена, которые и произрастали в изрядном количестве и отменном качестве на левобережье, в пойменных заливных лугах. Вот и присоединили заливные луга к нашему району, но сейчас на всё село осталось с десяток коров и никто не косит сена за рекой. Ну верните границы района и угодий по реке. В общем, неудобно, а что делать?
Дима появился на лесной дороге, петлявшей между сосновых стволов, с огромным туристическим рюкзаком на плечах. Двигался он равномерной походкой, чуть наклонившись вперёд и слегка покачиваясь при ходьбе, отрабатывая немного руками. Было понятно, что ходить новый егерь умел и любил. От его дома и до базы было порядка трёх километров по лесному просёлку. Дима остановился у высокой веранды, где я чаёвничал, махнул рукой в знак приветствия, дыхание ровное, ни капельки пота на лбу: выносливый парень.
— Дим, привет. Скидывай рюкзачок и пристраивай его в «буханку». Потом поднимайся ко мне. Чаю попьём. Время до парома ещё есть.
Дима открыл заднюю дверь уазика, уложил рюкзак и попытался аккуратно закрыть её обратно. После нескольких нежных и неудачных попыток ему всё же пришлось с силой хлопнуть расхлябанной дверью, чтобы замок сработал. Поднялся по ступенькам на веранду и протянул длинную узкую ладонь. Рукопожатие было даже для меня чересчур жёстким. Видимо, обработка камня требует немалых физических усилий.
— Присаживайся. Я тебе уже налил. Как себе. Только без сахара. Надо было всё-таки за тобой заехать. Силы беречь надо, нам с тобой ещё три дня по лугам мотаться.
«Не стоит, — Дима отхлебнул из кружки и удовлетворённо кивнул, — Я всё равно по утрам пять километров пробегаю. Привык».
— В здоровом теле, этот, как его, здоровый дух. Это правильно. Смотри на ту сторону, на луга. Нам туда. Что видишь?
Дима отхлебнул из кружки, оглядел противоположную сторону реки, пожал плечами: «А что я там должен увидеть? Далеко ведь. Костры».
— Это, Дима, не костры. Это пожары. Видишь, как дым стелется? Значит, там ещё и сильный ветер. А ещё это говорит о том, что там уже полно людей.
Над рекой прокатился глухой звук от пары выстрелов.
— О, уже и пальба пошла.
— Так это что? Люди спецом поджигают? Зачем? А выстрелы? Открытие ведь только завтра.
— Не думаю, что специально. Приехали с утра, встали лагерем. Чайку там или выпить-закусить. Как без костра, а тут трава сухая и ветер порывами. Ну и полыхнуло. А вот выстрелы — это непорядок. За этим мы туда и едем. Так, ты тёплые вещи взял?
— Зимний комбинезон и бельё с начёсом.
— А запасное?
— Я на опыте. Зимой в палатке ночевал.
— Зачем?
— Хотел проверить себя, смогу ли на снегу переночевать.
— Испытатель, значит. Ну-ну. Сапог я у тебя не вижу.
Дима растерянно развёл руками: «А зачем? Сухо ведь, и прогноз не обещает».
— А если надо протоку перейти или машину из болота толкать? Какой размер?
— Сорок пятый.
Я пошарил в кладовке и достал вейдерсы — очень удобные непромокаемые неопреновые штаны с сапогами: «На вот, держи на размер больше. Будем считать, что это служебная одежда. Иди садись в «буханку», а я сторожу Василию последние указания дам. К вечеру в домики гости приедут, чтобы встретил и разместил».
Уазик у меня только с виду неказистым: помятый, немного прихваченный в арках ржой, но ходовка и мотор надёжные, на крыше — вместительный багажник, на который можно было забраться с помощью лестницы, крепко прикрученной к задней части. Новая грязевая резина поставлена к сезону, спереди лебёдка, сверху в багажнике дополнительная запаска, реечный домкрат, ручная лебёдка на всякий случай и пара лопат. Заправлен и загружен всем необходимым.
У паромной переправы ожидало несколько десятков автомобилей. Водители волнительно ходили по берегу, роняя окурки себе под ноги. Мест на подходящем к берегу пароме явно не хватало на всех. Паром причалил, натужно подработал мотором, выгребая спущенным слипом прибрежную гальку. Капитан хлопнул дверью в рубке и сбежал на берег. Призывно помахал руками. Обходя сбоку очередь из автомобилей и непрерывно сигналя, на паром лихо закатился маленький грузовичок с ёмкостью в кузовке. Капитан сложил ладони рупором и зычно выкрикнул: «Ждём. Заправка».
Оглянулся на грузовичок: там суетились водитель и помощник капитана, растягивая толстые шланги. Махнул на них рукой и, доставая на ходу сигарету, подошёл к нам.
«Привет, Саныч. Давай покурим, а то на борту сейчас нельзя, — капитан тяжело вздохнул, покрутил колёсико зажигалки, похлопал себя по карманам, сплюнул и спросил, — у тебя огонь есть?»
Я протянул коробок спичек: «Ты чего, Николай, такой загнанный? Какой рейс за сегодня?» Николай прикурил и вернул коробок.
— Третий. Ещё затемно начал. Несколько машин здесь ночевали. Уазик у тебя приметный, издаля видать.
— Это хорошо, что приметный. Мне подкрадываться ни к чему.
— А я думал, ты попозже поедешь, что там делать? Открытие ведь завтра. — Именно сегодня и пораньше. Надо всех объехать, пока при памяти, лицом поторговать, чтобы понимание было: за вами, идиотами, следят. Завтра они уже таких делов наворотят, что и не разгребёшь.
— Это точно. Делов будет.
— Николай, ты лучше мне скажи, что с водой. Что слышно?
— А что слышно. Херово всё. Я с утра корешу звонил, он на ГЭС дежурит: все затворы со вчерась подняты, полный водосброс идёт, водохранилище под завязку. Ну и предупреждения вторую неделю об алтайском паводке идут. Думаю, к вечеру вода до нас дойдёт. Ты поглядывай, как бы не остаться на лугах.
— Это само собой. Сторожиться будем.
— Ты это, давай заезжай, пока охотнички не рванули.
— Не, ты лучше меня самым последним загони. Оставь место.
— Ага. Понял. Я маякну.
Николай выкинул окурок и побежал на паром. Там уже скручивали шланги. Водители расселись по кабинам и нервно подгазовывали. Дима заёрзал на соседнем сиденье: «А почему нам надо именно последним заехать?»
— Чтобы первыми съехать. Там сейчас такое ралли начнётся. Увидишь.
— Ещё вопрос. Почему именно за рекой надо контролировать, а здесь?
— Ты бывал на той стороне? Ну вот, видел, сколько там озерин? Тысячи. Там птица и скапливается. Ну и пролёт опять же. А на нашей стороне бор, в ём озёр нет. Пару прудов и речек. Ну на покосах лывы и то поди уже высохли. Сушь такая стоит. Там инспектор со своими егерями справится. А на реке Яков Михайлович, ты его уже видал, командоват. К нему вчера три катера с городу пришло. Опергруппа. Будут по реке шерстить. Ну а мы, стало быть, на левом берегу.
Капитан бегал по парому, орал на водителей, махал руками, равномерно и ёмко распределяя автомобили по площади баржи. После натянул через въезд цепочку и махнул рукой. Я развернул автомобиль и задом заехал в оставленное место. Открыть двери не представлялось никакой возможности.
Паром коротко гуднул и отошёл от пологого берега. Первый паводок, так сказать, местный, уже прошёл. Вода в реке приподнялась, помутнела, течение усилилось, очищая захламлённые за прошлое лето и осень берега. Но на Оби есть вторая волна паводка — алтайская. Она начинается, когда в Горном Алтае начнут таять снега. Каждый год это приходит в разное время, и предугадать сложно.
Паром развернулся и, забирая немного против течения, повёз нас к противоположному берегу. Из глубины забитой автомобилями баржи протиснулись несколько мужиков и расположились на оставшемся свободном пятачке аккурат перед нами. Закурили. Один был при оружии и даже в охотничьей жилетке, набитой патронами. Вокруг него столпились. Он возбуждённо рассказывал и показывал что-то на ружье. Вынул из жилетки два патрона и открыл казённую часть. Я коротко нажал на клаксон. Мужики от неожиданности вздрогнули, но от ружья не отвлеклись. Хозяин ружья всунул патроны в стволы и захлопнул их. Я снова посигналил, но уже продолжительнее. Рассерженный охотник раздвинул товарищей стволом заряженного ружья и сделал шаг в моём направлении. Я показал нагрудный жетон егеря. Мгновенно все заинтересовались волнами и рассосались в межавтомобильном пространстве. Охотник же закинул ружьё на плечо, затем вспомнил про патроны: переломил стволы и разрядил оружие. Засуетился на очистившемся пятачке, не зная, куда податься. Я негромко сказал Диме: «Скажи ему, чтобы убрал оружие в чехол». Дима высунулся в окошко и спокойно, но громко дал указание: «Пожалуйста, уберите оружие в чехол». Охотник сорвал с плеча ружьё и бросился к своему автомобилю.
— Хорошо сказал. Убедительно. Молодец.
— Я правила два дня изучал. Почему ты его не наказал?
— Я не могу никого наказывать, и слава богу. И даже инспектор всего лишь выписывает протокол, так сказать, фиксирует нарушение. Охотничьи угодья у меня в аренде, но по должности я егерь и могу выписать сообщение. Не более. Там я описываю, по моему мнению, происшествие, и на основании этого сообщения инспектор выписывает протокол, ну или не выписывает. Этот крендель, конечно, нарушил пару статей, но он всего лишь хватался новым ружьём. А я светанул жетоном, и теперь весь паром знает, что егерь здесь.
— Я так понимаю, что мы никого наказывать, то есть сообщать, не будем? — По обстоятельствам, Дима, по обстоятельствам. Наша задача - проявить своё присутствие. Мне эти протоколы до лампочки. Пусть инспектора чернила тратят. У меня плана по нарушителям нет. Подходим.
Паром ткнулся баржей в берег, и капитан заскрипел лебёдкой, спуская слип. Заурчали двигатели. Разбитая лесная дорога вела через топкую забоку на простор лугов. Ехали мы не спеша, не имея возможности нас обогнать, сзади растянулась колонна автомобилей с охотниками.
— А сейчас, Дима, начнутся гонки.
— Какие ещё гонки? Зачем?
— Охотников много, и они знают, что два парома уже перевезли, а удобных мест под лагерь не так и много. Конечно, хватит на всех, но хочется туда, где было хорошо в прошлом году. А там уже какая-то сволочь обосновалась. Ну и разборки до небес. Все при оружии и полные багажники бухлишка. Чувство свободы рождает ощущение безнаказанности. Как я это всё не люблю. Но тем не менее придётся и нам погазовать. Не хочется в пустом поле ночевать. На Прорву рванём. Там берег высокий и околочек от ветра прикрывает. Лишь бы татары мост не сломали. Держись крепче, Дима.
Уазик вылетел на открытое место и бодро запылил по сухой дороге, поднимая за собой шлейф пыли и пепла. Прошлогодняя трава вдоль дороги сгорела. Я глянул в боковое зеркало. По лугу меня пытался обойти внедорожник, обвешанный никелированными трубами и с люстрой из фар на крыше. «Дима, смотри назад. Слева. По бездорожью прёт», — я нажал на педаль, уазик прибавил хода, до моста оставалось несколько сот метров, сверкающее никелем чудо заморского автопрома врезалось защитой в неприметную болотную кочку, подпрыгнуло и скрылось с глаз, окутанное клубами пыли и пепла, — дебилы, бл..».
Мы не спеша переехали по мостику через небольшую речку, вернее пересыхающую протоку под наименованием Прорва, и выехали на высокий берег. Здесь был сколочен стол, установлены жерди под навес, обложено камнями костровище - в общем, полевой уют.
«Ну вот, Дима, мы и дома. Это Прорва. Место замечательное и намоленное всеми видами браконьеров. Здесь граница нашего участка, — я махнул рукой в сторону севера, — а дальше Колыванский район. Вон, видишь, кедровые таёжки темнеют, там татарские деревни: Умна и Юрт-Акбалык. Там же Уень протекает. Уень - она везде тут протекает. Правее Лебяжьи озёра, но нам туда не надо. Ты не проголодался?»
— Нет. Рано же ещё.
— Ну и хорошо. Надо место застолбить. Ты из машины доставай мешки с дровами, канистры с водой. Я посуду на столе расставлю. Типа место занято.
Мы вытащили вещи из уазика, расставили посуду на столе и даже повесили на треногу чайник, придавая стану вид давно обжитого места. Я спустился к воде и воткнул в урез воды палочку. Дима заинтересовался: «Ты никак рыбачить собрался?»
— Точно. Это ты молодец, что напомнил, надо Яков Михалычу позвонить. Доложиться, так сказать.
Яков Михайлович служил инспектором рыбохраны и пытался контролировать водоёмы на труднодоступной территории размером со среднее государство. Он кругом успевал, везде у него были глаза и уши. На вызов ответил быстро.
— Привет, Яков Михайлович. Не отвлекаю?
— Здоров. Если быстро расскажешь, то не отвлечёшь. У меня тут начальства понаехало.
— Коротенько. Я на Прорве, на стане, с Дмитрием. Тут сетей понатыкано не счесть, судя по поплавкам, ночью ставили, и друг на друга.
— Рано ещё. У меня все протоки опутаны. Все ждут большую воду и сейчас места занимают. Пока выставляют рванину старую, а когда вода поднимется и поплавков не будет видать, вот тогда все и выставят лучшие сети. И мы стремительным ударом победим врага малой кровью, с затратой минимальных средств и, возможно, меньшего количества жизней наших славных братьев. Ты со мной? Не сомневался в тебе. А пока мне не до этого. Но ты будь на связи, мало ли кто по суше уходить решит. Ты его и примешь. Лады? Отбой.
— Нет, Дима, рыбачить мы не станем, хотя место здесь на налима замечательное и время его, но нет. Это я обозначил уровень в реке. Вечером глянем. Чем здесь ещё хорошо, так это травка зелёная. Пал нам не страшен. Ты рюкзак-то не вытаскивай. Неизвестно, когда вернёмся. Ценные вещи лучше поближе держать. Ты его привяжи в салоне, чтобы не болтался. И еду оставь. Никогда не отдаляйся от провианта. Ну, поехали по гостям. Они, поди, уже заждались нас. Все глаза проглядели.
