Ярлыки начало перемен. Из воспоминаний

"Никто не будет меняться, ради меня, так? Так. Ну, и зачем мне знать всё это — избегающий он тип, или тревожный... Какая разница? Я сама — сегодня избегающий, завтра — тревожный, и что? Все эти ярлыки — на один день, а жить с ними потом всю жизнь. И разбираться в этом не за чем."

Есть "зачем".

Часто люди говорят: "это мне знать ни к чему, не надо всё усложнять", когда они раздражены ситуацией. И "копание" в этой ситуации раздражает ещё больше. Но в чём причина этого дискомфорта? В страхе не понять? Или, наоборот, понять и не смириться? Ведь пока всё мутно, и как-то движется, то можно ничего не делать, а если всё прояснится, вопрос встанет ребром и потребует чётких решений.

Если вы не готовы принимать решения, наверно, вам действительно без разницы. Лишь бы было как-нибудь, а там видно будет.

Но если вы устали от бесконечных сюрпризов судьбы, череды неудач и неоправданных ожиданий, то разница есть.

Для начала — тип привязанности, восприятия и характера — не ярлык на всю жизнь. Это не диагноз и не приговор, это — определение склонности человека к тому или иному способу выживания в данном мире. Если у меня есть склонность к аллергическим реакциям, я ношу с собой антигистаминный препарат. Потому что я знаю, что со мной. Если у меня есть склонность к аффективной агрессии, я учусь выдыхать до того, как разобью руки о стену, избегаю некоторых людей, и уже умею ловить триггеры раньше, чем они меня спровоцируют. Зачем? Чтобы не испытывать чувства ущербности, когда кто-то хороший "попал под горячую руку". Это не он попал, это я — псих. И я не хочу, чтобы от моих импульсивных действий страдали любимые или просто хорошие люди. Чтобы не быть посмешищем в глазах провокаторов, которые, уже зная мои слабости, не преминут залезть под кожу, и обвинить потом в крайней несдержанности. При этом, моя агрессия никуда не делась, и я знаю, что в экстремальной ситуации, мой внутренний зверь порвёт обидчика, теми самыми "горячими" руками, но теперь я его не боюсь — зверя, живущего внутри. Потому что я его знаю. Могу контролировать. Могу выбирать свою реакцию. В этом больше силы, чем в панической ярости.

У моей дочери есть свой зверь. И у мужа он есть. Я раньше этого не понимала: мы жили, как все — ссорились, мирились, разговаривали, строили планы и повседневную жизнь... Но меня беспокоила собственная острая реакция. И мужа она беспокоила, естественно. И мы часто говорили об этом — о моей проблеме. А после этих разговоров у меня оставалось ощущение обманутости, словно что-то не так, и это не так — не со мной. И я начала разбираться. И нашла вот это всё: про тревожные и избегающие типы, про треугольник Карпмана, про внутренних Взрослого, Родителя и Ребёнка... И многое стало очевидным. Например, что львиная доля моих реакций и поступков — бессознательна, по привычке. И у дочери тоже. И у мужа. Это показалось таким понятным, что я, конечно, поделилась своими наблюдениями с семьёй. Дочь вняла спокойно, пожала плечами, и я не настаивала на своём. Она слишком юна и любознательна, она сама разберётся. Но от мужа я ждала ответа: его модель поведения прямо влияет на меня, как и моя — на него. Мы тесно взаимодействуем и, очевидно, нам нужно вместе работать над собой. Однако, его, именно избегающий тип, включился на полную катушку. Мужчина замкнулся, растерялся, и всё больше проваливался в роль ребёнка, мама которого злится. А я не злилась. Наоборот, я стала в разы спокойнее, но видимо это и пугало его больше всего.

Он готов был терпеть истеричку и битьё посуды, игнор и обиженное молчание, потому что это привычно для него. Вот Она обиделась и психует — надо купить ей вкусняшку и сделать виноватые глаза. А почему Она психует, на что обиделась — какая разница? Поорёт и оттает. Мама всегда оттаивает, сколько бы не злилась. И эта отойдёт. Алгоритм действий есть, нарушать его нельзя, а разбираться в причинах слишком сложно. "Это же Она психует, значит, ей это надо, я-то тут при чём?"

