Ученый Федя и Змей Горыныч

         В неком столичном городе, то ли в институте, то ли в университете двигал вперед науку Фёдор, старший научный сотрудник по древней генетике.  Рода он был сам не простого, а чудодейственного. Потому, как доводился внуком в тринадцатом колене самой Бабе Яге. И хоть советская власть все чудеса повывела, да кровь-то, она всегда своё возьмёт. Сидит Федя днём над пробирками — пытается древний вид  яблоков воссоздать, ядрёных да пахучих, какие ещё до Крещения Руси бабки-старушки на торгу продавали всяким скифам и грекам. А вечером — хобби у него потайное: мечтает Змея Горыныча воссоздать.
        И всё бы ничего, да штука это сложная. Ты бы попробовал — три головы на три стороны огнем дышат, а ещё хвост, а ещё чешуя. Генетика, брат, дело тонкое, в аптеке не купишь.
        Как-то раз читает Федя научный журнал «Головы и хвосты» и видит заметку: в озере Лох-Несс, что в Шотландии дальней, объявилось чудовище. Доподлинно неизвестно — то ли змей, то ли рыба, то ли вражеская подводная лодка. Федя как хлопнет себя по лбу:
— Ах я балда! А ежели у того чудища ДНК взять? Да по ней — во как, можно и до Горыныча добраться!
         Тут же накатал письмо в Британску Академию всяческих наук. А по-англицки, надо сказать, Федя шпарил так, что сами англичане плакали и просили перейти на жесты. Писал он долго, с душой, с прибаутками. Суть же была одна: «Пустите, господа учёные, чудище ваше обследовать. Оно мне для науки позарез нужно. А я за это, по итогам исследования, хоть пять статей в вашу энциклопедию напишу, хоть десять».
         Месяц ждал — тишина. Другой — ни гу-гу. Уж думал, англичане его за брехуна приняли. Ан нет! На третий месяц приходит бумага, по английски вежлива, но разрешительна.  Развернул Федя, а там по-ихнему: «Вери гуд, фантастик! Бьютифул айдиа! Велкам ту Скотиш хайлендс!»
— О как! — говорит Федя. — Поклёвывает заморская птичка!
         Собрал он рюкзак — пробирки, штативы, пипетки, бутерброды с докторской колбасой. Посвистел тихонько по-ягински, чтобы дорога счастливой была, и выехал.