Из-за околка вылетело с десяток чёрных птиц и, развернувшись, потянули в сторону тёмной стены бора.
— Огонь косачей согнал. В Марахтах у них ток был. Видимо, там жарко. Вот оттуда, с дальней стороны, и начнём. Километров десять с гаком по лугам.
Луговая дорога шла по ровной местности и уже изрядно просохла. Прошлогодний камыш вокруг озёр горел с шумом и треском, стремительно поднимая в небо горящие ошмётки и клубы белого дыма. Дима крутил головой и грустил.
— Это каждую весну так горит?
— Не. Всё зависит от сроков открытия. Вот в этом году явно запоздали. Сушь, жара стоит две недели. Уже зелень пробивается. Утка вся на гнезде, и северная пролетела. А в прошлом годе на открытие ещё лёд на озёрах стоял и вся утка по реке прошла, но пожаров не было. Никак департамент угадать не может. Было же хорошо, когда южные районы на две недели раньше открывались. Где-нибудь, но успевали и погоду поймать, и утку прихватить.
— Я смотрю, ты ружья с собой не взял. Охотиться не собираешься.
— Нет. Много лет уже по весне утку не стреляю. Из прынцыпу.
— Совсем весной не охотишься?
— Зачем совсем? Мне весна нравится. На глухаря я уже бумагу закрыл. Пару раз выскочу на ток, косачей послушать, ну и на тяге постою. Но один на один с весной. Без свидетелей.
— А что так? Не нравится на утку?
— Ты сегодня насмотришься и поймёшь. Я в этом участвовать не желаю. Ты думаешь, здесь утка есть? Буду считать чудом, если завтра кто-то больше одной добудет. Консервы достанут с колбасой. Всё увидишь. Вон у излучины «Нивы» стоят. С них и начнём.
Автомобили были неразличимы по цвету друг от друга. Комки чёрной грязи лежали даже на крыше. Вокруг бамперов обмотаны тросы. Стоял складной столик с немудрёной закуской и пустой бутылкой. Вокруг столика прямо на траве валялись люди. Я потряс одного за куртку. Не молодой уже, даже можно назвать стариком, человек выпустил пару пузырей из носа и более никак не отреагировал. Ещё трое, схожие возрастом, повели себя так же. Я даже растерялся.
— Вот это деды приговорились. Дима, ты у тех пульс, что ли, проверь. Они живые хоть? Беда. Должен же кто-то остаться в сознании.
Дима огляделся по сторонам и указал в сторону кустов: «Вон один идёт. Даже бежит». Молодой парень перешёл с бега на шаг, он явно был недоволен нашим визитом.
— Чё надо? Зачем?
— И тебе не хворать. Ты чего там прячешься или прячешь?
Парень сообразил, что мы по службе, и с досадой ответил: «Погадить отошёл. Чё, нельзя?»
— Чего ж нельзя, если приспичило? Ты лучше объясни этот старикопад. Солнце только встало, а они уже в стельку.
Парень полил себе на руки из пластиковой бутылки и ладонями протёр лицо: «Да я сам в ахере. Батя это мой с корешами. Всю ночь ехали. Бампера чуток не оторвали. Друг дружку таскали. Это всё Петрович: через Чёрный мыс надо, там дорога как асфальт, боком катиться будем. Жуть, а не дорога. А как приехали - сели завтракать. Они и выпили-то по чуть-чуть. Я пока за дровами сходил, а они лыка не вяжут. Попадали как листья тополя с ясеня по осени. Чё теперь с ними делать? Ума не приложу».
Я подошёл к столу и понюхал горлышко бутылки: «Вроде нормальная водка». Парень махнул с досадой рукой: «Я сам покупал, в универсаме». — Ты не переживай. Дело-то житейское. Ну, с устатку старички. Бывает. А ты с пониманием. Первым делом их надо с сырой земли убрать. Палатка есть? Ну вот. Ставь палатку, матрасики под тушки. Свари им чего похлебать горячего. Чаю крепкого. Они скоро очухаются. Поссать захотят и встанут. Ты им много опохмеляться не давай и сам норму знай. Ты теперь за старшого.
— Да какой опохмел? Наопохмелялись уже. Я его никогда таким не видал. На охоту, блин, приехали.
— Это, брат, старостью называется. Они по привычке, а организм по-своему решил. Баиньки. Ну и охота же завтра, а она состоит не только из стрельбы, но и в основном из общения. Ты им вечером, у костра, не препятствуй, но и без фанатизма. Да и с костром аккуратнее. Видишь, что творится. Ну давай, хозяйничай тут, а я завтра с утра подъеду, документы проверю. И ещё, ты когда их уложишь, то переверни на живот. Мало ли чего.
Парень закивал и протянул руку, потом пожал Диме. Уже в «уазике» Дима спросил: «А зачем дедов на живот?»
— Чтобы не захлебнулись рвотой. Бывает. У моего товарища так отец помер. И выпил-то немного, он вообще мало выпивал, а перед вечерней зорькой пообедали плотненько, выпили, конечно, как без этого. Он с нами не пошёл. Устал, говорит. И лёг подремать. Ну а когда мы вернулись с вечёрки, то он уже и остыл. Бывает.
— Не понимаю, а зачем пить на охоте или даже на рыбалке.
— Ты не пьёшь?
— Совсем редко. Можно сказать, что и нет.
— Эт ты молодец. Везёт мне на трезвых егерей. Валера тоже не пьёт. Тут брат понимание надо иметь. Человек этого открытия цельный год ждёт, готовится, переживает: а как не откроют или погода не позволит. С женой заранее договаривается. Многие отпуск на время охоты берут. Это праздник. Причём поважнее остальных. И вот приезжают соратнички, так сказать, по оружию, на лоно природы, из своих душных квартир и не менее скверных кабинетов, а тут просторы, воздух. И свобода, будь она неладна. Ну как тут не выпить с верными товарищами. Только вот меры, как обычно, никто не знает. Беда.
— Выпить, конечно, можно, но вот так — это уже скотство.
— Ты людей не спеши осуждать. Деды намаялись, не рассчитали. Тем более сынок при памяти и в уме. Когда в компании есть один такой человек, то не беда, что остальные выпили лишнего. Он за всем проследит и плохому случиться не позволит. За этих я спокоен. Ух ж ты, как полыхнуло.
Совсем рядом с дорогой, вместе с порывом ветра, взвилось на несколько метров пламя, охватив сухие прибрежные заросли ивняка и ежевики. Из кустов выскочил ошалевший заяц и бросился по сгоревшему лугу, поднимая фонтанчики чёрного пепла. Дима опять загрустил: «Всё сгорит?»
— Всё. И зайчата, и остальная живность, утиные кладки. Косуля своё потомство уведёт, косачи в бору загнездятся. Прах и пепел. Воронам и коршунам только хорошо.
— Так, может, надо запретить охоту весной, раз такой убыток от неё.
— Надо запретить запрещать и искать такие решения, чтобы и животинке было не шибко душно, и люди могли, так сказать, с природой сплестись в экстазе. Горит, почитай, каждый год, а что не сгорит, то затопит. Через неделю мы с тобой здесь на лодке кататься будем. А к осени эти луга опять полные зверья будут, только утки не будет. Не получится ей в этом году потомство вывести, а не будет выводков, значит, и следующей весной никто не вернётся. И это не беда, утка расселится по Васюганскому болоту, и поголовье не уменьшится. Вот только здесь её не будет.
— А что делать?
— Ты, Дима, задаёшь главный вопрос на все времена. Что делать? Не мешать природе. Луга эти хоть и заливные, но не каждый год, и утка, ежели её не беспокоить на кладке, худо-бедно, но по островам отгнездится. А от воды тоже польза: вот затопит все эти озёра, и рыба перемешается, новая зайдёт. Илу на луга намоет, трава в твой рост поднимется, косули, зайцы вернутся.
— Я ничего не понимаю. Так надо закрывать охоту или нет?
— К каждому месту следует подходить с пониманием. Например, степи кулундинские или Чаны, там же такие просторы, на сотни и даже тысячи километров. И всё в воде по весне. Тамошние места хоть миллион охотников примут, и никакого урона не будет. А наши луга — они на тоненьком: спичку кинул, и нет лугов. По утру десять раз стрелят, и последняя утка поднимется на крыло и уйдёт на реку или по лесным озёрам. На таких местах никак нельзя проводить охоты. Как это, забыл, во - шаткая экологическая система. Мусор мы, конечно, вывезем, а вот с праздником что делать? Беда.
Дима замолчал, и только желваки заходили на скулах, и сжались костлявые кулаки. Слева, у излучины реки, выстроились в ряд несколько автомобилей, на стане растянут тент, за столом сидели люди. Я повернул к ним. Выйдя из «уазика», хлопнул дверью; никто не встал и даже не глянул в нашу сторону. Я позвал Диму: «Ты походи вокруг стана, может, найдёшь чего интересного».
Лагерь походил на военный: на автомобилях маскировочная сеть, палатки большие натянуты в струночку, сам лагерь окопан от пала, мешок под мусор. Рядом с мангалом стояло ведро с водой. Дровишки напилены и сложены в поленницу. Над обложенным кирпичами костром висел парящий казан. Оружия не видно. Аккуратисты, а спины напряжённые.
— Бог в помощь. Егерь охотничьего хозяйства, давайте я на ваши путёвки посмотрю.
Народ засуетился: кто-то бросился к автомобилям, кто в палатку, но один достал документы из кармана и протянул.
— Здравствуйте, а мы сегодня на пароме уже виделись.
— А, так это вы в общественном транспорте заряженным оружием размахивали. Я уже думал, что вы начнёте бакена расстреливать.
— Глупо, конечно, получилось. Не собирался я стрелять, хотел показать интересную систему запора.
Я окрикнул остальных: «Парни, парни, оружие не надо. Мне оно не интересно. Его пусть специально обученные люди проверяют, которые погоны носят. Мне только путёвки и билеты». Подошли остальные охотники и протянули свои документы.
— А почему у всех путёвки в Колыванский район, мы-то в Мошковском? Обладатель интересной системы запора откашлялся - видимо, он был за старшего - и ответил: «Так мы знаем. Здесь мы станом встали, а охотиться будем за речкой. За Уенью. На том берегу ведь уже другой район? Мы и лодку уже спустили для переправы. Здесь рядом и озёр нет, то есть разливов».
— Ну да, ну да. Верно. Я завтра с утреца сразу к вам и посмотрю, где вы встанете.
Расталкивая плечами мужиков, протиснулся Дима, держа в руках остатки птицы: голову, лапы и крылья.
— А кто это у нас? О, цапля. Цапля - мапля. Что скажете?
Старший снова откашлялся: «А почему мы должны что-то говорить? Мы здесь совсем не при чём».
«Ну да. А я тут не при чём, совсем тут не при чём, — я понюхал клювастую голову, — свеженькая, часа не прошло. И кто же мог её вам подбросить?» Затем быстро пошёл к кипящему казану и с удивлением заметил: «А вы знаете, что этот нехороший гражданин ещё и сварил эту цаплю в вашем казане? Каков подлец! Ну что вы как дети? Посолить-то не забыли?»
Старший встал и склонил голову: «Вы меня извините. Я не хотел». Я даже руками развёл: «Детский сад какой-то. Взрослые же люди: то в толпе ружьём машем, то извините. Цапли даже нет в путёвках, на неё вообще охота запрещена. Протокол будет».
— Нехорошо получилось. Со мной такое впервые. Хотелось проверить бой ружья, и это... мы никогда цапли не пробовали.
Я молча сел в «уазик» и начал выписывать сообщение. Подошёл один из компании, малость потоптался и сделал предложение: «Может, выпьем? Так сказать, в знак примирения». Я продолжил заполнять документ, а взяткодателю ответил: «Не искушайте меня без причины, иначе я вам всю охоту испорчу».
Немного отъехав от аккуратистов, я остановился в тени высокой ветлы и заглушил мотор: «Жарко становится. Надо постоять. Осмотреться. Послушать. Подай, Дима, водички, у тебя руки подлиннее моих, поди достанешь».
— У этих лагерь хороший и сами они вроде правильные.
— Эти-то? Эти молодцы. У этих всё хорошо будет. И охотятся, и без происшествий всё пройдёт. Мужики правильные.
— А зачем тогда они цаплю сбили?
— Для адреналину. Нервы себе пощекотать. Дома они законопослушные граждане. Респектабельные, отцы семейства, наверняка при солидных должностях. Правил не нарушают и на родительские собрания ходят. А здесь они немножечко преступают закон, самую малость, но воспоминаний на всю оставшуюся жизнь. Ну и цаплю попробуют. Внукам рассказывать будут. Я сообщение выписал, и они даже не подумают что-то нарушать. Для них праздник выглядит таким образом. Надо было лагерь у этих сфоткать и всем показывать - как надо.
Дима почесал длинными пальцами небритость и пожал плечами: «Вроде всё у них правильно, по линеечке, приятно посмотреть. Ты вот в пример ставишь, а осадок нехороший. Зачем он эту цаплю сбил? Потешил своё самолюбие. Подкормил маленького скрытного чёртика. Противно. Встречал я таких. Это он, ну не он, весь день в костюме проповедует духовную чистоту и непогрешимость, а вечером садится у компьютера и делает непристойные предложения маленьким девочкам».
— Это ты, брат, лишку хватил. Переборщил с анализом. Ты своих-то чёртиков часто кормишь?
Дима уставился вперёд и ничего не ответил. В паре километров, у самого бора, поднялся в небо столб дыма. Я завел мотор и поехал в том направлении. У мужиков были чёрные лица и руки, как пепел под ногами. Кое-где ещё дымилось. Стояло несколько автомобилей и тлела палатка. Почему-то вырвалась дурацкая шуточка: «Парни, вы прямо из забоя, и даже душ не приняли». Мужики тяжело дышали и молчали. Я достал из «уазика» бутылку с водой и подал ближайшему погорельцу.
— Машины-то целые? Может, раненые есть? Как всё получилось? Невысокий, но упитанный мужичок жадно отпил из бутылки и передал другому: «Да сами виноваты. Мы после вас, на следующем пароме переехали. Пока место нашли. Палатку поставили. Нет теперь палатки. Чайку решили замутить. Костерок развели. Кой чёрт нас дёрнул - пойдём посмотрим, где скрадки и чучела ставить. Отошли-то недалече, вон там озеро хорошее. Как зашумело, пламя до небес! Прибегаем, а воды нет, даже веток нет. Голое место. Как машины не сгорели? Чудо. Одна маленько подкоптилась. Я всё ждал, когда рванёт. Обошлось».