А при всём. Я поняла, наконец, что меня выводит из себя, начала учиться выражать свои чувства безопасно, но для этого нужны были определённые правила. Мне не справиться одной. Грубая аналогия, но алкоголик не сможет завязать, если его супруг приносит домой бутылку водки каждый вечер, и это бухло копится на столе и под столом, и не столько манит, сколько бесит. Он перебьёт эти бутылки пару раз, может, десятков раз, а потом запьёт, но не от доступности выпивки даже, а от пустоты непонимания. Трудно стать кем-то другим, когда тебя не поддерживают. Я это понимала. И я готова была поддержать мужа в любом направлении, и просила о том же. Мой мужчина выслушивал меня очень внимательно, старательно кивая послушной головой, но полное отсутствие мысли в его глазах подсказывало: ему страшно. Ему смертельно страшно, как если бы его в детстве встретили нагоняем, жуткой руганью и рукоприкладством, а он бы даже не понял, за что. Это глаза маленького мальчика, понимающего, что мама больше бить не будет, если с ней не спорить. И он кивает, затаив дыхание, нутром ожидая подзатыльника.

Я не могла этого развидеть. Его внутренний зверь совсем не такой, как у меня, и это было открытием. Его зверь прячется, забивается в самый тёмный угол его души, и делает вид, что его нет. Сколько я не просила и не объясняла, поведение мужа не менялось. Он соглашался с чем угодно, но не мог выполнить элементарной, самой простой просьбы — это нарушало его жизнеобеспечивающие алгоритмы. Я стала замечать то, что раньше проплывало мимо моего сознания. Например, его привычку съедать всё, что повкуснее, не заботясь, достанется ли нам с дочкой хоть по кусочку. Он мог взять с собой на обед то, что я оставила ребёнку. Ведь он работает не с утра и может приготовить, а дочь придёт из школы голодная. Он может взять то, что я оставила или купила для себя, потому что ему вдруг захотелось. Не смог удержаться. Но у него есть деньги, есть ножки, есть ничем не занятое утро — сходи, купи. Идти не охота. Это поведение ребёнка, по отношению к матери: мама взрослая — она купит, принесёт, приготовит. Ела ли сегодня мама, в принципе — ни один маленький ребёнок не задумывается. И для ребёнка это нормально. Но для мужа — нет. Ведь, если он работает с утра, я забочусь о его обеде с вечера. Как любящая жена. А он воспринимает эту заботу, как любящей матери, то есть, как должное. Чем больше я видела в нём ребёнка, тем больше во мне просыпалось материнское чувство — смесь любви, жалости и беспомощности. Особенно жалостливой беспомощности, которую я испытывала прежде к дочери, когда она просила что-то, что мне было не по карману, или разбивала коленку, плакала, а я могла лишь обнять и пожалеть... Особенно сильным это чувство было в дни её болезни. Помню, дочь свалилась с острым ларингитом: безмолвная, тихая, с огромными глазами на осунувшемся личике, она даже шевельнуться боялась — её разрывали жуткие приступы лающего болезненного кашля. Это было ужасно, а я ничего не могла поделать. Теперь эти же чувства просыпались в моей душе, при виде испуганных глаз взрослого двухметрового мужика. Я перестала видеть в нём мужа, мужчину. Он стал мне сыном. И мы развелись.

