Крештак 6

Крештак проснулся оттого, что что-то изменилось. В воздухе. В нем самом. В саквояже, который стоял у изголовья, как верный пес. Он сел на кровати — соломенный матрац жалобно всхлипнул, — потер лицо ладонями и прислушался. Тишина наполняла мир.

Но не та, мирная, которая бывает в заброшенных домах. А другая — напряженная, как струна перед тем, как лопнуть. Он надел очки — и сразу увидел: через разбитое окно тянулась тонкая, почти невидимая нить. Желтая. Сухая. Она вилась вокруг подоконника, заползала в комнату, обвивала ножку кровати и уходила куда-то вверх, в небо.
«Зависть, — понял Крештак. — Самая тихая отрава».
Он достал навигатор. Точка нового задания горела ровно там, куда вела желтая нить. Далеко — на другом конце города. Днем переноситься запрещено. Значит, идти. Он вздохнул, сунул навигатор в карман, подхватил саквояж и вышел.

Город встретил его жарой. Солнце висело над крышами, как раскаленная сковорода, воздух дрожал, и даже птицы попрятались в тени. Крештак шел по пыльным улицам, и каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего. Тело — старая, изношенная оболочка — ныло, просило пощады, но он гнал его вперед.
«Три сосуда осталось, — думал он. — Всего три. А потом — домой».
Домой. Туда, где не надо дышать этим горячим, горьким воздухом. Где не надо смотреть в людские окна и видеть, что они сами не хотят видеть.
Он свернул в спальный район. Дома здесь были повыше, поплотнее, но какие-то слепые — окна смотрели друг на друга, как чужие, и ни одно не улыбалось теплым светом. Навигатор привел его к девятиэтажке с облупленным фасадом и ржавыми козырьками над подъездами.

Желтая нить тянулась из окна на седьмом этаже.
Крештак вошел в подъезд. Пахло кошками, старой капустой и еще чем-то кислым — запахом долгой, уставшей бедности. Лифт не работал. Он полез по лестнице, пересчитывая ступеньки, и на седьмом этаже остановился перед дверью, обитой старым дерматином.

Не постучал. Сначала надел очки — и сквозь дверь увидел ее.
Квартира была маленькой, тесной, заставленной старой мебелью. На кухне сидела женщина лет сорока. Она не плакала. Не кричала. Она просто сидела за столом, подперев голову рукой, и смотрела в телефон. На экране — фотографии подруги: новая машина, новый дом, отдых на море. Женщина листала их медленно, как перебирает четки, и с каждым новым снимком желтая нить вокруг нее становилась толще, ярче, живее.

Рядом с ней сидел бес — маленькое, сухое, сморщенное существо с длинными пальцами, которыми оно касалось ее глаз, ее губ, ее висков. Он не кричал, не скалился. Он просто шептал — тихо, ласково, как любовник.
— Посмотри, — шептал он. — У нее есть, а у тебя нет. Почему? Ты лучше. Ты умнее. Ты работаешь больше, а она — просто везет. Несправедливо, да? Очень несправедливо.

Женщина сглотнула. На глаза навернулись слезы — желтые, кислые, они не катились по щекам, а застывали в уголках глаз, как капли смолы.
— Я старалась, — прошептала она одними губами. — Я так старалась.
— Ты всегда стараешься, — соглашался бес. — А она — нет. Она просто родилась в нужной семье. Вышла замуж за нужного человека. Ей не надо думать о деньгах, квартплате и о том, чем кормить ребенка. А ты — надо. Ты всегда будешь надо. А она — хочу.

Женщина закрыла телефон. Положила его на стол экраном вниз — но желтая нить не исчезла, она стала только гуще, потому что зависть не нужно подпитывать картинками. Она растет сама, как сорняк на голой земле.
В комнату вошел мужчина — уставший, в дешевом костюме, с портфелем, из которого торчала папка с бумагами. Он поцеловал жену в макушку, но она даже не повернулась.
— Что ты? — спросил он. — Опять?
— Ничего, — ответила она. — Все нормально.
— Я же вижу, — он сел напротив. — Ты опять смотрела ее фотографии. Зачем ты это делаешь? Тебе же больно.
— А мне уже не больно, — соврала она. — Я просто смотрю. Я имею право смотреть.
— Ты не смотришь. Ты сравниваешь, — он взял ее руки в свои. — Лена, у нас все хорошо. У нас есть квартира, есть работа, есть Сережка. У нас нормальная жизнь.
— Нормальная, — эхом отозвалась она, и в этом слове было столько горечи, что даже Крештак, стоящий за дверью, поморщился. — Нормальная. А у нее — счастливая.