Он говорил быстро и беспрестанно размазывал пухлыми ладошками сажу по лицу. Потом поднял с земли дымящуюся тряпку: «Ну вот, куртке тоже конец, куртками тушили, — оглядел своих товарищей, — похоже, мы без верхней одежды остались».
— Не о том переживаешь. Сами целы, и ладно. Баки действительно чудом не взорвались. Теперь можно не переживать - второй раз здесь пожара не будет.
— Смеёшься.
«Ничуть. Тут, почитай, всё выгорело, вы последнее допалили. Так что оставайтесь здесь. Вас бы наказать за поджог, но полномочий не имею. Трудно было костёр обкопать. Лопата же есть? Ну вот. Дежурный должен быть по лагерю или залить огонь. Сушь такая стоит и ветер к тому же, — я обернулся к Диме, — надо было всё же у этих лагерь сфоткать и всем показывать». Мужичок продолжил размазывать пот по лицу.
— Ты прописные истины нам говоришь. Неужто мы не понимаем? Поди, не первый раз. Как будто мозги отключились. Ни капли ведь не выпили. А такое натворили. Пропала охота.
— Праздник.
— Чего?
— Да это я так. Здесь вам не квартира и не дача. Здесь всего сторожиться следоват. Вода на прибыль идёт. Рядом Уень, а место здесь заливное. Вечером сходите, гляньте на уровень. Вода питьевая есть? Дима, достань пару бутылок.
Уже сидя в «уазике», Дима спросил: «Часто так бывает?»
— Постоянно. На кузнецовском стане, недалеко от мостика через Прорву, пару лет две иномарки сгоревших стояло. Потом, наверное, татары на металл уволокли. Это я опять вернусь к ощущению свободы. Люди разум теряют от праздника. Поехали обедать. Пора.
На стане Дима отмотал с багажника лопату, обкопал костровище и только потом запалил огонь. Взял казан и начал спускаться к реке.
— Дим, а Дим, ты куда?
— Воды набрать.
— Не след из реки сейчас набирать. С берегов всякую пакость смывает. Глянь там на палку. Как уровень?
— На полметра поднялась.
— Прилично. Воды у нас много, наливай из баклажек. Будем шурпу варить.
— Что за шурпа?
— Суп из уток.
Дима удивлённо выпрямился: «Из уток? Как так?»
— А вот так. Из морозилки. Прошлогодние и к тому же подсадные. Ну, они как бы дикие, но я их развожу у себя. Для подманивания селезней. У меня цельный табун по осени, но я пяток штук лучших оставляю, а остальных - под нож. И селекция, и пропитание. Сам-то не охочусь, но кореша просят. А открытие без шурпы - не открытие. Праздник всё-таки. Во, уже оттаяли. Разрежь их на четыре части, и достаточно. Большому куску рот радуется.
Через некоторое время Дима, обсасывая утиные косточки, впервые в моём присутствии эмоционировал: «Это невероятно вкусно. Ммм, замечательно. Я ведь ни разу не ел дичь. Вроде ничего сложного, а как необычно. Спасибо».
— Это потому что на свежем воздухе и на костре. Тут всё скусно.
— Неправда, это по-особенному.
— А ещё я их последние две недели кормил пшеницей и рыбным фаршем. Вот они жирку и набрали. Раз понравилось, то я тебе пару штук презентую. Сегодня шурпу вечером доедим, а завтра уже - доширак. Сосисок побольше накрошим, и тоже неплохо получится. Надо их съедать, а то жара стоит — пропадут.
Дима обмыл руки и налил чаю.
— Ты меня извини, но скажи: у тебя так бывало?
— Бывало, Дима, и не так ещё бывало. Ты думаешь, я особенный? Нет. Все мы люди, все человеки. Но пока дерьма полной ложкой не хлебнёшь, понимание не придёт. А некоторым и это не помогает. Ты вот про чёртика давеча упомянул. У каждого человека такие имеются. Если стержень есть, то он своего бесёнка загонит подальше и высовываться не даёт. А когда он покидает свою привычную среду, ту, где государство и общество ограничило человека законами проживания, да и он сам себя в узде держит, то здесь выпускают своих бесов погулять. Как ты сказал: «Покормить чёрта». Человеку мнится, что здесь можно. Представь, например, Разина Степана, который живёт в городе, где ничего нельзя. В острог, а руки-то чешутся и плечи зудят от удали молодецкой. Бесы голодают. А как собрались на стругах зипуна брать, то всё можно, закон в городе остался. Можно резать, грабить, княжну можно в набежавшую волну. Так вот, здесь почитай каждый третий - Разин. Ты чего, Дима, головой закрутил?
— Смотрю, куда отойти.
— Перед тобой просторы такие. Где нравится, там и присаживайся, удобряй землицу. Подальше отойти не забудь, а то ветер переменчив.
— Не, я слабиться на открытом не могу.
— В околке клещей тьма. И опять же, иди подальше.
— Я всё же в околок.
Дима отошёл, а я повернулся к реке. По мутной глади стремительно проносился береговой мусор. Поднимающаяся вода смывала с берегов всё, что насобиралось за осень и зиму: кусты, поваленные деревья, кучи пластика. Особенно много пластиковых бутылок. С одной стороны, хорошо, что паводок обмоет берега, повытаскивает из прибрежных зарослей весь этот хлам, но всё это осядет на северах. Как там жители справляются с такими гостинцами? Беда.
Широкими шагами, отчаянно размахивая руками, из околка появился встревоженный Дима.
— Там... Там... Двое. Я подслушал. Сети ставить собираются. На мотоцикле подъехали.
— Ты погадить-то успел?
Дима отмахнулся рукой и взбрыкнул ногой.
— Что делать будем?
— Ты после сытного обеда подремать не хочешь?
— А? Что? Смеёшься?
— Ну тогда пойдём. Ты справа околок обойди, только пока я не подойду - не высовывайся. А я вдоль бережка, там тропинка неприметная. И не спеши.
Уже на подходе стало слышно особенный квакающий звук - накачивали лодку. Я поправил жетон, чтобы лучше видно было, и вышел на полянку у протоки. Два подростка, лет по пятнадцать, поочерёдно накачивали ножным насосом латаную-перелатаную резиновую лодку. Рядом на армейском плаще химзащиты ждала своей очерёдности приличная горка сетей. В тенёчке, под деревьями, стоял старенький Иж с люлькой. С другой стороны, как призрак, материализовался Дима. Парни сперва увидели его и даже не дёрнулись, только перестали качать насос. Я подошёл вплотную: «Привет, пацаны. А чё это вы тут делаете?» Пацаны резко, даже испуганно обернулись, один собрался было бежать, но, видимо, решил отложить манёвр на потом.
— Ничё.
— Я и вижу, что ничё. А лодка вам - просто покататься? И сети не ваши. Вы вообще откуда? Не ташаринские - это точно. И не татарские. Оттуда уже не проехать. Документы на мотоцикл есть? Сейчас в отделение поедем, выяснять личности ваши. Потом родителей вызовем. Откуда? Один пацанёнок, повыше и чернявенький, стрелял глазами по сторонам и явно уже намазал лыжи к побегу, а второй, белобрысый, похоже ответственный за технику, сразу сник и даже снял шапку.
— С Чёрного мыса мы.
— Ого, а вы чего здесь забыли? Не боитесь? У вас там рыба закончилась? Дима потихоньку подошёл сзади и взял склонного к побегу паренька за локоть. Чернявый тоже сник и опустил голову. Белобрысый начал всхлипывать.
— Там всё уже уставили. Дяденьки, отпустите. Мы уедем сейчас.
— Никуда вы уже не уедете. Вы нюх потеряли. Неужели вы решили, что здесь свободные места остались? Не уверен, что вы идиоты. Решили чужие сети снять, а свои поставить. Так?
Белобрысый замотал головой и вытаращил голубые глаза.
— Нет, нет. Мы хотели свободное место найти.
«За тридцать километров? Значится так. Я вижу несколько вариантов, и все для вас плохие, но есть и очень плохие. Первый вариант: мы все едем в районное отделение, там дежурный вас закроет в «предвариловку» до выяснения, а технику вашу без документов конфискует, — парни переглянулись, а белобрысый вытер шапкой накатившие слёзы, — второй: я вызываю сюда инспектора Якова Михайловича, — опять пошли переглядки, а я уже не в силах был остановиться, — вижу, вы знаете, кто это такой. Прекрасно. Верите, что я могу организовать вам встречу? Верите. И уже он повезёт вас в отделение, потому как у вас документов нет. Ведь нет?»
Парни замотали нестрижеными головами.
— Теперь очень плохой. Сегодня у нас пятница, а вчера ташаринские парни гнали самогон. Почему они его гнали? Потому что сегодня в клубе танцы. Я предлагаю прокатиться нам до клуба. Как раз к началу и подъедем.
У парней от удивления чуть не вылезли глаза и задрожали неокрепшие голоса: «Ззззачем на танцы?»
— А затем, что парням скучно, и они постоянно взывают к справедливости. Я им расскажу, что вы поснимали их сети в затоне и собирались поставить свои. Они будут мне благодарны.
— Мы не снимали сети.
— А я скажу, что снимали.
— Мы в протоке, а не в затоне.
— А я скажу, что в затоне. И ваших тоненьких голосков никто не услышит. Больше.
Чернявый рванул в сторону, но Дима не расслаблялся и даже не сдвинулся с места; беглец обмяк и повис на его руке. У белобрысого слёзы лились уже ручьём, оставляя мокрые дорожки на пыльных щеках. Я добавил высоты и металла в голосе: «А на самом деле это лучшие для вас варианты. Потому что если бы не мы, то к вечеру вас, придурков, здесь обязательно прихватят татары с Юрт-Акбалыка. Это их место и сети тоже их. Они вас просто и без вариантов убьют. Поглумятся, конечно, напоследок, они такие затейники, а мотоцикл утопят. И ваши мамы вас больше никогда не увидят». На пацанов смотреть было больно: ноги и руки тряслись, слёзы душили и капали. Перебарщивать с воспитательными мероприятиями не стоит.
— Но я только что придумал ещё один вариант. Вы сжигаете сети, садитесь на свою ракету, и больше никогда в жизни я вас не встречу. Выбирайте.
Дима отпустил чернявого и отошёл в сторону. Парни никак не реагировали.
— Вы чего, лишенцы? Действительно выбираете?
Парни подняли головы и, наматывая сопли на кулаки, не веря своим ушам, заикаясь и подрагивая, спросили: «Что делать-то?»
— Бензин доставайте.
Они вместе рванули к мотоциклу и принесли маленькую канистру с окрашенным маслом бензином. В омытых слезами глазах застыл вопрос. — Вы чего на меня смотрите как на председателя колхоза? Тащите сети на сырое, к воде, поливайте бензином и жгите. Не маленькие поди, спички есть наверняка.
Пацаны плеснули на кучу сетей бензином и замерли.
— Вы чего замерли? Передумали? Варианты просчитываете? Лейте.
— Нам бензину до дому не хватит.
«Дотолкаете. Колёса есть, ноги тоже. Не Камаз, — но, подумав, я махнул рукой, — ладно, хватит. И не тормозите, мостик в Марахте смоет, и без мотоцикла домой пойдёте. Поджигай. Стой. Ну ты чего? Возьми пучок травы сухой, подожги и кинь издаля. Пыхнет - без волос останешься». Пламя метнулось вверх, и куча сетей опала и съёжилась, а пацаны уже скрутили лодку и запихнули её в люльку мотоцикла. Несколько раз брякнули рычагом стартера, запрыгнули на сиденье и упылили по сгоревшему лугу.
— Спасибо, Дима. Я так давно не веселился.
«Действительно смешно», — но на его лице веселье не отобразилось.
— Наука им будет на всю жизнь. Они ведь действительно даже за Уень больше не переедут. Пойдём, чаю попьём. Жарко.
Пока Дима разливал остывший чай, я набрал Якову Михайловичу, положил телефон на стол и включил громкую связь.
— Привет ещё раз. Не отвлекаю?
— Не, не. Я за шоу наблюдаю.
— Интересное?
— Опергруппа прихватила четверых кантиков на двух лодках. Лодки хорошие, моторы японские, да и сами прилично одетые, ружья у них - загляденье. Короче, гоняли они уток по протокам. Постреляли, нашумели, ну мне и просигнализировали. Мы их в Гараевской протоке с двух сторон зажали, так они прорываться надумали. Пришлось ракетницу применить. Ещё короче: в лодках утки полно, документов нет, а в мешке — нельма. Прикинь. Где-то сети стоят у них, но не говорят. Привезли их на базу. Они бросились звонить куда-то. А у всех оперативников телефоны выключены, начальство укатило вниз, в Томскую область, но головой кивнуло, чтобы оформляли по полной программе. Они давай на оперативников напрыгивать, мне угрожали расправой, я протокол на нельму выписывал, а за краснокнижную рыбу - конфискация плавсредства. Утки, нельма, непонимание ситуции - одним словом, оформили изъятие лодок и оружия. Уже в «Газель» погрузили. Всё под видеофиксацию. Сидят вон, грустят.
— Мы тут с Димой без дела тоже не сидим, тебе малость подмогли. Сетей сожгли несколько километров.
— Так уж и километров? Вы что, их снимали? Этого никак нельзя. Ты чего? Неграмотный?
— Ну почему снимали? Приехали два пацана на мотоцикле к Прорве. С Чёрного мыса. Лодку накачали, сети достали. А мы их убедили сети уничтожить, потом отпустили.
— Надо было меня позвать. Я бы подъехал. Сети бы актировали, протокол выписали. Кто молодей? Я молодец. И начальство здесь вовремя.
— Да какой там протокол, они дети ещё.
— Дети, а в такую даль не побоялись приехать. А я обязан всех своих клиентов знать в лицо, тем более будущих. У меня в Чёрном мысе никого нет. Мне глаза там позарез нужны. Я бы их отпустил, конечно, но отпустил бы так, что они мне по гроб жизни обязаны будут. Зря. И сжигать без акта нельзя.
— Они сами. По собственному выбору. Никто не заставлял. Своим бензином полили, своими спичками подожгли, и вообще, мне показалось, что они счастливыми уехали.