          Прибыл в Британию. Чистота, порядок, газоны стриженые, Биг Бен, Колесо Глаз-обозрения, леди и  жельмены всякие. Овсянкой пахнет, вежливостью, дождь моросит сырой. Но Федя наш не за тем приехал. Сразу пересел на поезд и — в Шотландию, на озеро Лох-Несс.
          Озеро — серое, холодное, неприветливое. Берега торфяные, туман по воде стелется, ровно простыня в бане. Туристов — ни души. Потому как осень глубокая, все разъехались по теплым краям.
          Федя скинул ботинки, снял очки академические, встал на берегу босыми пятками. Вздохнул полной грудью, вспомнил бабкины уроки. И свистнул! Не как-нибудь, а молодецким волшебным посвистом — каким в старину леших из болот выманивали, да русалок на песню зазывали.
         Как свистнул — озеро ахнуло! Волны пошли, вода забурлила, завертелась водоворотами, ровно в котле над костром. Водоросли из глубины всплыли, пузыри пошли — один больше другого.
И вдруг — бульк! Из самой середины — показалась шея. Длиннющая, вся в бляхах чешуйчатых, разноцвет-ных-переливчатых. На конце — голова! Змеиная, с глазами, как два фонаря подводных.
         Федя ни взад, ни вперёд. Стоит, только пробирку из кармана достал на всякий случай.
         Чудище выгнуло шею дугой, посмотрело на Федю, усмехнулось пастью зубастой и говорит... по-русски! Да с таким оканьем вологодским, что Федя чуть в озеро не сел:
— Кто таков? Откель взялся? Почто свист волшебный знаешь, а?
         Федя кашлянул, пробирку спрятал и говорит степенно:
— Я, значит, учёный человек. Фёдор, кандидат наук. По материнской линии — внук в тринадцатом колене самой Бабы Яги. Так, что свист этот мне по наследству перешёл, как и удостоверение личности с печатью. Ты кто будешь, добрый молодец подводный?
         Чудище вздохнуло — так, что на том берегу камыши полегли.
— А я, — говорит, — Змей Горыныч. Собственной персоной. Или вернее, что осталось.
Федя аж подпрыгнул:
— Горыныч?! А где ж твои две головы? Ты ж трёхглавый должен быть, как в учебниках! Тебя и в былинах, и в немецких сагах, и в китайском свитке о трёх головах описывают.
         Змей закручинился, аж озеро потемнело.
— Было, — хрипит. — Было три головы. Одну я в Сорочинских горах потерял, когда с Добрынею Никитичем бился.  Он меня, прохвост, шапкой огня греческого оглушил и правую  голову отшиб. Еле уполз, хвост поджавши. А другую — на реке Рейне. Вышел против меня Зигфрид, немец-скандинав. Как рубанул своим мечом — левую голову и снял. Ту, что пламенем дышала.
         Стыд-то какой, Федя! Остался я, понимаешь, одноглавым, аки простая ящерица. Был Горыныч страшный  — стал Горыныч ампутант. Уполз с позором в эти края, отсиживаюсь уже поди целу тыщу лет. Местные меня то за лосося принимают, то за бревно.  Туристы печеньем кормят. Позор!
         И заплакал Змей Горыныч горючими слезами. А слёзы у него — янтарём в воду падают, на дне сувенирами оседают.
         Федя аж прослезился сам. Потом, как хлопнет себя по колену:
— Ох ты, батюшки! Так вот ты зачем мне понадобился, чудище! Не чудище ты — горемыка! А ну-ка, не плачь. Я тебя, братец, в строй верну! Две головы нарастим, как новые, с нуля! Стволовые клетки твои помо-гут. Яблоки древние и то восстанавливаю, а уж про тебя, Змея Горыныча и говорить нечего.
          Горыныч встрепенулся:
— Правда, что ли, мил человек? Вернешь мне головы? Да я за это пол-Шотландии срою, хошь английский парламент сожгу!
— Головы — пожалуйста, — говорит Федя. — А вот насчёт парламента — погоди, это отдельная договорённость. Только есть одно «но». Лететь тебе на родину-мать по небу, даже ночью нельзя. Здесь ПВО по всей Европе — ракетами закидают. Ты последней-то головы лишишься окончательно.
          Горыныч приуныл было, но Федя хитро улыбнулся:
— А ты стань маленьким! И прозрачным! Я тебя в бутылку с водою посажу, в самолете провезу. В Шереметьево прилетим — там уж разберёмся.
          Змей обрадовался, свернулся в три погибели, извернулся, чихнул — и стал, как пескарь прозрачный, пальца в два ростом. Федя вынул из рюкзака бутылочку из-под минералки «Святой источник», вылил остатки, наполнил свежей озерной водой, и — бульк! — Змей Горыныч там и поселился. Плавает, пузырьки пускает, глазками сверкает.