Бес на плече довольно заулыбался и потер длинные пальцы.
— Вот видишь, — прошептал он. — Твой муж тебя не понимает. Он не знает, каково это — быть второй. Всегда второй. Всегда хуже. Всегда не такой.
Мужчина встал. Прошел к окну, закурил — хотя курить в квартире было нельзя, но сегодня ему было все равно.
— Знаешь, — сказал он не оборачиваясь. — А ведь она тебе ничего плохого не сделала. Она твоя подруга, звала тебя в гости, а ты не пошла. Предлагала помочь с деньгами, а ты отказалась. Она не виновата, что у нее муж зарабатывает больше. И ты не виновата, что я — меньше.
— Я никого не виню, — тихо сказала женщина.
— Ты винишь себя, — ответил мужчина. — Это хуже.

Женщина заплакала — горько, взахлеб, как плачут только в пустых кухнях, когда никто не видит. Бес на плече довольно замурлыкал и начал расти — он впитывал эти слезы, как сухая земля впитывает дождь, и становился больше, плотнее, тяжелее.
Крештак понял: пора. Он тихонько приоткрыл дверь — она оказалась незапертой, — шагнул в коридор. Мужчина и женщина замерли. Не потому, что заметили его — просто момент застыл, как кадр, в котором еще можно всё исправить.

Крештак вытащил из саквояжа новый сосуд — чистый, прозрачный, из тонкого стекла, похожего на лед. Откупорил пробку. Начал произносить слова — небыстро, как в прошлые разы, а медленно, тягуче, потому что зависть нельзя взять силой. Ее можно только выманить, как змею из норы.
— Ты не нужна ей, — шептал Крештак, обращаясь не к бесу, а к женщине. — Ты есть у тебя самой. У тебя есть руки, которые умеют готовить. Есть глаза, которые видят добро. Есть сын, который ждет тебя вечером из школы. Сосчитай то, что есть, — и ты увидишь, что чужое тебе не нужно.

Слова падали в комнату, как капли в сухой колодец. Женщина всхлипнула — но по-другому, не горько, а облегченно. Бес на ее плече зашипел. Желтая нить, которая тянулась от нее к телефону, начала истончаться, рваться, таять.
— Нет! — завизжал бес. — Она моя! Она сама меня позвала! Я не уйду!
— Она позвала тебя от боли, — спокойно ответил Крештак. — А я пришел от любви. И любовь сильнее.
Бес заметался. Он прыгнул с плеча женщины на стол, со стола — на подоконник, с подоконника — к потолку. Но желтая нить уже распалась, и ему не за что было держаться. Крештак подставил сосуд — и бес влетел в него сам, как мошка в пламя свечи.

Стекло нагрелось, стало теплым. Пробка легла на место с тихим, удовлетворенным щелчком.
В кухне зазвонил телефон. Женщина вздрогнула, посмотрела на экран — звонила та самая подруга, которой она завидовала. Она подняла трубку. Слушала. Потом сказала:
— Да, Лен, я приду. Обязательно приду.
И улыбнулась — в первый раз за долгое время. Нешироко, не весело, а честно. Как улыбаются люди, которые только что выпустили из рук тяжелый камень. Мужчина подошел, обнял ее. И окно засветилось — ровным, золотистым, теплым светом.
Крештак тихо вышел из квартиры, спустился по лестнице, вышел на улицу. Солнце уже садилось, тени становились длинными, и воздух наконец-то перестал дрожать от жары.

В саквояже добавился пятый сосуд. Оставалось два.
Он добрел до своего заброшенного дома, упал на кровать, даже не снимая ботинок. Соломенный матрац скрипнул — на этот раз примирительно, как старый друг, который говорит: «Я здесь. Отдыхай».
Кошка? Нет, мыши за стеной возились, но Крештак уже не слышал. Он спал — тяжело, глубоко, без снов. Ему снился дом. Настоящий. Тот, куда он вернется, когда заполнит последние два сосуда.
Продолжение следует..