— Опять ты людям мозги промываешь. Ты им психику ломаешь. Ну да ладно. «Газель» вон уехала, и я, пожалуй, поеду пообедаю. Вы там за водой следите. Шибко прибыват. Отбой.
Дима задумчиво грыз пряники, запивая чаем, и, как мне показалось, вёл беседу сам с собой. Странный он, вообще-то. Потом, видимо, не найдя ответа внутри себя, обратился ко мне: «А я вот что-то не понял. Нам сети снимать нельзя?»
— Нет, конечно. Они же чья-то собственность. Даже инспектор это делает с двумя свидетелями и под протокол изъятия или как он там называется. А если владелец сетей заяву накатает, что их у него украли? Михалыч всё под камеру с привязкой к местности, потом акт уничтожения. Он бюрократ со стажем, ещё советским.
— А рыбу?
— Какую рыбу?
— В сетях которая. Вон сети стоят, они же полные рыбы.
— Нету там никакой рыбы.
Дима смотрел на меня серыми ледяными глазами. Я подумал на будущее, что шутить с ним не стоит или хотя бы предупреждать о предстоящем сеансе юмора.
— У тебя, Дима, камень душу высосал.
Дима опустил глаза и негромко ответил: «Возможно. Мне трудно с людьми».
— Ну куда он её девает? Ест, конечно.
— Как ест?
— Ротом ест. Угощает кого. Что-то актирует для отчётности.
— У колодца - да не напиться?
— Ну да.
— Ты тоже?
— Дима, мы обычные люди. Тут святых нет и не может быть. Здесь грязь и вонь. Это от нас воняет, и грязь разводим тоже мы. Не умеем пока ещё ходить по планете и не оставлять следов.
Дима по обыкновению эмоций не показывал, но костяшки пальцев на металлической кружке с чаем опять побелели: «А вот эти сволочи на лодках? Они же наверняка могли и путёвки купить, и по правилам охотиться. Зачем им это, или они, как эти — нервы пощекотать?»
— Не, здесь другой случай. Безнаказанность и вседозволенность. Я бы даже сказал - чувство исключительности. Такие люди могут себе любую охоту организовать. На любом водоёме, с любыми егерями, на любую дичь. Но они не желают быть как все. Они же не «стадо». Не быдло посконное. Им насрать на закон и правила. Они желают всё покупать и уверовали в это до такой степени, что становятся опасными. С ними трудно. Они умеют надавить, но не на меня. Меня ухватить не за что. Со мной можно поговорить. Разговаривать я люблю. Как там у Михаила нашего Евграфовича: «Не потому ли люди сии и благополучны, что никакого сорта законы не тревожат их?»
— А на Якова Михайловича могут?
— Могут. Он и сам с удовольствием продавится. Слишком долго в инспекторах ходит. Как водяной, весь чешуёй оброс. А сегодня они не на тех нарвались и неправильно себя повели. Вот по носу и получили. А может, всё ещё проще? Я думаю, ружья приглянулись. Спровоцировали дураков и под конфискацию подвели. Начальство головой кивнуло и отвалило. Вроде как не при делах. Так кто сволочи?
— Все.
Вдалеке захлопали выстрелы. Сначала одиночные, но потом слились в беспрерывную канонаду.
— Километров пять. Ты, Дима, не грусти так шибко. Пустое это. Чаю попил? Поехали посмотрим на стрелков.
Горячее марево колыхалось над обнажённой и покрытой коростой чёрного пепла землёй, и только вдоль русла ручьёв и проток оставались нежно-зелёные заросли молодого рогоза и осоки. За этими зарослями искрилась прозрачная, полная жизни вода. Мы долго колесили по лугам в поисках стрелков. Выстрелы то стихали, и мы теряли направление, то опять возобновлялись, но с другой стороны. Эхо отражалось от недалёкой стенки бора и вводило нас в заблуждение. Мы несколько раз подъезжали к различным станам, но там было всё тихо. Люди отдыхали и готовились к открытию. Я залез по лесенке на крышу уазика и обозревал окрестности, Дима обратился во слух.
Ничего не обнаружив, я спустился: «Какие коварные люди. Куда они могли спрятаться? На самом деле только кажется, что здесь ровные луга и всё как на ладони. Уень петляет, как пьяница после поминок, и в каждой излучине - закуток с кустами. Всё не объедешь».
— А мне кажется, что со всех сторон стреляют.
— Со всех - то оно, конечно, но эта компания так азартно палит, будто в наступлении участвуют. Дружно залпируют.
— А куда они палят?
— Я думаю, по бутылкам. Закусили, выпили. Начали хвалиться оружием. А раз хвалишься, то докажи.
— Их за это можно наказать? Ну это, сообщить.
— Нужно, Дима. Нужно. Как минимум надо подъехать, посмотреть, куда они палят, и далее по обстановке. Знаешь что, вон там, между «хомутинами», есть кусты. Там раньше был сарачовский стан. Я туда пару лет не заглядывал. Там есть где укрыться.
Дима с непониманием уставился на меня.
— Что? Сарачовский стан — это там бригада с Сарачовки стояла, покосы их вокруг. А «хомутины» — это два озера. Большая и Малая Хомутины. Дима продолжал внимательно и пытливо смотреть мне в глаза.
— Дима, ты меня порой пугаешь. Ну это такие озёра узкие, загнутые дугой, как хомуты на лошадей.
— А. Вот как у людей мышление работает. Хомутины. А что. Даже романтично.
— Вот опять пугаешь.
Стан выглядел основательным. Добротный, сколоченный из толстых досок стол. Над ним широкий навес. Возле неразожжённого костра лежал огромный казан. Три палатки. Но на этом порядок и заканчивался. По всей зримой территории разбросаны пакеты, вещи, много обуви, стреляные гильзы и брошенные под молодой берёзкой ружья. Рядом с казаном лежал вываленный на землю мешок с картошкой, вперемешку с головками лука, и сверху пакет с чем-то мясным и уже растаявшим. И запах - то ли пропастиной, то ли тухлыми половыми тряпками. А ещё тут были люди. Ну как люди - тушки. Тушки были разные: одетые и не очень, в обуви и только в исподнем, большие туши и маленькие тельца. Разные, в общем, люди, но одинаково пьяные. Примерно с десяток тел. Над станом разносился богатырский храп. «Ну вот и стрелки, Дима. Смотри, сколько гильз вокруг, — под ботинком у Димы хрустнули осколки стекла, — это они бутылки вверх кидали и расстреливали, а осколки им на головы сыпались».
Я наклонился и подобрал с земли ружьё. Переломил стволы и достал стреляные гильзы, бросил их к остальным под ноги. Закинул оружие на плечо.
— Дима, ты пока сосчитай всех, а я оружие соберу. Да, если найдёшь в собранном виде и без чехла, тоже неси в уазик.
— Будить народ?
— Подожди. Походим, осмотримся.
Я разрядил всё найденное оружие и сложил в уазик. Подошёл Дима и доложил: «Десять человек. Один живой. За столом сидит, в тенёчке. Но молчит».
— А ружей восемь. Значит, два человека - ответственные. Пошли поговорим с оловянным солдатиком.
— Почему с солдатиком?
— Потому что стойкий.
«Солдатик» был, конечно, стойким, но почти не реагировал на внешние раздражители. Он сидел за дальним краем стола и держал в руках телефон. Я обошёл его сзади. Телефон был выключен, но «Солдатик» упорно давил короткими и толстыми пальцами в потресканный экран. На столе было много пустой тары и мало закуски.
— Видишь, Дима, что происходит, когда люди не успевают закусить и при этом смешивают слабые и креплёные напитки? Они и мясо собрались приготовить в казане, и даже окорок есть. Но решили замахнуть за встречу. И это ещё не беда, но кто-то привёз с собой пиво. Это их и подкосило. Даже костра не успели развести. Ого, если посчитать, то и на десять человек многовато.
Я потряс «Солдатика» за плечо: «Эй, бедолага. Вернись. Тебя ждут дома. Дети, семья. Ты хоть кивни».
— Дима, попробуй хоть одного разбудить. А вообще-то не надо. К чёрту. Чё я, нянька им? Пусть сами меня ищут. Но записку написать надо.
Я сходил в уазик и написал пространное письмо о том, как егерь прибыл на стан с целью проверки документов и беседы, но не смог провести запланированное мероприятие в связи с неявкой оппонентов, поэтому временно изъял на сохранение оружие и готов вернуть его завтра утром при наличии документов по указанному адресу (устье Прорвы), и даже сумел начертить более-менее понятную схему этого адреса. Указал номер телефона и, за ради смеха, адрес районного отделения. Письмо пристроил под дворник самого приличного автомобиля.
— Ты знаешь, Дима, я всякое видел, но чтобы вот так - десять человек, и не с кем поговорить. Такое со мной впервые. Попробую всё-таки с оловянной головой парой слов перекинуться. Ты мне, пожалуйста, водички найди.
Я сел за стол напротив «Солдатика», сдвинул в сторону опрокинутые пустые бутылки вперемешку с пивными банками и окурками. Он оказался невысоким, но кряжистым мужичком средних лет, с короткой стрижкой и смешными оттопыренными ушами, что указывало на упрямый характер. Он поэтому и не падал. Из упрямства. На небритом подбородке засохли остатки еды или блевотины. Скорее второе, потому что на клетчатой рубахе были видны такие же остатки. Воздуха он не озонировал. Я крепко взял его за широкие запястья и потянул на себя. Отрыжка оловянной промышленности дёрнулась в обратную сторону, пытаясь освободить руки.
— Пьяные люди страшно не любят, когда у них зафиксированы руки. Лей, Дима, ему потихоньку на голову.
Дима отвинтил пробку у пластиковой бутылки с минералкой, понюхал содержимое и начал поливать ушастую голову. Мне показалось, что ему очень сильно хочется ударить ушастика по голове бутылкой с водой. Ну хоть какие-то эмоции. Брезгливость - это тоже эмоция. Солдатик упёрся в землю ногами и попытался встать, потом судорожно втянул воздух широко открытым ртом и завращал мутными рыбьими глазами.
— Так, Дима, хватит пока. Эй, жертва алкоголизма. Ты меня слышишь? Кивни или скажи чего.
Стойкость несколько раз кивнула, а тело обмякло.
— Дима, лей ещё.
Стойкость вернулась. Тело дёрнуло руками на себя и сфокусировало взгляд на мне.
— Молодец. Ты справился. Слышишь меня?
Тело зашевелило губами, но звуков не исторгло.
— Дима, дай ему попить. Только осторожно. Не заразись.
Тело сделало пару глотков из горлышка бутылки и стало заваливаться набок.
— Дима, держи, держи. Мы его теряем, надо спешить. Лей на голову. «Солдатик» зафыркал, отплёвываясь.
— Ты меня слышишь?
Кивок.
— Понимаешь?
Кивок.
— Я забрал всё ваше оружие. Ээээ…Чебурашка дефектная. Я егерь. Блеснула искра разума, и тело потянуло руки на себя, но я держал.
— Завтра утром жду всех с документами на Прорве. Понял?
Кивок.
— Фух. Поехали, Дима. Устал я сегодня и даже выпить захотел. Наверное, заразился. Шурпу доедим. Посидим рядком, поговорим ладком.
Я оглянулся на стойкого «Солдатика». Он опустил голову на руки и, видимо, уснул. Тело победило. Через морок дыма Солнце всегда выглядит меньше своего размера, и вот сейчас небольшой красный шарик закатился за поросшую реликтовыми соснами гриву. Мы дохлебали волшебную шурпу, попили чаю, и я решил, что наступило время, когда джентльмены выпивают и закусывают. На столе появилась фляжка и лимон. Дима попытался отказаться, но, ощутив аромат коньяка и усталость, согласился. Как только стало темнеть, со всех сторон началась разрозненная глухая стрельба.
— Да куда они стреляют? Не видать ведь ничего.
— Лишь бы не друг в друга. Салютуют. Ты садись, чего вскочил. Никуда мы сегодня больше не поедем. У меня ноги трясутся. Посидим немного и отбой. Подкинь полешко в костёр. Пускай потрещит. Я люблю весеннюю охоту именно за такие вечера. Тихие и тёплые. Гнуса ещё толком нет. Уже никуда не надо. В животике плещется крепкий напиток. Хорошо. Тревоги и заботы там, на другом берегу. Можно сказать, и у меня праздник.
Дима от второй решительно отказался, а я выпил.
— Ты, Дима, чем на селе заниматься намерен? Я же вижу, ты маешься без дела. Не находишь себя.
Дима помолчал, глядя на появляющийся красноватый диск Луны. По-лошадиному мотнул головой.
— Не знаю. Жене, дочке нравится, а я - нет. Ни к чему у меня охоты нет. Думаю уехать, завербоваться.
— Ммм. Дело хорошее. А кем?
— В Канаду. Лесорубом. Мне в лесу нравится.
— Канада - это прекрасно. Мир посмотреть и всё такое. И хорошо, что лесорубом, а не дровосеком. Фильмов насмотрелся? В фильмах красиво. Языками владеешь?
— Я в школе хорошо учился. Французский. Поэтому и Канада. Не знаю, не могу я на нашу действительность смотреть. Тошно. Грязь кругом, свиньи, а не люди. Злоба меня давит.
— Народ у нас хороший, а люди некоторые - действительно не очень, и грязи хватает. А ты уверен, что там не так же? Люди - они ведь такие не потому, что родились где-то в особенных местах, а потому, что приходится прогибаться под обстоятельствами. Хотя скидка на обстоятельства - это гнилая отмазка.
— А что делать?
— Ты постоянно задаёшь правильные вопросы, на которые нет правильного ответа. Я не знаю. Ну, может, начать с себя. Один китайский учитель однажды сказал: «Исправление общества надо начинать с исправления людей, а исправление людей - с усовершенствования самого себя». Не разводить вокруг себя грязь для начала, а потом и приступить к уборке за другими. Мы с тобой и со всем десятым классом, спасибо, кстати, супруге за помощь, неделю назад сколько мусора с берегов собрали. Жуткое дело. Два самосвала набралось. Это ведь не мы с тобой его туда положили? Не мы. Но чище стало. Ненадолго, но стало. В следующую весну я опять школьников привлеку. Глядь, а через пяток лет и никто мусорить не станет.
— Ты в это веришь?
— А что, Дима, делать? Я стадию озлобления давно прошёл. И равнодушие было. А остались вера и надежда. Вера, что люди изменятся, и надежда - что при моей жизни.
— Я не верю.
