Папа, я в домике - 14 Том 14. Терракотовый глаз

Папа, я в домике

Том 14: Терракотовый глаз

(О тех, кто жил в золотой клетке — и мечтал о простой свободе)

Владислав Кульков

---

Повесть №1

В которой Никита Круглов тонет в чужой красивой жизни, а папа достаёт четырнадцатый, тёплый, как старая керамика, том

Всё началось с телефона. Как всегда.

Никита лежал на диване после школы и листал ленту. Это был его ежедневный ритуал: час, а то и два он просто скроллил чужие жизни. Сегодня лента была особенно яркой. Влад выложил фото с Мальдив: белый песок, прозрачная вода, он сам — загорелый, с кокосом в руке, и подпись: «Скучаю по раю». Тёма сфотографировался с новым айфоном: «Подарок от предков, заслужил». Сонька-отличница показывала свою комнату после ремонта: дизайнерский стол, огромный монитор, гирлянды. Даже какой-то незнакомый мальчишка из параллельного класса выложил сторис с горнолыжного курорта.

Никита смотрел на всё это и чувствовал, как внутри разливается тяжёлая, мутная тоска. У него не было Мальдив. Вместо них были осенние лужи во дворе. У него не было нового айфона. Комната? Обычная. Горные лыжи? Он вообще на лыжах стоять не умел.

Он перевернул телефон экраном вниз, но легче не стало. В голове крутилась ядовитая мысль: «У всех жизнь как в кино, а у меня — как в старом плеере. Почему я не такой?»

— Пап, — спросил он вечером на кухне, — а почему у всех всё лучше, чем у нас? Я не про деньги. Я про жизнь. У всех всё интересно, красиво, весело. А у меня — школа, уроки, двор. Я как будто в серой коробке живу.

Папа отхлебнул чай и посмотрел на Никиту долгим, изучающим взглядом.

— Скажи, а ты уверен, что видишь их настоящую жизнь?

— Ну, они же фотки выкладывают. Вот Влад — он реально на Мальдивах.

— Да, Влад на Мальдивах. Это факт. Но что ты видишь на фотографии? Песок, воду и кокос. Ты не видишь, что было до кадра. Может, Влад поссорился с родителями. Может, ему было скучно, и он выложил фото именно для того, чтобы все думали, что он счастлив. Ты видишь витрину, Никит. Не дом. Витрину.

Никита задумался. Он никогда не думал о чужих фото с этой стороны.

— Это называется FOMO, fear of missing out, — продолжал папа. — Страх, что ты что-то упускаешь. Соцсети специально устроены так, чтобы вызывать это чувство. Но это иллюзия.

— Звучит логично, — вздохнул Никита. — Но всё равно обидно.

— Понимаю. И у меня есть для тебя книга.

Он встал и пошёл к шкафу. Никита знал этот ритуал. Папа достал книгу тёплого, землистого цвета — терракотового, как обожжённая глина или стены тосканских домов на закате. Она не сияла, но от неё веяло покоем. Внизу горел терракотовый глаз — глубокий, коричнево-красный, как уголёк в очаге.

— Терракота — это глина, прошедшая через огонь, — сказал папа. — Она не притворяется золотом. Она честная. Эта книга — о тех, кто жил в золотых клетках и задыхался в них. О тех, у кого снаружи было всё, а внутри — пустота. И о тех, кто понял: «быть» и «казаться» — разные вещи.

Никита взял книгу. Она была тёплой. Терракотовый глаз смотрел мягко, без вызова.

---

Повесть №2

Про русскую княжну, у которой было всё, кроме свободы

Анна Шереметева родилась в 1802 году в одном из богатейших семейств империи. У неё были куклы из Парижа, учителя-французы, собственный пони. Но не было свободы.

Её день расписан по минутам: молитва, танцы, этикет, музыки. Бегать нельзя. Громко смеяться нельзя. Играть с дворовыми — позор. В шестнадцать отец объявил: свадьба с князем Волконским. Не брак, а сделка. Анна плакала в подушку, но никто не слышал.