Зачем мне эти разборы? Затем, что я могла бы ещё десять лет надеяться, что стану своей лучшей версией, и кроила бы даже там, где не надо, ведь винила бы во всём себя. Могла бы провалиться в нестерпимую обиду, и считать мужа виноватым во всём. Могла попутно нарожать от него детей, и возненавидеть, и их, и его, за то, что не признала раньше — вместе мы ничего не построим. А разобравшись, где я, и где он, поняв, какие мы вместе, и по отдельности, я сократила все возможные варианты сценариев до двух: или мы расстаёмся, или я принимаю его таким — испуганным мальчиком, которого необходимо окружить всевозможной заботой и стабильностью, в надежде, что когда-нибудь, этот мальчик перестанет бояться и начнёт взрослеть. Возможно ли это? Конечно! То, что он делает, то, как он воспринимает действительность — привычка, выработанная годами страха и неопределённости. Если он поймёт, почувствует, осознает, то привычки изменятся. Ему нужно поверить в себя, и я сделала, кажется, всё, чтобы у него получилось. Тогда почему я выбрала разрыв? Потому что создавать условия для него, не имея условий для себя — утопия. В самолёте, при аварии, маску родитель должен надеть на себя, а уж потом на ребёнка. Потому что родитель должен быть в ресурсе, чтобы помочь детям. А я не в ресурсе. Мне самой нужна помощь. Я признала это, как факт, не как поражение. Мы — взрослые люди. Я не бросила маленького мальчика на произвол судьбы — я развелась с дееспособным мужиком, разменявшим пятый десяток лет. Хотя, признаю, больно было так, словно бросила маленького. Чувство вины душило очень, но это быстро прошло. С первой его самодовольной ухмылкой, при случайной встрече: "Я сейчас отлично живу, даже лучше, чем раньше!"

А я нет. Я жила хуже. Но не винила его, как нельзя винить ребёнка за разбитую тарелку. Мои разборы дали мне самое главное: понимание, что никто не виноват — ни он, ни я, ни судьба-злодейка. Просто я — вот такая, а он — вот такой. Изменится ли он? Да, конечно — состарится, как минимум. Но, если захочет, изменится в лучшую сторону. Если сам захочет. Если сам захочет, то и к психологу пойдёт, и разбираться начнёт, и мозгами зашевелит. Но только, если сам.

А я меняюсь до сих пор. И не планирую останавливаться. Эмоции улеглись, остались факты. Триггеры проваливаются в пустоту, потому что мне уже не больно. Люди вокруг живут своими жизнями, а я наслаждаюсь своей. И всё чаще замечаю, как легко отзывается мой внутренний зверь на мой внутренний голос — тревожась или успокаиваясь. Всё чаще замечаю, как много вокруг хороших, интересных людей. Как легко любить тех, кто тебя слышит, даже, если не соглашается. И как сильно, оказывается, они отличаются от тех, кто соглашается, но ни черта не слышит.

Всё оказалось просто. И когда мне говорят: "Не надо усложнять", я вижу ребёнка, не желающего учить таблицу умножения. Но она создана для того, чтобы считать было легче. Зная несколько базовых примеров из таблицы, можно заметно облегчить свою жизнь. Так и тут. Трижды девять — не ярлык. Дважды два — это просто. Но чтобы выйти из пресловутого треугольника, надо увидеть, как ты перемещаешься в нём, как играешь все роли, какую выгоду получаешь, пролонгируя свои собственные страдания. Поняв однажды, как ты оказываешься на знакомых граблях, ты, наконец, начинаешь различать эти грабли на своей дороге. И только ты решаешь, разбежаться ли и прыгнуть, или обойти, вздохнув полной грудью.

"Пуганая ворона куста боится" — это так, но, как раз-таки, боится, потому что не различает, что это. Обжегшись на воде, дуют на молоко, когда не понимают разницы, между тем и этим. Мои отношения изменились в принципе — с работой, с людьми, с дочерью. Потому что дело было не в неудачном союзе, не в том, что я ошиблась в выборе мужчины, а во мне. В моём восприятии действительности, моих привычках, выработанных за годы определённых условий. И те ярлыки, которые я навешала на себя в начале разбирательств, теперь не актуальны. Но они помогли мне, стали отправной точкой моих перемен, дали объяснение происходящего, уверенность в нормальности, возможность очертить и установить свои границы, внутри которых мне хорошо и безопасно.

Когда непривычное кажется сложным, нужно взять паузу. Иногда, чтобы новые знания улеглись в голове, надо просто выспаться. А то, что приелось, набило оскомину, и трендится в каждом паблике, порой реально работает, если начать разбираться. Правильно говорят: все истины лежат на поверхности и доступны каждому, двадцать четыре на семь. Стоит только захотеть.         *