— Тяжело тебе, Дима, будет с людьми. Не понимаешь ты их. Даже не их самих, а что ими движет, почему они такие, какие есть. Причины. Станет сразу легче. Поверь.
Дима опять замолчал. Вокруг костра вились мошки. Они летали полупрозрачным роем, почти дымом. Описывали внутри роя замысловатые фигуры и петли. Когда дым поворачивал в их сторону, они разлетались. Выстрелы мало-помалу стихали, и обозначились звуки природы, настоящие звуки. С затона слышались всплески и возня в зарослях затопленного ивняка: самый разгар нереста. Там же «швыркали» селезни и пересвистывались кроншнепы. В околке несколько раз слух улавливал осторожные быстрые шаги по прошлогодней листве. Наверное, лиса причуяла остатки шурпы, но не решалась выйти в освещённое костром пространство. Луга дышали, а озёра перешёптывались друг с другом с помощью несмелого кваканья и тихих всплесков. Только когда человек угомонился и затих, стало понятно, сколько много жизни вокруг него. Над лугами разлился печальный стон, словно вздохнул уставший сказочный бык. Дима удивлённо поднял голову.
— Выпь. Маленькая такая цапля. Никогда её не увидишь, но всегда услышишь.
Дима, как бы извиняясь, посмотрел в глаза и кивнул головой: «Действительно, хорошо. Мне тоже нравится так сидеть. И мысли хорошие».
— А то ж.
Так мы молча просидели ещё около получаса. Луна поднялась выше и поменяла цвет с кирпичного на серебристый. Дима оборачивался, к чему-то прислушиваясь за спиной, потом встал и уставился в темноту.
— Дим, ты чего?
— Будто идёт кто-то.
Я подошёл и встал рядом.
— Точно. Двое. Разговаривают. В слабом лунном свете обозначился тёмный силуэт, не спеша бредущий по луговой дороге. Силуэт двигался рывками и невнятно бормотал. Я потянул Диму за рукав, чтобы он нагнулся ко мне, и прошептал на ухо: «Отойди от костра и обойди сзади. Только не пугай. На всякий случай. Пьяный». Дима бесшумно пропал в темноте, а я подошёл к «уазику» и тихонько открыл водительскую дверь. Силуэт поравнялся с нашим станом и повернул к затухающему костру. Я включил дальний свет. Стойкий оловянный «Солдатик» зажмурился и прикрыл глаза рукой, во второй руке он держал ружьё. Сбоку из темноты появился Дима и двумя широкими шагами оказался возле него. Длинной кистью он обхватил ладонь, сжимающую оружие, а второй сжал руку стойкости выше локтя. Я не понял, что он сделал, но стойкость пропала, а тело выпустило ружьё из руки и мягко опустилось на колени, по-телячьи мотая ушастой головой. Я крикнул: «Дима, не надо». Дима оглянулся на меня.
— Чего не надо?
— Мне показалось, что ты хочешь его ударить.
— Я очень сильно хочу его ударить.
— Не надо. Он всё равно ничего не почувствует, а ты потом всю жизнь будешь жалеть. Поверь мне. Будешь. Всю жизнь. Не надо, Дима.
Дима отпустил руку тела, и оно совсем обмякло. Я подобрал ружьё и переломил казённую часть.
— Интересная штучка. Курковка. Двадцатый калибр. Дима, пошарь у него в карманах. Сейчас имеем полное право. Он нас убивать пришёл. Старинная вещь. Гравировка красивая. На поясе пошарь, ножа нет? Что там?
Дима протянул в ладони несколько патронов.
— Ага, а это двенадцатый калибр. Это не его ружьё. У него нет к нему патронов. Нам повезло. Документов нет? Жаль. Давай его отвезём обратно. Ты садись с ним рядом и придерживай эту оловянную чуду, чтобы не расшибся на кочках или не выпрыгнул на ходу.
Подъехав к «алкашному» стану, я не стал глушить двигатель и осветил поляну светом фар. Огонь так и не разжигали, но людей на земле больше не валялось.
— Эй, живой кто-нибудь, выходи, помоги!
Я посмотрел на Диму и не удержался:
Никого, — только тень промелькнула в сенях
Да стервятник спустился и сузил круги.
В дом заходишь, как
Все равно в кабак,
А народишко:
Каждый третий — враг.
Своротят скулу,
Гость непрошеный!
Образа в углу
И те перекошены.
Дима вытаращил на меня глаза.
В ближайшей палатке послышалась возня и сдавленный кашель.
— Чо надо?
— Выходи. Тут у нас ваше завалялось. Выкупать будете?
— Чего?
Возня усилилась, а кашель стал перемежаться немудрёными матерками. Из палатки вылезло ещё одно тело. Оно шаталось и сильно воняло застарелой мочой. Я принял из рук Димы «Солдатика» и толкнул его в объятия собрата.
— Так забирайте, без выкупа.
— Вы кто такие?
— Это ты у меня завтра утром спросишь.
Дима заново разжёг костёр, который мы залили, увозя тело, и подвесил на треногу чайник. Я взял со стола оставленную фляжку с коньяком и поболтал содержимым.
— Тут ещё много. Дима, по глоточку?
— Не. Спасибо.
— А я выпью. И за тебя тоже. Расстроился я чего-то. И не уснуть теперь. Вот уроды. Такой вечер испортили.
Мы попили чаю, Дима - с пряниками, а я - с коньяком, и разошлись спать. Как я и предвидел, уснуть не получалось. Лёжа на диване в «уазике», я до звона в ушах прислушивался в мягкую, как вата, тишину. Основная масса животины успокоилась, и только всплески рыбы доносились с затона, да Дима ворочался и вздыхал в своей палатке.
Проснулся я от невероятного птичьего концерта: неведомая пичуга заливалась в кустах неподалёку, ей вторили из околка, но и позывы организма выталкивали меня на свежий воздух. Исполнив его требования и умывшись, я поднялся от реки к стану. Чуть светало. Дима сидел у костра и протягивал к нему длинные руки, будто желая схватить языки пламени.
— Выспался? Ставь чайник. Кипяток нужен. Сейчас дошираку замутим по моему рецепту. С сосисками, майонезом и кетчупом, можно даже горчички добавить. Нажористая тема. На весь день.
Дима поморщился: «Как-то это всё нездорово. Майонез с сосисками. Может, печенье?».
— Можно, Дима, запросто и даже очень можно хорошо прожить на здоровой пище, если заранее плотно позавтракать сосисками с майонезом и кетчупом.
Выстрелы, которые начались с одиночных, перешли в непрерывную канонаду. Над головой метнулась пара чирков и утянула в сторону островов на реке. За Прорвой мелькнул свет фар. Дима выпрямился у костра и оглянулся на меня: «Похоже, у нас гости. Что делать?» Я сходил к «уазику», посмотрелся в зеркало, нацепил жетон и стаскал на стол ружья. Курковку, с которой пришёл оловянный «Солдатик», отложил в сторону.
— А что делать? Муравью хвост приделать. Стой в сторонке и наблюдай. Давай со стола приберём. Неудобно, гости всё же. Что про нас подумают. Подъехали два автомобиля, остановились в сторонке. Из них вышли девять человек - по количеству ружей. Напоследок скучковались и посовещались. Сразу определился старший: он держал в руке моё письмо и даже немного размахивал им, как белым флагом. Старший подошёл ко мне, протянул руку для приветствия и представился. Я тоже. Остальные встали полукругом вокруг стола, за спинами мелькнул оловянный «Солдатик». Дима опёрся спиной о «уазик». Старший присел без приглашения и вообще всем своим видом показывал, что он настроен решительно: «Тут недоразумение случилось. Вы наше оружие конфисковали. Это незаконно. Вы нам открытие испоганили». Он демонстративно сделал круговое движение рукой, как бы указывая, что все, кроме них, на празднике. Как бы в подтверждение его слов канонада усилилась.
— Я испоганил? То есть это я вас заставил водку жрать, пиво пить и палить куда попало, а затем разбросать заряженное оружие по кустам? Вы, значит, валялись в ссанине и блевотине, а испоганил я? Вы тут с больных голов - а они ведь у вас больные? - на здоровую не перекладывайте. Я ваши ружья спас и оберёг. Давайте документы и получайте. Не досуг мне тут с вами. Старший оглянулся на соратников и протянул разрешение на оружие.
— Да ты пальцем покажи, какое, а то я номера полдня сличать буду.
Он показал на импортное ружьё с красивой инкрустацией.
— Ну вот, всё сходится. Не жалко такую красоту и под ноги бросать. Старший уже понял, что репрессии отменяются, и помягчел взглядом: «Да сами не поймём, как всё случилось. Хотели же мяса потушить, пораньше спать лечь, а получилось как получилось».
— То есть получилось, как всегда. Парни, давайте смелее. Может, успеете ещё пару раз стрелить, если патроны после вчерашнего остались. Кстати, тут по лугам ещё инспектор катается с участковым, так что советую оружие в чехлы прибрать. Они-то вам протоколов жалеть не станут.
Народ загалдел и быстренько разобрал стволы, но одного я тормознул, взял его документы и положил во внутренний карман куртки: «А ты, дорогой, присаживайся. К тебе разговор имеется. Ты где свою курковочку бросил?»
Мужичок средних лет, щупленький, невысокий и без следов вчерашнего праздника на лице, оглядываясь на товарищей, осторожно присел рядом со старшим. Он был как будто из другой компании - и по одежде, и по манере держаться. Ему единственному было стыдно. Он глянул на старшего, а тот скорчил непонимающую гримасу.
— Так это... Я в палатке спал, и ружьё, значит, со мной. А утром его уже не было. Пьяный, конечно, был. Не помню.
— Вы же из него даже не стреляли вчера? Патроны где?
— Так это... Не стрелял. Патроны дорогие нынче, чего зря палить. Я их сам закручиваю. А патроны в багажнике были. У меня там ящик железный. А чего?
— Посидите пока. Чьё ещё ружьё осталось? Или оно теперь моё?
Старший протянул мне документы. Я сделал вид, что удивился.
— У вас два ружья? Ну да. А нет, имя-то другое. А где владелец? — и уставился на шатающегося оловянного «Солдатика», глаза у него совсем не открывались. — что-то владелец как бы не в себе? Не?
Старший примирительно махнул рукой: «Брательник. Опохмелился неудачно. Он проспится. Я прослежу».
Я положил документы к первым и крикнул Диму: «Дима, прими вот эти два». Дима подошёл и унёс ружья в «уазик». У мужичка задрожали губы, старший попытался выразить несогласие: «Как это — прими? Почему это? Ты… вы и наши-то оружия не имели права изымать, но это ладно, а теперь - беспредел. Это же ни в какие ворота».
— Не шумим. Погоди ногами скать, дай сначала...гм, достать. Я всё разъясню. И за права, и за беспредел. Сперва - за права. Можете жаловаться на меня и мои действия хоть в Лигу Наций. Имеете право. За беспредел. Вот этот утырок, — я ткнул в качающегося брательника пальцем, — не ранее как вчера ночью украл вот у него, — теперь палец указал на мужичка, а мой голос обвинительно зазвенел, — оружие и пришёл сюда. С целью расправы. Хорошо, патроны не нашёл. Вот и беспредел. Мы его обезоружили и сдали на руки вашему товарищу. Кто вчера меня встречал?» Полный и маявшийся с похмелья мужик поднял руку и в очередной раз отхлебнул из бутылки с водой. Старший обвёл всех тяжёлым взглядом.
— И что теперь?
— А что теперь? А теперь будет значица так. Я сообщил о происшествии дежурному по району. Сейчас мы позавтракаем, и я отвезу оружие в отдел, где напишу заявление о покушении на убийство или как там это злодеяние называется. Ну, меня поправят.
«Но так нельзя. Никого же не убили. А Петрович вообще ни при чём», — старший успокоительно похлопал хозяина курковки по плечу.
— Нельзя говоришь? Так нужно. Это Петрович-то ни при делах? А если бы братишка нашёл патроны? Кому стал бы задавать вопросы следователь в первую очередь? Не владельцу ли оружия, из которого… ну, вы поняли. И заметьте, что никого не удивило поведение брательника. Сдаётся мне, что я вас всех спас. Ему же пофиг, кого к ответу призывать. Ему надо было вершить справедливость. Как он её себе представляет. Я его наблюдаю второй день, и он так и не пришёл в сознание. Вы не боитесь с ним? Вернее, с его чертями. Не будет ружья - он вас резать начнёт или топором рубить, как арбузы. Что у него в башке происходит? Вы бы его связали, и уж точно на вашем месте я бы не стал с ним пить. Даже если не будет виновных, он их придумает, и тогда беды не миновать. Далее: если вы станете мне, так сказать, препятствовать, то я сообщу инспектору. Пусть он с вами разбирается. Но вы, наверное, понимаете, что можете поднять с земли себе срока. Просто и без затей. На ровном месте. За препятствие… ну, вы в курсе.
Похмельный мужик отхлебнул из бутылки и заявил: «Никто за него не будет впрягаться. На хер он нужен. Ни разу без приключений не обошлось. Вот и вчера: это же он опять всё замутил. Можешь его с собой забирать. Нам спокойнее будет». Сплюнул и пошёл к автомобилям, остальные потянулись за ним.
Старший опять похлопал Петровича по плечу: «Пошли. Потом разбираться будем. Не здесь». Повернувшись ко мне, с угрозой произнёс: «Мы же ещё встретимся». Я пожал плечами.
— Сомневаюсь. Зачем нам встречаться? Правда ведь на моей стороне. А если ты считаешь не так, то недалеко ушёл от братца. Без приключений на свою жопу не можешь.
Подошёл Дима, сел напротив.
— Ты же про инспектора - это… соврал?
— Конечно. Недобро смотреть начали. Надо было их в чувство привести. Выпить-то как охота, но нет. Походу, действительно надо в район ехать. И дежурному позвонить. Чего там с кипятком? Солнце скоро взойдёт, а мы не ели.
Я набрал номер дежурного. Ответили сразу.
— Дежурный по РОВД Мошковского района сержант Анисимов слушает. Говорите.
— Привет, Константин.
— О, Саныч, привет. А мы вечером про тебя вспоминали. На майские хотели к тебе на базу. Ну как, примешь?
— Только вы заранее определитесь с датой, чтобы база пустая была. И без оружия. Мне прошлого раза хватило.
— Не, не. Ошибок не повторяем. Мы хотели с жёнами, детьми. Ты по делу?
— Да. Дело такое. Разговор записывается?