          Дальше — самое смешное. Федя бутылку в рюкзак, рюкзак за спину — и в аэропорт Глазго. Там досмотр, металлоискатели, собаки обученные.
Проходит Федя рамку. Бутылка в рюкзаке буль-буль. Собака, овчарка худая, принюхалась — и как залает! Не на взрывчатку, а так, с перепугу, пятится, поскуливает. Потому что Змей в бутылке язык высунул, дразнится. А она, дура, не знает, что с таким зверем делать.
          Таможенник подходит, в рюкзак заглядывает.
— Что у вас, сэр? Жидкость? Объем более ста миллилитров?
          Федя глаза в потолок:
— Это, — говорит, — святая вода из Лох-Несса. Для бабушки, от давления. Очень помогает. Минерализация высокая, успокаивает.
          Таможенник сомневается, но глядит — вода как вода. А Змей тем временем сделался совсем невидимым, только пузырёк лопнул. Отпустили.
          Сели в самолёт. Федя бутылку на колени поставил, сверху курткой прикрыл. Летят. В иллюминаторах облака, стюардессы кексы разносят. Тут Змей не выдержал — распустил чешую прозрачную, выпустил маленький дымок, толщиной со спичку. А дымок тот пахнет так, будто чебурек подгорел. Сосед — толстый британец с усами — начал озираться, носом вертеть:
— Экскьюз ми, что-то горит?
          Федя делает строгое лицо:
— Это, — говорит, — у меня диетическое питание. Яблоки тушёные с черносливом. Своеобразный аромат, знаете ли, органик фуд.
          Британец вылупился, но смолчал.
          В Шереметьево прошли таможню уже легко. Потому что Змей спал и не баловал. Вышли в чисто поле, Федя откупорил бутылку. Змей выполз, встряхнулся, прыгнул — и снова стал размером с доброго крокодила.
— Ну, теперь, — говорит Федя, — я тебя, братец, в лабораторию. Будем головы отращивать!

          Три месяца Федя из пробирок не вылезал. Взял у Горыныча стволовые клетки из хвоста. Поместил в специальный раствор — там всякие пептиды, аминокислоты и щепотка бабкиного заговору. И пошли шеи расти! Сначала маленькие, как хвостики у головастиков, а потом — одна, вторая, с чешуёй, с глазами, с ноздрями.
          Приживлял Федя их к туловищу кропотливо — как хирург заслуженный. Приставил, полил живой водой из родника Святого Пантелеимона, подул на швы по-ягински — и готово!
           Стал Змей Горыныч, как новенький. Три головы, три шеи, полымя из ноздрей, дым из ушей, глазищи сверкают — красный, зелёный, синий. Головы меж собою спорят, бранятся, а из пастей — угли сыплются.
— Спасибо, тебе Фёдор! — заревел Горыныч на три голоса, так что в Обнинске стёкла задребезжали. — Теперь я такой красивый, хоть на выставку!
           Тут и приглашение подоспело. Международный салон «Экспо-чудо-генетика» в Нью-Йорке. Организаторы умоляют: «Приезжайте, покажите вашего Змея! Лучшее место под экспонат гарантируем!»
           Федя почесал репу: «Вот незадача, а как с границей? Горыныч — он ведь огнеопасный и без документов». Но помогли связи институтские. Выписали справку, что животное учебно-научное, генетически модифицированное, без права пуска огня в пределах города. И наложили Змею на пасти намордники платиновые — чтобы ни искры.

           Прибыли в Нью-Йорк. Огни, небоскрёбы, таксисты сигналят, гудят, народ толпами по тротуарам валит и все в  Выставочный Центр — а он, во какой, с девятиэтажный дом. И ученые понаехали со всего свету, каждый со своим чудо-юдом генетическим.
           Пошёл Федя с Горынычем по павильонам — и обомлел.
           Сначала  Британия. Стоит стенка, а на ней — Человек-летучая мышь. Вернее, задумывался как суперсолдат для полётов стэлс-невидимых. А получилось — тело человечье, голова маленькая мышиная, уши лопухами, а вместо рук — два кожистых крыла с когтями. И этот «субъект» висит вниз головой, молчит и только по сто-ронам зыркает. Рядом табличка: «Project Bat-Human. Сделано в Великобритании».

— Ох, — вздыхает Горыныч. — Невесёлый у них супергерой. Одно слово — Альбион туманный.
           Дальше — Америка. Огромный павильон, флаги в звёздах, музыка играет, динамики гремят-представляют: Человек-паук и Женщина-кошка. Только Человек-паук — это дядька в очках, с большим животом, у которо-го из пальцев клейкая жидкость брызжет. Но он не на стену лезет, а к стулу приклеился, встать не может. Кошка — женщина, громко мяукает, спину горбит и норовит залезть на шторы. Организаторы слезно просят посетителей её не гладить.