Гости восхищались её платьем и бриллиантами. Все завидовали. Никто не знал, что она чувствует себя фарфоровой куклой. В редких письмах подруге она писала: «Я живу как витрина — красивая, дорогая, но пустая».

Однажды в саду она увидела крестьянскую девушку, босиком идущую по траве. Та смеялась. У неё не было титула, но была свобода. Анна вдруг поняла: она отдала бы всё, чтобы хоть день прожить так.

— Богатство без свободы — это тюрьма, — сказал папа. — Но современники видели только витрину. И завидовали.

— А я завидую Владу, — тихо сказал Никита. — А вдруг он там тоже... в клетке?

— Может. А может, нет. Мы не знаем. Но глупо завидовать картинке, не зная, что за ней.

---

Повесть №3

Про французского дофина, который стал королём в пять лет и потерял всё

Луи-Шарль, сын Людовика XVI, стал дофином в четыре года. В семь — королём. Звучит как сказка? Это была не сказка.

Революция бросила его в тюрьму Тампль. Мальчика, привыкшего к шёлку и королевским обедам, заперли в сырой камере. Его заставляли петь революционные песни, почти не кормили. Люди на улицах верили карикатурам: «Король живёт в роскоши». Истина была страшнее.

Луи-Шарль умер в десять лет от туберкулёза и истощения. Тело тайно захоронили. Правду восстановили лишь годы спустя. А при жизни все думали: «Королю живётся хорошо».

— Титул и статус — не гарантия счастья, — сказал папа. — Часто это просто другая форма клетки.

---

Повесть №4

Про корейского наследника эпохи Чосон, который мечтал стать гончаром

Ли Хян родился в королевской семье Чосон. Ему полагалось изучать конфуцианские тексты и готовить себя к власти. Но Ли Хян любил только одно: глину.

Он тайком бегал к дворцовым гончарам. Его завораживал круг, превращающий бесформенный комок в сосуд. Когда тайна раскрылась, дядя-ван дал выбор: «Либо чиновник, либо ссылка».

Ли Хян выбрал ссылку. Ушёл в горы, поселился в хижине, стал гончаром. Жил бедно, но каждое утро садился за круг и был счастлив. Его керамика хранится в музеях. О ване помнят только историки.

— Он променял дворец на хижину, — сказал Никита.

— Потому что «казаться» и «быть» — разные вещи, — ответил папа. — Его терракотовая чашка оказалась ценнее золотой короны.

---

Повесть №5

Про современного блогера, который устал улыбаться

Макс был известным блогером. Два миллиона подписчиков, контракты, панорамная квартира. Каждый день — фото: завтраки, спортзал, вечеринки. Миллионы завидовали.

Но Макс просыпался с пустотой. Завтраки он не ел, а фотографировал. Спортзал ненавидел. На вечеринках скучал, но улыбался ради алгоритмов.

Однажды в прямом эфире он вдруг замолчал и сказал: «Ребята, я устал. Это не по-настоящему. Я не помню, когда был счастлив просто так».

Эфир оборвался. Макс пропал на полгода. Вернулся с пекарней, простой одеждой и без улыбки на камеру. «Я променял миллион лайков на одну настоящую улыбку. И это того стоило».

— Таких Максов много, — сказал папа. — Мы видим глянец и думаем: счастливчики. А они, может, плачут в ванной, чтобы никто не видел.

---

Повесть №6

Про индийскую принцессу, которая сбежала из дворца ради математики

Рани родилась в семье махараджи. У неё были слоны, слуги, драгоценности. Но её страстью были цифры. Она решала уравнения ночами, пряча тетрадь, потому что отец считал: женщине образование ни к чему.

В шестнадцать ей объявили о браке с раджей втрое старше. Рани сказала «нет». Её заперли. Она переоделась служанкой, взяла тетрадь с формулами и сбежала.

Добралась до Бомбея, поступила в колледж, уехала в Англию. Лишили наследства, родные отреклись. Но она стала одной из первых индийских женщин-математиков. «Во дворце у меня были слоны. Здесь — уравнения. Уравнения интереснее».

— Снаружи богатство, внутри — тюрьма, — сказал Никита.

— Да. Но каждая история здесь — о человеке, который выбрал себя настоящего.