Голос сержанта стал официальным: «Минуту. Говорите». Я представился, назвал дату рождения и место жительства. Вкратце изложил происшествие. Зачитал номера ружей и фамилии владельцев. Голос сержанта Анисимова перешёл на уровень доклада начальству рангом не менее генерала: «У вас есть что добавить?»
— Есть. Я собираюсь сегодня доставить находящееся у меня оружие в отдел полиции и дать подробные объяснения. Всё.
Анисимов немного помолчал громко щёлкая тумблерами и уже по-свойски спросил: «И чо? Ночью припёрся к вам? А вы? Да ладно. А он? Вот же с… Оружие, конечно, зря ты забрал. Не имел права. Но на самом деле всё правильно сделал. Не одного открытия без огнестрела не проходит. Вчера на кузнецовских прудах два брата-акробата сидели у костра. Ну и что, ты думал? Один вспомнил, что не разрядился. Начал разряжаться и дуплетом в упор. Брата и собаку. Не, не, все живы, слава богу. Брату руку зацепил, а собаке ногу задел. Но ведь мог и правее взять. Вот так. Причём трезвые. Ага. В Обском экипаж до вечера дежурит, я им доложу, что ты с оружием поедешь. Во избежание. Ну, до встречи».
После завтрака, за чаем, Дима спросил: «Может, надо было его ночью увезти в отдел? Он сейчас спрячется куда-нибудь. Где его искать?»
— Я вчера так и хотел, но как-то он плохо выглядел. Не дай бог, зажмурился бы по пути или заблевал мне «уазик». Да и, по большому счёту, мне плевать, что с ним будет. Беседу я провёл и уверен, что с братьями никто больше не поедет. И всё у них будет хорошо. А Петровичу и остальным - наука. Он хоть и в годах, но дурак. Вот за свою дурость годик без праздника поживёт. Всем наука будет.
— То есть выходит, что тебе плевать на преступление. И на людей тоже. Что-то я не понимаю, чем мы занимаемся. Сколько мы людей объехали, не счесть, а ты одно сообщение выписал.
— Ты вернулся к вчерашнему разговору. Я, мы, слава богу, никого не наказываем и тем более не решаем, кто тут преступник. Нас самих с десяток раз стоило вздрючить. Чем мы занимаемся? Наверное, профилактикой. На людей мне не то чтобы плевать. Мне скоро полтос. Не мало и путь был извилистым, а иногда и заводил в тупики из которых приходилось выбираться. Людей на своём пути я повстречал немало, всех не упомнить. Я не обязан всех любить и вовсе не должен всех ненавидеть. Просто я в них давно разочаровался. Они ни хорошие, ни плохие, они такие, какие есть, и я такой же. Только я уже это проходил и могу трезво оценивать последствия. Здесь все взрослые и сами в состоянии ответить, так что даже в мыслях не было их переделывать и тем более наказывать. Лишь бы не угробились и других не угробили. А то, что палят во всё без разбора, - так не беда. Никого они толком здесь не подстрелят. При первых же выстрелах вся живность поднимается на крыло и уходит. Сожгли луга. Да, это беда. Но беда поправимая. Паром убрать - и доступа не будет. А с другой стороны, если людей не наказывать, то как они в своей неизбывной тупости поймут, что так делать не стоит. Нужна длинная палка, чтобы бить всех по голове. Палка в виде закона. Но я палку в руки брать не желаю. Кстати про паром и палки. Я палочку вчера втыкал. Так её уже не видно. За сутки больше метра прибыло. Надо нам валить отсюда. Пока можно. Давай собираться.
Взошло солнце. Оно было не мутнее, как вечером, а светлое, свежее, отдохнувшее за ночь. Мы не спеша собрали лагерь, залили потухший костёр и поехали в сторону переправы. Подъезжая к мостику через Прорву, я остановился.
— Смотри, Дима, вода в реку идёт. Это значит, что её сверху подпирает поток через Уень. Видимо, Марахты уже топит. Вовремя мы.
Дима не отрывал взгляда от зеркала заднего вида, потом вышел из уазика и, прикрыв глаза ладонью от солнца, стал смотреть на луга у нас за спиной: «Не могу разобрать. Кажется, бежит человек и машет руками. В нашу сторону бежит». Я залез на крышу автомобиля: «Да, точно. Поехали, Дима».
Через пару минут мы стояли рядом с парнем лет двадцати пяти. Он сидел на коленях, упершись руками в молодую зелёную траву, и тяжело дышал. Так тяжело, что не мог говорить. Мы не торопили. Одет он был в клетчатую рубаху и резиновые штаны на лямках. Пот крупными каплями стекал с носа и мочек ушей.
— Дима, принеси, пожалуйста, воды. Выбери попрохладней. Дима принёс две бутылки.
— Лей на затылок.
Парень зафыркал и жадно присосался к протянутой бутылке.
— На руки ещё полей. Чтобы остыл быстрее. Что случилось?
Парень оторвался от бутылки: «Дядя Вова. Плохо ему. Совсем плохо. Губы синие. Мне кажется, он помирает».
— Где?
Парень опёрся на предложенную Димой руку и тяжело встал. Повернулся и протянул руку: «На Лебяжьем. Где деревья. Мы там каждый год».
— А ты как без машины?
— Не проехал. Вода поднялась. Бросил на той стороне и бегом. Надо что-то делать.
— Подожди. Я ничего не понимаю. Где дядя?
— В лагере. На озере.
— Где машина?
— Километра два отсюда. Там канава. Мы вчера легко переехали. Она сухая была, а сейчас по пояс и течение.
— Почему дядя не в машине?
— Вода потихоньку вчера начала прибывать. Я и отогнал повыше. На бугорок. Метров пятьсот. А с утра уже не подъехать, там от озера низина. А он уже не может встать. Он толстый. Мне не поднять.
— Так, с этим разобрались. Сколько ему лет?
Парень опять опустился на колени и обтёр пот: «Шестьдесят один, но он больной весь. И сердце, и этот, как его, диабет. Он и толстый потому».
— Лекарства есть?
— Целый мешок у него. Он таблетки горстями.
— Вы вчера пили?
— Пили. И позавчера.
— Да как так-то. Таблетки он водкой запивал?
«Самогоном. Он только самогон пьёт. Сам гонит и сам пьёт. Да я как только не уговаривал. Дядя Вова, может, не надо, — парень развёл руками, — а он упёртый, говорит, что для него это самый главный праздник и он желает хотя бы раз в году проводить время как его душе угодно, а иначе и жить не стоит. Ну вот и не стоит. Он друг моего отца. Отец умер два года назад, так мы с тех пор вдвоём. Не отказать. Они меня с шести лет с собой таскали. Надо что-то делать».
— Опохмелились?
— Не. Дядя Вова сказал, что надо выходить, завтра за руль, ну и как бы хватит.
— Иногда надо опохмеляться. А от нас что ты хочешь? Мы не врачи и не спасатели. Ты, кстати, вызывал кого-нибудь?
«Так связи совсем нет. Я не знаю, чего мне от вас надо. Помогите, — голос у парня дрожал, он чуть не плакал от отчаянья и беспомощности, — давайте доедем до связи и позвоним. Вызовем врачей. А может, мы проедем на вашем уазике и заберём его. Точно доедем. У вас и лебёдка есть. Пожалуйста». Дима нервно заходил из стороны в сторону широкими шагами.
— Тебя как зовут?
— Лёша. Алексей.
— Вот что, Лёша. Мы, конечно, попробуем доехать, но что дальше? Куда дядю Вову везти? Мы до больницы несколько часов добираться будем. И по такой дороге мы ему весь и без того гнилой ливер отобьём. Надо сперва найти связь. Едем к нашему лагерю, там точно связь будет. Садись. Дима, поехали.
Подъехав к устью Прорвы, я залез на крышу уазика: «Три палочки. Нормально. Дима, там в бардачке навигатор в чехле. Подай. Лёша, залезай ко мне».
Я дождался, пока навигатор словит необходимое количество спутников и выдаст координаты. «Так, Лёша. Сейчас внимательно. Я только один раз пользовался этой службой, и то в городе. Как они отреагируют на наш вызов, я не знаю. Чтобы не получилось «глухого телефона», разговаривать нужно тебе. Поэтому вспомни, как полностью зовут тебя, дядю Вову. Ваши даты рождения и где проживаете. Могут спросить паспортные данные. Точно спросят, чем он болеет и как выглядит. Да и ещё, это важно: дядя Вова сейчас находится в Колыванском районе, на северном берегу озера Лебяжьего, в пяти, нет в трёх километрах от деревни Батурино. Дороги затоплены, и вас тоже скоро затопит. Так, что ещё, — я протянул ему навигатор, — вот координаты вашего лагеря. Могут спросить, кто ещё есть рядом. К тому же телефон на мне, наверняка он определится. Я тебе дам своё удостоверение. С него зачитаешь данные. Не «чокай», не переспрашивай, отвечай коротко и по делу. Всё понял? Готов? А, подожди, как начать. Скажи: «Нам нужна срочная медицинская помощь». Я набрал 112 и передал телефон Алексею. Алексей волновался, в разговоре спешил, его переспрашивали, он отчаянно жестикулировал руками, пару раз пытался шагнуть с крыши «уазика», но безуспешно, потому как я его крепко держал за резиновые штаны. Разговор закончился, и он протянул мне телефон. Вытер рукавами рубахи пот с лица.
— Ну, чо? Лёша, не молчи.
— А ничего пока. Сказали, что перезвонят из службы спасения.
— Ну и зачем ты мне телефон вернул? На, обратно, и спускаться не будем. Дима, будь другом, кинь нам водички.
Алексей сел на запаску, крепко привязанную к багажнику, и жалобно спросил: «Может, я побегу к дяде Вове? Как он там? Что-то мне не по себе. И он там один. А вы ответите. А?»
— Лёша, ты пойми. Сейчас самый важный момент. Если будет отвечать кто-то другой, то вызов может сорваться. Ты представь, насколько сложно и дорого отправлять сюда бригаду с врачом, а если это ложный вызов? Дебилов хватает. Сегодня по всей округе праздник, и, поверь мне, делов им предостаточно. А до «Лебяжки» им не менее восьмидесяти километров добираться. И чем ты дяде Вове поможешь? За руку подержишь? Так что сиди на жопе смирно и жди ответа. Это сейчас самое главное.
Буквально в течение минуты прошёл входящий вызов. Алексей с удивлением посмотрел на экран.
— Звонят.
— Ну так ответь. Лёша, ну ты чего растерялся? Тебе же звонят.
Алексей опять долго всё объяснял, но уже спокойнее и даже с вызовом. По всей видимости, он не понимал, зачем такие долгие разговоры. Он зачитал координаты и потом долго слушал инструкции. Затем отнял трубку от взмокшего уха и протянул мне телефон.
— Ну?
Дима снизу раздражённо вскрикнул: «Ну?»
— Сказали, через два-три часа прилетят. Попросили подготовить площадку под вертолёт.
— Ну вот, получилось. Так. У меня фальшфейеры есть. Красные. Будем махать. Пригодились. Едем. Скорее едем.
Я в принципе понимал, где переехали сухую канаву Алексей с дядей Вовой, но чтобы там была вода, я такого не помнил. А воды было предостаточно, и даже течение присутствовало.
«Дима, твой выход, маэстро. Обувай сапоги. Попробуй перебраться на ту сторону, — я огляделся по сторонам и неуверенно констатировал, — сдаётся мне, ничего у нас не получится. Спуски здесь крутые».
На другой стороне образовавшейся протоки стояла белая иномарка. Обычный седан, метко именуемый в простонародье «пузотёрка». Дима вошёл в воду и сразу погрузился выше пояса.
— Хватит, Дима. Всё понятно. Вылазь, а то зачерпнёшь. Поехали дальше, в объезд. Я пару мест знаю. Должны проскочить.
Алексей заёрзал на соседнем сиденье: «Может, я перейду и побыстрее доеду до дяди Вовы? Ну, черпану немного, не беда. Тут недалеко ехать». — Сиди. Ты посмотри, какое течение. Не хватало тебя ещё вылавливать. Тут рядом переправа есть. Дима, давай живее.
Через пять минут мы уже были около сооружения, которое можно с натяжкой и при обладании некоторой фантазией назвать мостиком. Это было несколько шпал, брошенных в грязь с целью проезда косилки. Самих шпал было не видно, мутный поток шёл сверху.
«Если мостик не смыло, то проедем. Вот следы вчерашние, кто-то проезжал. Не промахнусь, — вновь пришла неуверенность, — а если смыло, то мы здесь засядем. Там грязища жуткая. Дима, ты штаны-то не снимай. Видимо, они ещё пригодятся. И не раз». Шпалы не смыло, я не промахнулся, Дима сухо заметил: «Вода в салоне».
— Это ничего. Ты там подними вещички с пола. Привяжи повыше. У нас ещё сантиметров тридцать до свечей. Ничего, прошли. Через час мы здесь уже не пройдём. Шибко вода прёт. Надо поспешать.
«Уазик», урча на пониженной передаче, поднялся из канавы, и я повёл его в обход разлившегося озера по ровному покосу, поросшему низкой зелёной травой. Местами из-под колёс разлетались брызги воды из разливающегося озера. Возле «пузотёрки» Алексея стояло ещё три таких же никчёмных в этой местности агрегата, и по берегу канавы ходили несколько человек. Увидев приближающийся «уазик», они радостно засуетились вокруг своих автомобилей. Алексей стрелой метнулся за руль своего.
— Лёша! Шибко не гони. Свечи зальёшь. Воды в траве не видать. Я следом.
Владельцы иномарок столпились возле моей двери, и один даже осмелился её открыть, чтобы с вызовом и одновременной просьбой спросить: «А мы? Как же мы?»
— А к вам у меня несколько вопросов: вы на хрена сюда на этом приехали и как собираетесь отсюдова выбираться?
— Так прогноз без дождей. Дороги сухие. Кто же знал, что вода так попрёт.
— Неделю уже про паводок предупреждают. По моему следу в обратку езжайте, но не переправляйтесь. Глубоко. Мы сейчас человека заберём, сердце прихватило, и подъедем. Там посмотрим, что делать. Другого брода больше нет. Кстати, ещё много на этом берегу народу?
— Есть, конечно. На нашем стане две машины остались. Дальше ещё джип стоял. Ну и по берегу ещё есть. Машин десять, наверное. Не меньше.
— Пока мы человека забираем, предупредите всех, кого можете, и к переправе. Скоро здесь везде озеро будет.
