Дверь 6. Алый прилив

 
Океан расстилался перед ним как открытая грудная клетка гиганта раскинувшегося в агонии на границе мира и беспамятства. Ни синий, нет, ни лазурный, не из тех, что греют душу тоской по неведомым землям. Этот был красным- глубоко, основательно, с достоинством выдержанного вина, с пульсацией раны, с дыханием артерии разрезанной вдоль. И всё в нём текло не приливами, не отливами, а кровяной памятью чего-то древнего и давно ушедшего.

Он стоял на его берегу где не было песка, лишь мягкая влажная глина, будто истончившаяся кожа, насыщенная соками плоти. Каждая волна как тяжёлый вздох выкатывалась к ногам и дрожащими краями откатывалась обратно оставляя следы напоминающие ладони, как будто сам океан просил прикосновения, жаждал объятий не смея просить вслух.

Издали он видел как эти волны поднимались. Когда-то, возможно, они были бирюзовыми и играли отблесками солнца, но теперь они стали густыми как капли ртути окрашенные в бордо. Они сворачивались как язык при вкусе горечи и вспыхивали светом, словно кровавое стекло. Прозрачность утонула в алом и теперь каждый водяной купол был как линза боли искажённой красоты.

А над ним, в небесах, где раньше парили белокрылые обитатели побережий, теперь извивались клочья не перьев, а тончайших плёнок, полупрозрачных как шелестящее мясо порхающее на ветру. Они двигались как-то отчаянно, с рваной грацией страдания. Они не кричали, они издавали звук похожий на скрежет разрываемой материи, на хрип умирающего старика, на эхо боли, замкнутой в петле вечного повторения. Это был не звук, а его призрак.

Солнце здесь не грело, оно не висело в небе, оно вытекало как запоздалое чувство из самого горизонта окрашивая небо в тёплый охристый ужас. Тени не падали, они вставали, поднимались как призраки заблудших мореплавателей и растворялись в воздухе оставляя послевкусие утраты.

Он вспомнил как Мелвилл писал о морях, как Фолкнер писал о памяти. Он вспомнил как Джойс заставлял воду звучать внутренними голосами- здесь всё это было и всё это умерло. Осталось только движение: то, как алый океан дышит, как боль качается, как красное море зовёт, не голосом, а вибрацией в груди, будто сердце мира трепещет на ладонях неба.

И тогда он понял: океан был не водой- это была память всех утрат собранных в один пульс. Это был гигантский орган мира где каждая капля- чужая смерть, каждый прилив- чья-то тоска. А волны несли на себе не соль, а следы прикосновений которые не произошли. Они возвращались к берегу как письма что никто не прочтёт и отзывались в нём как эхо в полости черепа.

Он сделал шаг вперёд и алый океан с готовностью принял его ни как врага, ни как жертву, а как часть себя. Потому что он всегда был в нём.