---

Повесть №7

Про современную девочку, которая удалила соцсети и начала жить

Лиза училась в восьмом классе. Четыре часа в день в соцсетях. Сравнение, зависть, тревога. Однажды она увидела старое фото мамы в её возрасте: без макияжа, в простой одежде, но с искренней, широкой улыбкой. Лиза поняла: сама так не улыбается давно.

В тот же день она удалила соцсети. Страшно, как прыжок с обрыва. Первую неделю не знала, куда себя деть. Потом начала читать бумажные книги. Записалась на керамику. Гуляла без наушников.

Через полгода одноклассница спросила: «Ты чего не выкладываешь ничего?» Лиза улыбнулась той самой, маминой улыбкой: «У меня всё отлично. Просто я теперь живу не для ленты».

---

Повесть №8

Про американского мальчика-актёра и клетку из аплодисментов

Джейка заметили в шесть лет в супермаркете. В восемь — главная роль в ситкоме. В десять — узнавали на улицах. Гримёрка, лимузин, премьеры. Одноклассники восхищались.

Но Джейк ненавидел свою жизнь. Нельзя толстеть — контракт. Нельзя загорать — прыщи стоят миллион. Нельзя дружить с обычными детьми — «они хотят славы». Нельзя плакать — «звёзды сияют».

В двенадцать он попал в больницу с истощением. Врачи сказали: «Или остановите съёмки, или потеряете ребёнка». Родители продали особняк, разорвали контракты, переехали в Орегон. Там никто не знал Джейка. Он впервые пошёл в обычную школу, подружился с Томом, который не смотрел его сериал. Научился кататься на велосипеде и получать двойки.

«Я провёл детство в золотой клетке, — сказал он позже. — Она была красивой. Но это всё равно клетка. Я счастлив, что мне дали выйти».

— Ты завидуешь тем, кто в ленте, — сказал папа. — А они, может, завидуют тебе. Тому, что ты можешь просто пнуть мяч во дворе. Без камеры.

---

Повесть №9

Про девочку из Дубая и башню из слоновой кости

Амира жила на восьмидесятом этаже Бурдж-Халифа. Отец — миллиардер. Гардероб больше квартиры. Личный водитель. Каникулы в Париже и Токио.

Но Амира была одинока. Отец — на сделках. Мать — на балах. Братья и сёстры — в закрытых школах за границей. Амира жила с нянями и охраной. В школе все соревновались яхтами и бриллиантами. Она устала от гонки. Не хотела быть «дочерью шейха». Хотела быть просто Амирой.

В шестнадцать она отказалась от наследства. Попросила отправить её в обычный колледж в Новой Зеландии. Отец был в шоке, но согласился. Там она жила в общежитии, готовила сама, носила кеды. Никто не знал, кто она. Впервые почувствовала себя живой.

— Богатство — не всегда свобода, — сказал папа. — Иногда это самая тяжёлая клетка. Потому что из неё трудно уйти: все сочтут тебя сумасшедшей.

---

Повесть №10

Про китайского вундеркинда и рояль, который стал тюрьмой

Вэя отдали учиться игре на рояле в четыре года. Родители решили: он будет великим музыкантом. Не потому что он хотел. А потому что так решили они.

Шесть часов занятий в день. Нет друзей, нет мультиков, нет футбола. В десять — национальный конкурс. В двенадцать — Карнеги-холл. Зал аплодировал стоя. Родители плакали от гордости.

Но за кулисами Вэй плакал. Каждый раз перед сценой его тошнило. Он ненавидел клавиши. Хотел читать комиксы. Хотел просто сидеть во дворе.

В четырнадцать он сломал себе руку. Ударил кулаком по стене. Перелом. Играть нельзя полгода. Это был его побег. В гипсе он впервые читал книги, гулял, смеялся. Когда рука зажила, сказал: «Я не буду играть. Я хочу изучать биологию».

Был скандал. Но Вэй настоял. Сейчас он студент-биолог. Не подходит к роялю. И счастлив.

— Родители часто путают свои мечты с мечтами детей, — сказал папа. — И ребёнок становится заложником амбиций. Это тяжёлая клетка.