Звякнули шестерёнки в коробке передач, и уазик покатился следом за Алексеем. Взбухшее озеро выплеснулось в низины и отрезало небольшую возвышенность на своём берегу полосой воды в несколько сот метров. На пологом бугорке росло несколько старых ив, склонивших длинные ветви к самой поверхности. Лучшего места для стана и не придумать: и тенёк в жаркий день, и над самым большим озером в округе всегда ветерок гуляет, гнус отгоняет.
Алексей оставил автомобиль на высокой гривке и пересел в «уазик». Глубина была небольшая, до половины колеса, и мы без проблем доехали до лагеря. Алексей выпрыгнул из кабины и бросился к навесу. На толстом надувном матрасе, запрокинув в небо небритый подбородок, лежал грузный человек. Тучкой налетела тоска. Это когда в детстве слышишь летящий в вышине винтовой самолёт, от звука которого чувство одиночества сжимает грудь... Алексей суетился и беспрерывно повторял одно и то же: «Дядя Вова, дядя Вова, дядя Вова». Я нежно, но убедительно оттолкнул его локтем в сторону: «Уйди. Не мешай». Взял пальцами запястье дяди Вовы: пульс не прощупывался. Я долго вслушивался, прижав ухо к его груди. Тихонько побулькивали кишечные газы, но ни дыхания, ни хотя бы сердечного трепета я не услышал.
«Дядя Вова умер. Мне очень жаль, — я присел за дощатый стол и сделал из носика чайника несколько глотков, там удачно оказался крепкий чай, — как же хочется выпить. Сил нет, как хочется. Надо чего-нибудь пожевать. Что-то меня этот нервяк на хавчик пробил».
Алексей немигающим взглядом смотрел в пустоту. Подошёл Дима, встал на одно колено перед покойником. Потрогал пульс, попробовал согнуть руку, приподнял веко и внимательно посмотрел в глаз покойного. Вздохнул и сел напротив меня: «Два-три часа как умер. Окоченение уже началось».
Алексей очнулся и медленно произнёс настолько дурацкую фразу, что она отдавала пошлостью: «Это я во всём виноват. Не надо было его бросать». Я его даже решил поддержать в такой дурости: «Конечно, а кто же ещё. Не Дима же. Только вина твоя заключается не в том, что ты пробежал не жалея сил несколько километров за помощью, а в том, что привёз его в такую глушь и синьку жрал с ним два дня. А нужно было доехать до ближайшего от медицинского учреждения пруда и запивать таблетки берёзовым квасом». Я пошарил по длинному столу, нашёл подсохшего хлеба и полбанки тушёнки. Обтёр об штанину ложку и принялся утолять навалившийся голод. Дима с непониманием и осуждением глядел на меня. — Чо не так? Чо ты смотришь?
Дима покосился на покойника.
— И чо? Ты десять лет даты и эпитафии на могильных плитах долбил как дятел сухостоину и потом приходил домой, ел, смотрел телевизор, спал с женой и не думал про покойников. Или думал?
Дима в ответ только пожал плечами.
— Дядя Вова умер, как хотел. Люди всегда умирали, и ничего, кроме как жить, не могли. И ему плевать теперь, как его отсюдова доставать.
— Человек должен умирать среди врачей и близких, а вот так только... нельзя так, это неправильно, не по-человечески.
— Должен, говоришь? Есть у покойников преимущество перед оставшимися: он никому ничего не должен. А вот оставшиеся должны и даже обязаны. Как ты можешь судить - правильно или не по-человечески? Дело случая. И дело даже не в дяде Вове, а вообще в любом из нас. Хлоп - и нет человечка. В любой момент. А ничего тебе не угрожает, только когда ты в дубовом гробу. Как тут подготовиться? Дяде Вове ничего уже не угрожает, а живым - да. Лёша, ты чего делать намерен?
Алексей поднял голову: «А что надо делать?»
— Это я у тебя спрашиваю: что ты намерен делать дальше? Нам с Димой надо живых вытаскивать.
— А я не знаю. Я дядю Вову же не брошу. Может, надо спасателей отменить?
— По-хорошему, конечно, надо. Они в другом месте нужнее теперь, но связи нет. Я тоже не знаю, как надо.
Дима покашлял, привлекая внимание: «Надо, чтобы медики зафиксировали факт смерти. А может, мы улики таким образом скрываем. Они всё под протокол должны делать. Надо ждать».
— Ждать - это хорошо. Ждать - это прекрасно, но ещё полчаса, и не только бедолаги у переправы, но и мы останемся здесь. Без дров и еды. Посреди озера. И связи нет.
— Что ты предлагаешь?
Я посмотрел на Алексея, он ждал моего решения.
— Тебе, Лёша, надо ждать вертолёт, а нам с Димой нужно ехать и спасать людей. Это твоя обязанность. Последний долг перед дядей Вовой. Бросать его здесь не след. В этом ты прав. Но и мы остаться не можем. Что с твоей машиной делать?
Алексей немного подумал, а потом махнул рукой: «Да хрен на неё. Тоже мне автомобиль. Вывезти нас отсюда не смог. Брошу, где стоит. Может, потом заберу».
— Её за пару дней татары разберут. Они ночью на лодках рыбу бить приплывут и поймут, что она брошена. Завтра я её с соседом на тракторе вытащу. Давай ключи и документы.
Алексей достал из-под резиновых штанов ключ и протянул мне: «Документы в бардачке». Я сходил в «уазик» и написал записку.
— Здесь мой адрес и телефон. Держи ракетницу. Вот так за верёвочку дёрнешь. С усилием дёрнешь. Она, конечно, просроченная, но не шибко. Как услышишь звук винтов - дёрни за верёвочку. Костёр разожги и подкидывай туда что-нибудь из одежды дяди Вовы. Ему уже не надо. Дым белый получится. Как увидишь вертолёт, зажги вот эти два фальшфейера. Крышечку открутишь и вот этим чиркнешь, да хоть по столу. И маши вот так руками, только не здесь, а вон на ровном месте. Вещи все собери. Упакуй. Палатку сложи. Матрас спусти. Опять же, дяде Вове всё равно, на чём лежать. Вот молодец, этот самый усопший вовсе не требует лишних хлопот. На самом деле хлопот у тебя много будет. Оружие — в чехлы. У пилота спроси, кому сдать оружие. По идее, он будет в бригаде самый главный. Ну, вроде всё.
Алексей протянул руку: «Спасибо большое. Извините, что так получилось. Я растерялся и даже потерялся. Спасибо».
— Пожалуйста. Приключений ты нам, конечно, добавил, но нет худа без добра. Сейчас людей переправим, а так они бы пропали здесь. Ты сильно не переживай. Даже если спасатели не прилетят, я завтра по-любому приеду. Если не на тракторе, то на лодке. Помни. Завтра, с первыми лучами солнца. Ты, Лёша, молодец и ни в чём не виноват. В этой ситуации виновных нет и быть не может. Всё. Бывай. Поехали, Дима.
У переправы волновалось несколько десятков человек и ожидали очереди девять автомобилей. Вода заметно прибавила, и течение усилилось. Я вылез из «уазика».
«Значица так. Главная задача - переправить “уазик”, хоть на руках, если получится, то перетянем всех. Никого не бросим, — я оглядел собравшихся, — дети, женщины есть? Нет. Это замечательно. Если я перееду на ту сторону, то следующая машина встаёт вот на это место. Приготовьте ключ на десять. Скинете клеммы с аккумулятора. Окна закрыть. На нейтралку. Ручник убрать. У всех есть проушины? Ну, за что цеплять. Вот это Дмитрий. Он здесь главный и… этого достаточно. В автомобиле - один водитель. Остальные - пешком как-нибудь, здесь чутка выше, по пояс. Так, что ещё. Рулём не крутим. Если машина поплывёт, не дёргаться, дверей не открывать. Если на плаву то вытянем, а если она притопнет, то “уазик” не сможет. Всё понятно? Ну и славно. Садись, Дима». На дне канавы лежали просмолённые шпалы, скреплённые металлическими скобами. Лежали широко, чтобы проходил трактор с косилкой и подборщиком. Шпалы накрепко влипли в грязь и давно напитались влагой, так что всплыть не должны. «Тут, Дима, самим бы не всплысть, — я с характерным скрежетом включил пониженную передачу и медленно тронулся к воде, — ты по моей команде выпрыгивай, ну если поплывём, потому как нас никто не вытянет, и это - из “уазика” пловец, как из говна пуля». Под ногами забулькали и завертелись потоки мутной воды. Засвистели ремни. Из-под капота вырвалась струя пара, и лобовое стекло мгновенно запотело. Дима бросился его протирать рукавом рубахи. «На вентилятор вода попала, свечи заливат, — я до упора нажал на педаль газа, но двигатель брякнул клапанами и затроил, — ну давай, давай. Осталось-то два метра. Давай, железяка херова».
Дёргаясь, брякая клапанами, булькая выхлопом под водой, свистя ремнями, “уазик” медленно вылез на противоположный берег. Я отжал сцепление, дёрнул на себя ручник и похлопал ладонью по капоту: «Ни разу меня не подвёл. Всегда до дому довозил. В такую технику, Дима, остаётся только верить. Глушить не буду, пусть просохнет. Теперь твоё слово, товарищ маузер». Дима распрямил и без того прямую спину и с воодушевлением спросил: «Что я должен делать?»
— Ты, Дима, должен за максимально короткий срок перетащить всех прекрасных парней на эту сторону. Командуй, не иди на поводу, угрожай массовыми расстрелами, прояви смекалку. Короче, берёшь крюк лебёдки, разматываешь трос и бредёшь на ту сторону. Не оступись. Цепляешь крюк за проушину или что там у них будет. Спрашиваешь у водителя о готовности, и если он морально созрел, то даёшь мне отмашку. И я перетаскиваю их на задней скорости. Ты возвращаешься за тросом. Понял? Ну ты хоть кивни.
— А может, лучше лебёдкой тащить?
— Может. Но думаю, что это медленно, и наш клиент успеет утонуть. Посмотрим, как пойдёт. Разберёмся по ходу пьесы. Ну давай.
Дима побрёл на другую сторону, по дороге вытягивая длинный трос лебёдки, установленной на передней части рамы «уазика». Я погазовал двигателем, выплёскивая остатки воды из выхлопной трубы. Дима тем временем не без труда - течение стаскивало со скользких шпал - пересёк канаву. Вода доходила ему почти до груди. Так-то чудом переехали, хорошо, что я в прошлом году заморочился и отдал «уазик» городским «шпунтикам» и «винтикам». Они перенесли всё электрическое оборудование на верх моторного отсека. Вот и пригодилось.
Дима махнул рукой. Раздатка уже подключена, оба моста заблокированы. Начинаю медленно двигаться на задней скорости. Почему-то смотрю на водителя, вижу, как увеличиваются его глаза. Я его понимаю: автомобиль обесточен, рулить нельзя, тебя тянет неумолимая сила в стремительный мутный поток.
Пытаюсь представить себя на его месте. Автомобиль по крутому спуску вползает в воду, чувство безнадеги обваливается, сжимает и без того сжатый сфинктер, водитель непроизвольно и судорожно давит на педаль тормоза, вытягиваясь всем телом назад. Бесполезно, «уазик» на пониженной передаче не оставляет шансов лёгкой иномарке. Волна набегает на капот и выше, по лобовому стеклу. Взмокший парень пытается включить «дворники». Ничего не работает. Откуда-то брызнули фонтанчики воды. В запертом салоне становится душно и страшно. Может, пора уже выпрыгивать? Зачем я здесь? Как вообще так получилось? Только же всё хорошо было. Празднично. Собирались на вечернюю зорьку. Мутный поток схлынул от стекла, оставив на нём принесённые веточки и узкие прошлогодние листочки. Чувствуется, как автомобиль оторвался ото дна. Водитель просовывает пальцы в ручку двери и не решается открыть её. Но вот бампер шоркнул по противоположному берегу. Капот задирается к голубому небу. Как только я остановился, из иномарки выскочил шустрый водитель и быстро отцепил крюк троса, достал пачку сигарет и прикурил. Я заметил, как у него тряслись руки. Ничего, это нормально. Дима уже брёл в обратную сторону, с ним - ещё два человека.
Парень подошёл ко мне и, немного заикаясь, спросил: «А человек? За которым вы ехали, ну, с сердцем?»
— Он умер. Воды много набралось?
— Не. Совсем чуть-чуть. Откуда-то снизу и через коробку.
— Вы не задерживайтесь. На Прорве такая же картина. Там мостик повыше, конечно, будет, но его и смыть может. Обязательно смоет.
— А как же этот… который умер? Как с ним?
— Не наше уже это дело. Есть кому позаботиться. Тормоза не забудь просушить.
— Спасибо вам, мужики, большое. Я вот даже не представляю: а что делать? Мы что-то должны? Как-то отблагодарить?
— Пожалуйста. Хватит уже сиськи мять. Езжайте.
Подошёл запыхавшийся Дима. Обошёл «уазик», пошарил в салоне и, жадно припав к бутылке с водой, утирая пот со лба, подошёл ко мне: «Тяжко по воде бегать. Казалось бы, чего такого, а тяжело».
— Я знаю, что тяжело. Дима, времени на перекуры нет. Надо поспешать. Я спинным мозгом чую, как мы не успеваем. Скажи, чтобы вещи в багажник переложили, а то получается сильный крен вперёд. Я попробую побыстрее тащить. И там кто не за рулём, пусть уже переходят. Так быстрее получится. Давай, Дима, давай.
Со вторым автомобилем получилось сложнее. Он сразу всплыл, и его оттащило течением в сторону, после чего он стал тонуть. Водитель с перепугу открыл дверь, чем ускорил процесс погружения. Я добавил газу, и автомобиль упёрся бампером в поросший травой берег ниже переправы. Наполненный водой салон добавил весу, и «уазик» начал пробуксовывать. Я остановился. Дима уже перешёл поток и, уперев руки в колени, тяжело дышал. Высунувшись из окна, я крикнул: «Дима, открывайте все двери, пусть вода свободно уходит». Поставив «уазик» на ручник, уже с помощью лебёдки без труда вытянул автомобиль на ровный берег. Далее без особых проблем переправили ещё несколько автомобилей. Некоторые сразу заводились и после долгих реверансов и приседаний в нашу сторону отправлялись к парому. Но два двигателя после купания заводиться отказались и остались сушиться под весенними лучами Солнца, задрав к светилу капоты. Дима, махнув рукой счастливым отъезжающим, в очередной раз подошёл к «уазику» на водопой.