— Эх, — качает Федя головой, — денег в стране на науку куры не клюют, а ума ни паутинки.
          Французы. Выставили в павильоне операционный стол и стенд «Женщина в мужчину и обратно». Посетители спорят, в кого превращаться удобнее — то ли в мусье, то ли в мадам. Один американец переделался туда-обратно аж три раза, ходит и уже не знает, как ему теперь себя называть.
          Германия — напротив. Всё по-другому: мужчин в женщин превращают. Строго, аккуратно, с точностью до микрона во всех нужных местах. Получившийся продукт  ходит в тирольских платьях и сразу получает дакументы, кто они теперь, и скока им лет.

— Ну, — говорит Федя, — у немчуры порядок прежде всего. Даже когда пол меняют, без бюрократии не обходится.
         Индия. Огромный павильон, весь в цветах, на ковриках сидят йоги. Индийские учёные решили проблему перенаселения радикально: научились превращать людей в мух. Чем больше мух — тем легче стране. Посетители в шоке, никто в муху превращаться не хочет. Индус-учёный важно объясняет: «Мы сокращаем население экологически чисто! Мухи едят мало и, обратно не превращаются. Эффективно, намастэ!»

— Ну и дела, — чешет затылок Федя.
         Италия. Там своя беда. Попытались по сказке про Чиполлино превратить луковицы в людей. Вырастили грядку геномодифи-тьфу не выговоришь, полили химией. Из луковиц вылезли маленькие мужички, воню-чие, плаксивые, но с ножами, да с пистолетами. Орут на разные голоса, режут лук репчатый по углам, режут и плачут —слезами, как водой заливают весь павильон. Изредка в воздух палят-стреляют. А синьоры в белых халатах разводят руками:
— Мамма миа! Мы хотели, как в книжке, чтобы веселые были, а получилась мафия луковая!
         Обходили Федя с Горынычем все стенды. Змей терпел, терпел — намордники на мордах, огонь наружу не пускают.
— Фёдор, — шепчет Горыныч, — разреши! Ну пожалуйста! Я эту всю генетическую чепуху  буржуинскую  пожгу! Один чих — и не будет ни лысых пауков, ни луковых мужиков, ни летучих мышей с британским паспортом! Только головы твоя и мои останутся.
         Федя усмехнулся, но головой покачал:
— Нет, брат Горыныч. Нельзя. Ты — чудо настоящее, древнее, от земли и от сказки. А они — люди хотят, как лучше, а получается, как умеют. Смеяться над ними надо, а не жечь.
         Подошёл Федя к микрофону, взял слово у организаторов. Стоит на сцене с трёхглавым Змеем, чешуя у того блестит, из пастей дымок еле заметный вьётся. И молвит Федя на весь выставочный центр, на английском ломаном, но с душой:
— Дамы и джентльмены, господа буржуины! Много вы начудесили, да всё какое-то мелкое. Человек пау-ком и кошкой быть хочет, а только вопрос: зачем?  Французы с немцами гендер меняют, а посмотреть — никому легче не стало.  Индийцы мух плодят, вместо того, чтобы людям помогать.  Итальянцы теперь не только луком плачут — мафия глаза ест. А я вам одно скажу: чудо оно не в пробирке. Чудо в голове! Когда она у тебя одна, да рабочая.
         И тут все три головы Горыныча кивнули дружно. Зал замер. Американец перестал приклеиваться к стулу, француз перестал переделываться, немец задумался, итальянец вытер слёзы.
        Организаторы хотели вручить Змею Гран-при. Но Горыныч вежливо отказался:
— Мне, — говорит, — главное — что я домой вернулся. Что головами оброс. А приз отдайте вон той летучей мыши. Пусть купит себе шапку, а то уши мёрзнут.

        Мораль (от Фёдора и Горыныча на троих):
«Не всё то генетика, что в пробирке пузырится. Бывает, лучше лечь на печь, яблок древних отведать, сказку добрую послушать — да и не лезть, куда не просят. А Змея Горыныча не тревожьте — он сам вас найдёт, если вы с природой не в ладу. И не факт, что будет он с пустыми руками».
       И я там был, мёд с шотландским виски пил, по усам текло, в рот — капля из стакана попала. Вот и сказке конец, а кто дослушал — молодец.