7. Пробуждение

Он проснулся от собственного крика. Ну да, вчера они с Кирюхою перебрали там, с девочками, перебрав и самих «девочек».  И верный шофёр, сам трепеща от натуги, втащил директора домой, на третий этаж. Что значит сам погибай, а начальника выручай! Надька, понятное дело, устроила немую сцену. Скрещенные руки, презрительный холодный взгляд. Ушла в спальню, потрясающе хлопнув дверью. Закрылась в своей крепости. Крепкий орешек, вернее, ком супружеской неустроенности.

Включил телевизор. Было уже далеко за полночь, какой телевизор в Стране Советов? Спать, товарищи, готовиться к следующему трудовому будню! Но у отдельных товарищей уже есть отдушина от вашего тоталитаризма. И он включил «видак», сунув туда первую попавшуюся кассету, - вон она торчит, выстреленная механизмом после просмотра. Если это, конечно, можно назвать просмотром, когда вместо крутого западного боевика тебе, пользуясь твоею сермяжной беспомощностью, показали во сне выпуск передачи, серию серенькой «Следствие ведут знатоки». Заснув в самом центре, в самой середине дивана, он, наверное, качался туда — сюда в стороны, героически борясь с левым и правым уклоном, что, наверное, и породило совершено кошмарные видения. И, в результате, проснулся согнутым, чуть ли не клюющим носом в пол; но каким-то чудом все же не свалился вниз! Что значит установка, ставшая привычкою, второю натурою: бороться, бороться, двигаться вверх, вверх, ни шагу назад!

Но что если это был какой-то вещий сон, такой сон-предупреждение: не зарывайся, время еще не пришло?! Надо держать этого Берзнера крепко в руках, буквально ухватить за пятки, или, как крокодила, за хвост. И держать крепко! Чтобы он, перебирая загребущими лапами, не утащил раньше времени в свой заветный заморский рай с дорогущим бухлом, чудным несоветским музоном, ненашими, расслабленными и шикарными шлюхами, наконец, с загадочным голубым парусником в лазурной, колышущейся далекими волнами, переливающейся преломлённым светом прекрасной дали, в которую, прикрыв лоб ладонью, можно всматриваться бесконечно, бесконечно, бесконечно, мечтательно и по-доброму при этом улыбаясь.

***
«Да, но при чём здесь Анатолий Иванович, и какое отношение к нему имеет Лидочка?» - раздумывал, наскоро позавтракав яичницей, Аркадий Борисович, покачиваясь на заднем сиденье служебной «Волги».

Прежний директор был в своё время, конечно, серьёзным вызовом. Еще когда пребывал жив-здоров и командовал большим заводом, он явно испытывал антипатию к Аркадию, который уже вовсю рулил своим малым, входящим в то же производственное объединение. И, главное, за что испытывал? Формальных поводов не было, так как Аркадий неплохой хозяйственник («хозяйчик»), который на то время, зарабатывая очки, высунув язык, стремился сделать как лучше (да, были времена!) и тоже, как и его большой руководитель, отдавал производству всего себя. Ну, почти всего, если не считать совершенно безобидные, как он считал, там и сям связи со случайными влюбленными в него самками. Но он же мужчина! Неужели именно за это?!

А потом, когда его, после долгих усилий и трудов, осторожных подношений, аккуратных намёков и осторожных подходов к своему высокому покровителю, вдруг назначили уже большим директором, отправив Иваныча на заслуженный отдых, случилась катастрофа. У Анатолия Иваныча, читавшего и перечитывавшего письмо о назначении Аркашки и своём низложении, случился разрыв сердца и он умер прямо в директорском кресле, на своём посту. А.Б. очень интересовало, не был ли он при этом пьян, но суд-мед-эксперт не подтвердил эту, несколько смягчающую обстоятельства версию нового директора, случайно замешанного в таком деликатном деле.

Да, по старо-советским представлениям смерть, пусть и случайная, медицинского характера, заслуженного, всеми любимого, много для всех сделавшего и потому просто чуть ли не обожаемого человека была катастрофой. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. От Аркадия просто отвернулись. Его обдавало всеобщим презрением, чуть ли не ненавистью. Раньше, когда «директор заводика» попадал на головное предприятие, его встречало умеренное, согласно принятой иерархии, радушие и доброжелательство. Теперь же все, буквально все отворачивались. За спиной о нём говорили гадости. От него старались уйти, а, уйдя, убежать подальше. От его взгляда отворачивались, закапываясь в бумаги, зарываясь в надуманное дело. Он был «этот вот», «то еще» и так далее. Даже легкомысленные девицы и дамы, которые по своему характеру должны были просто падать к ногам такого мужчины, хихикая, ускользали из-под пальцев.

Доказывать этим людям на словах, что его вины в смерти прежнего директора нет было делом безнадежным. Он мог бесконечно завывать: Ну за что? И при чём здесь я? Разве я хотел, чтобы такое случилось? - но кто бы его слушал. Упёртые совки! Случился настоящий вызов, и надо было на него достойно ответить. И он принялся работать, руководить, невзирая… Всё-таки у него был характер, да и молодой еще задор. Поначалу надо было удержать в рабочем состоянии отлаженный, как часы, чужой механизм. И он удержал. Дальше повёл наступление на людские души сквозь строй маленьких, но существенных для рабочего человека удобств и благ, пусть хоть чуть-чуть расширив их спектр и охват. Подсобные хозяйства, дававшие мясо в заводскую столовую и не только, - преуспевают, дают еще больше продукции. В дополнение к дому отдыха на море открыл еще и базу отдыха; недалеко, на лимане. Конечно, не такую роскошную, но зато теперь летний отпуск и пляжи, пляжи стали доступными буквально всем желающим. Заводской клуб, библиотека на его попечении, - всё улучшалось, упорядочивалось. Бассейн, причём очень приличный бассейн, спортклуб и стадион, - всё работало так же хорошо и даже еще лучше, чем прежде — наслаждайтесь, товарищи, активным отдыхом. Всяческие кружки для детей и молодёжи — пожалуйста, мы только за… И при этом не забывал о производстве! И отношение к нему стало меняться, суровые людские сердца смягчались, смягчались…

Нда, были, были времена… Когда всё это приносило удовольствие и удовлетворение, когда в этом реализовался смысл жизни. «А ведь это он меня направлял», - внезапно подумал Аркадий, и смутился от такой мысли, а потом, отмахнувшись, просто заржал от такого нелепого суждения.