Со стороны озера раздались частые гудки клаксона: к переправе, создавая радугу брызгами из-под широких колёс, бликуя многочисленными осветительными приборами и никелированными частями декора, летел по лугу японский внедорожник.
— Дима, Дима. Иди глянь, кого к нам занесло. Вчерашний «шумахер». Ну, утренний гонщик. От парома нас обогнать хотел. На кочке повис.
Дима подошёл ко мне и присел на траву, довольный неожиданному перерыву в работе конвейера. Подтянулись и столпились за спиной переправившиеся ранее мужики.
Тем временем «Шумахер» лихо подкатил к оставшимся на той стороне автомобилям, один из которых уже стоял на стартовой площадке и ожидал Диму с тросом. Ни с кем не разговаривая, «Шумахер» спустился к кромке воды выше переправы и несколько раз газанул, выпустив из выхлопной трубы облако чёрной копоти. Я, сложив ладони рупором, крикнул: «Он чего затеял? Остановите придурка». На противоположном берегу никто не пошевелился, и все своим видом выказывали непротивление происходящему.
Придурок, ну ладно, «Шумахер», медленно стронул с места образец превосходства капитализма над другими экономическими формациями и съехал в канаву. Вода пошла на капот и в открытые окна. «Шумахер», а нет, всё-таки придурок, не придумал ничего лучшего, как нажать на педаль газа. В двигателе, видимо, включилась какая-то турбина, и автомобиль совершил отчаянный прыжок на середину канавы. Под капотом страшно лязгнуло, сзади вырвалась струя белого пара, и автомобиль опустился на дно. Над поверхностью осталась торчать часть украшенной включёнными фарами крыши. Дима дёрнулся к берегу, но рядом с фарами показались две головы. Несколько взмахов, и два человека вылезли на берег. Один начал раздеваться, а второй, видимо, «Шумахер», полез по склону к нам. Он был высок ростом, но с узкими плечами и кругленьким пузиком, в странных на этих дальних берегах узких джинсах и обтягивающей вышеупомянутое пузико цветастой маечке. «Шумахер» немедленно потребовал, хотя что можно требовать таким тоненьким голоском, к тому же разя перегаром: «Надо немедленно меня вытащить. Вы слышите? Немедленно». Дима подошёл к «Шумахеру» вплотную, приложил к его груди ладонь и резко дёрнул плечами. «Шумахер» всхлипнул и полетел на пятую точку, затем, приняв насилие в свой адрес за отказ в помощи, обидевшись, отвернулся от нас и повесил нос в сторону утопленного джипа, а потом и вообще прилёг на бочок.
Я хлопнул себя по ляжкам ладонями: «Придурок. Ну не придурок ли, а? Такую точилу угробил. Ну вы видели? Движку хана. Гидроудар. Ох дурак. Правильно, Дима, ты ему сделал больно. Правильно».
Сзади раздались дружные реплики:
— Да мало дали. Как-то несерьёзно.
— Как они достали. Вчера палили весь вечер. Потом музыку свою до утра. Ушлёпки.
— Я сходил к ним: «Ну давайте уже спать. Утром на охоту». А они меня на хрен послали.
— Потом ругаться зачали и в концовке подрались. Пидары, походу.
— Ага. И музон у них такой же. Бог не фраер, он всё видит.
Я попытался урезонить справедливое негодование: «Ну вы подождите шильдики раздавать. Ещё ничего не доказано. И неизвестно, чем вы там по ночам занимаетесь. Хотя... чёрт их разберёшь. Тем не менее тачка угроблена и остаётся здесь. Кто-нибудь сладкую парочку довезёт до города?».
— Нет.
— Ну нет так нет. Дима, ты чего расслабился? Три захода ещё. Давай, родной. Давай.
Фары на «утопленнике» коротко пару раз моргнули и погасли. Далее произошло совсем удивительное: пассажир, который разделся, оказался мускулистым, даже неприлично мускулистым, помахал, разминаясь, руками, опять вошёл в мутную воду и доплыл до автомобиля. Народ на обеих берегах замер, и даже Дима остановился посреди переправы с тросом в руке. «Водолаз» нырнул пару раз в затопленное окошко, и на поверхности оказался чёрный чемоданчик.
Народ ахнул:
— С красной кнопкой.
— Деньги. Или документы секретные.
— Телефон это спутниковый. У моего шефа такой же.
«Водолаз» вернулся на берег, сел на траву, положил чемоданчик себе на колени и, немного повозившись с замками, открыл. Народ взволновался: — Точно связь.
— Непромокаемый.
— Точно пидары.
«Водолаз» тем временем подошёл к «Шумахеру» и тронул его за плечо: «Веня. Надо раздеться. Ты простудишься. Я тебя прошу». Так как болид утоп и все узнали, как на самом деле зовут гонщика, то логичнее теперь его называть Веня. Веня капризно дёрнул плечом и плаксиво ответил: «Я не могу здесь раздеваться. На мне высохнет. Тепло». «Водолаз» пожелал остаться «Водолазом» и с материнским терпением продолжил настаивать: «И на траве холодно. Раздевайся. Здесь нет людей».
Я сплюнул и повернулся к народу: «Челюсти поднимите, а то мухи насерут. «Твикс» велели передать, что сами доберутся до города. А вы чего стоите? Снимайте колпачки со свечей и продувайте».
Наше мастерство ширилось, и по отработанной уже технологии мы переправили оставшиеся три автомобиля за рекордные полчаса. Все успешно завелись и упылили на паром. Дима, прыгая на одной ноге, пытался стащить прилипшие к ногам вейдерсы: «У меня пот в носки бежит. Как же я запарился». Я вложил в слова всю искренность, на которую был способен: «Дима, ты молодец. Это всё ты. Я один перетопил бы тут всех к ядрёной фене. Никаких сомнений. Молодец». Дима выпрямился и ненадолго задумался: «Да. Можно сказать, что я молодец. Это хорошо».
Я покосился на парочку и полез в свой рюкзак, в котором неожиданно звякнуло стекло: «Вот те раз. Дима, а что это такое? Откуда?». Дима напрягся.
— Ну это как бы... как сказать-то. Благодарность, что ли. Ну да. От всей души и чистого сердца. Как то так говорили.
— Я, значит, строил из себя бескорыстного благодетеля, а ты в это время мзду брал? За державу обидно.
— Ты же сам всё время выпить хотел. Ну вот и выпьешь. Три коньяка. Я не разбираюсь, но один наверно хороший. В коробочке. Шесть водки и настойка какая-то или самогонка, я не вникал. Сказали, что везти обратно в город выпивку неправильно. Это что, примета такая или обычай?
— Обычай, Дима. Древний обычай. Продукты домой из тайги не везут. Кстати, у тебя продукты остались? Давай сюда. Не станем же мы обычаи нарушать. Тем более древние.
Я подошёл к Вене и «Водолазу».
— Я сейчас еду в районный центр. Могу довезти. Тачку вашу не достать. Я даже пробовать не буду.
«Водолаз» глянул на огромные замысловатые часы на руке и резко бросил: «Через полтора часа спутник придёт, и я вызову эвакуацию». Джип полностью скрылся под водой, и только завихрения в течении указывали на его присутствие. Я поставил на траву мешок с провиантом.
— Вот здесь тушенка. Пару банок. Вода родниковая. Сосиски. Хлеб. Колбаса. Мюсли нет, кончились все, ещё за завтраком.
Парень дёрнул плечами.
— К ночи похолодает. Одеяло и пуховик старенький, но тёплый.
— Чужую одежду я точно на себя не надену.
— Нож. Спички. Брызгалка от комаров. Жарко сегодня, они к вечеру поднимутся. Дров здесь поблизости не найти, но много сухого конского навоза. Он хорошо горит, но воняет соответственно. Но я так понимаю, вам к дерьму не привыкать.
«Водолаз» с ненавистью глянул на меня, поиграл обильной мускулатурой и сквозь зубы произнёс: «Я ведь могу и...».
— Ничего ты здесь не можешь. Даже не дёргайся. А ты как хотел? Люди к вам относятся именно так, как вы к ним. Ах да, ты же их и за людей не считаешь. Это ты у себя в своём гнёздышке уютном можешь так себе позволить, а на свежем воздухе это лишний повод притопить вас в этой канаве и запихнуть обратно. Разъедется народ с чувством выполненного долга. Потому как люди сильно расстраиваются, когда их за людей не считают, особенно такие, которых они сами к разряду людей не относят. Мудрёно я завернул, но ничего. И найдут вас не ранее чем через месяц-другой. Пока вода схлынет. Причём это будут татары местные. Они ваши обглоданные карасями и раками тельца выкинут, чтобы ондатры догрызли, а джип распродадут по частям. «Водолаз» снова передёрнул плечами и ссутулился.
— Вы зачем себя так непотребно вели? Хамили. Ну, это ладно. Хамить и я могу. Первейшая ошибка, что вы ставите себя выше остальных, а это неправильно - раз, два - опасно. Тут все при оружии и на нервах. Праздник ведь. Пойми, что весь этот негатив - это реакция на ваше же поведение. Шмотками он брезгует. Так что кушайте, что бог послал и одевайтесь во что не жалко. Я завтра с утра сюда на тракторе приеду. Если надобность такая останется, то попробуем достать вашу машину. Я паромщика предупрежу и в отделении дежурному доложу, что вы здесь остались. Дима уже сидел на пассажирском сиденье. Прорву мы проскочили без приключений и поднялись на возвышенность после мостика. Я полез на крышу, Дима присоединился. Перед нами, насколько хватало глаз, блестели воды заливных лугов, подпёртые слева стенкой тёмно-зелёного бора, а с другой стороны - широкой лентой большой реки. Небольшие озерки и бочаги слились в единое море до горизонта, лента Уени присоединилась к ним, и её извилистые петли русла угадывались лишь густыми кустами по затопленным берегам. Одинокие, в несколько обхватов осины подпирали синее, без единого облачка, небо. Дима глубоко и с чувством вздохнул.
— Красиво-то как. Хорошо.
— Чем мне запомнятся эти дни, Дима? Тем, что ты не перестаёшь меня удивлять. Что случилось?
— Не знаю. Есть ощущение счастья. Мы сделали хорошее дело. А ещё я не спал ночью, всё думал. И решил, что не нужна мне эта Канада. А если там ещё хуже, чем у нас? Тяжкое будет разочарование, а так пусть остаётся мечтой. К тому же мои французского не знают. Как им там будет? И кажется мне, что предмет, который моя учительница Ангелина Рудольфовна преподавала как французский язык, для канадцев будет чем-то похожим на обезьяний. Не поеду. Блажь это всё.
— Надеюсь, что я не повлиял на твоё решение.
Дима внимательно посмотрел, он всегда смотрел в глаза внимательно.
— Нет. Ты просто нашёл те слова, которые толкнули меня подумать. Работать у тебя я не стану. Извини. Не смогу. Люди, вот это всё...паскудство. Я сорвусь. Пойми.
— Я уже понял. Ещё вчера. Чё делать станешь? Придумал?
— Мебель буду из дерева делать. Руками.
— Дерево тёплое. В отличие от камня. Считай, что первый заказ у тебя есть.
Дима сложил ладони и приставил ко лбу козырьком. Из-за излучины Уени на залитый вешней водой луг медленно вытягивался табун разномастных лошадей. Дима, вытянув в их направлении руку, спросил: «Это что? Кони?».
— Ага. Татарские.
— А чего они по воде ходят?
— Ну ты даёшь. А где им ходить? Кругом вода. Мне кажется, им нравится. Свобода. Травы молодой навалом. Водопой везде. Не жарко. Они так и будут здесь ходить, пока вода не схлынет. Раздолье. Красиво. Я бы картины отсюда рисовал, но не сподобил меня Господь.
— Кстати, давно хотел у тебя спросить. Про татар. Они действительно такие?
— Ты про то, что я дрожки на всех навожу. Да не. Не водилось за ними ничего такого. Обычные люди. Единственное, что их волнует - где их кони.
— А как же с пацанами и вообще.
— Это в воспитательных целях. Исключительно в них. Я шучу, а людям страшно до жути. И не ставят татары в Прорве сетей, у них своих мест предостаточно: и Уень и озера. Сейчас вот по ночам рыбу колоть начнут. С водой рыба на нерест зачнёт заходить. Тут её тьма будет. А страхи я придумываю для смеха. Смешно ведь?
Дима у глубокой укоризной посмотрел на меня: «Не смешно. Я поверил и плохо подумал про татар. Совсем не смешно».
— Тебе всегда не смешно. Может деревяшки тебе тепла и понимания добавят. Буратину какую состругаешь. Улыбаться научишься. Людям улыбаться.
— А мостик? Ты говорил, что татары могут мостик в Прорве разобрать.
— Это могут и даже разбирали, чтобы к ним на луга всякая сволочь не проехала. После окончания праздника они сами же его и починят.
Далеко, за зеркалом воды и кустами, взлетела красная ракета, тут же бесшумно появился вертолёт и опустился за кроны дальних деревьев.
Дима радостно замахал руками как подросток: «Прилетел. Прилетел. А я не верил. Ну вот».
— Ну вот, дядя Вова и начал свой последний путь.
Дима перестал радоваться и снова с укоризной глянул на меня. Эти безмолвные эмоции посредством внимательных глаз начали раздражать, а может просто усталость меня достала.
Я повернулся в другую сторону и даже не смотря на то, что знал какая картина откроется передо мной, подивился контрасту. Ровная, неземная чёрная поверхность подёрнутая словно сединой серым пеплом, окантованная ярко-зелёными полосками камыша и кронами деревьев в забоке. По уходящей в дальний конец черноты лугов дороге пылило несколько спешащих к переправе автомобилей. Местами ещё поднимались клубы дыма - огонь доедал остатки прошедшего пиршества.
По выжженной равнине -
За метром метр -
Идут по Украине
Солдаты группы «Центр».
Дима недоуменно уставился на меня: «Что?»
— Ничего Дима. Ничего. Вроде и земля наша, родная, а идём мы по ней словно оккупанты. Гадим, жгём, стреляем. Порой даже в друг друга и всё по незнанию по глупости, за ради куража дурацкого. С азартом безумцев и под песню. С праздничными салютами.
— А что делать?
Теперь была моя очередь смотреть на Диму со значением, но ответа у меня не было.