Никита вспомнил, как мама записала его на бальные танцы, хотя он хотел на карате. «Пап, а можно я брошу танцы?» — спросил он. «Можно, — улыбнулся папа. — Но сначала скажи честно: лень или не твоё?» Никита подумал. «Лень». «Тогда доделай год. Иначе всю жизнь будешь бросать при первой трудности».

---

Повесть №11

Про японского хикикомори и комнату, из которой он не выходил пять лет

Кэндзи закрылся в комнате в четырнадцать лет. Не выходил пять лет. В Японии это «хикикомори». Таких больше миллиона.

Кэндзи не был ленивым. Он был слишком старательным. Школа требовала идеальных оценок. Дом — идеального поведения. Общество — идеального соответствия. Ошибка — потеря лица. Потеря лица — социальная смерть.

Однажды он получил четвёрку. Учитель разочарованно посмотрел. Одноклассники тихо засмеялись. Родители сказали: «Мы думали, ты способнее». Кэндзи сломался. Решил: лучше не выходить, чем ошибаться.

Пять лет он ел то, что мама оставляла под дверью. Смотрел аниме. Не жил.

Его спас соседский щенок, забежавший во двор. Кэндзи вышел на крыльцо впервые за пять лет. Щенок лизнул его в нос. Что-то оттаяло. Он понял: чтобы жить, не обязательно быть идеальным. Достаточно быть живым.

Сейчас он кинолог. Не великий по японским меркам. Но счастливый.

— Перфекционизм — это клетка, — сказал папа. — Лучше сделать плохо, чем не сделать вообще. Лучше жить с ошибками, чем не жить вовсе.

---

Повесть №12

Про Мию из Америки и маму-режиссёра её жизни

Мии было восемь, когда мама завела ей Instagram. «Ты фотогеничная. Мир должен тебя видеть». Сначала мило: платья, котята, пляж. Потом — дорогая одежда от брендов, профессиональный макияж, постановочные сцены по десять дублей.

К двенадцати — четыре миллиона подписчиков. Мама уволилась и стала «менеджером». Папа ушёл. Мии нельзя было болеть, грустить, набирать вес, иметь своё мнение. Она была не ребёнком. Она была бизнесом.

В тринадцать Мия сбежала к тёте в другой штат. Сменила имя, отрезала волосы, пошла в обычную школу. Мама подала в суд, требуя вернуть «инвестиции». Мия выиграла. Сейчас учится на психолога. Хочет помогать детям-блогерам, которых превратили в товар.

— Самое страшное, — сказал папа, — когда твоя жизнь становится контентом. Когда ты перестаёшь понимать: ты человек или картинка?

Никита вспомнил, как фотографировал еду перед тем, как съесть. Как делал селфи по десять раз. «А я разве не превращаю себя в контент?» — подумал он.

---

Повесть №13

Про русского мальчика и тень отца-героя

Артём жил в Москве. Его отец — знаменитый космонавт. Два полёта, Герой России, встречи с президентом. Все знали его отца.

Артёма сравнивали. «Твой отец в твоём возрасте...» «А ты тоже полетишь?» Девочки знакомились не с ним, а с «сыном космонавта».

Артём ненавидел космос. Хотел быть садовником. Выращивать цветы. Работать руками. Но как сказать отцу-герою? Как сказать миру, который уже решил, кем он будет?

В шестнадцать уехал в деревню к родственникам. Работал в теплице. Отец нашёл через месяц. «Ты позоришь семью». «Я не ты. И не хочу быть». Тяжёлый разговор. Но после него они впервые поняли друг друга.

Сейчас у Артёма питомник роз. Отец иногда помогает в теплице. «Вырастить розу — это тоже полёт. Только в другую сторону».

— Жить в тени великого человека — это клетка, — сказал папа. — Ты не обязан повторять его путь. У тебя свой.

Никита посмотрел на папу. Обычного инженера. Не героя. Не звезду. И вдруг понял: как же повезло. Что папа — просто папа.

---

Повесть №14

Про Эмили из «идеальной семьи» и улыбку, которая была маской

Эмили жила в пригороде Лондона. Отец — адвокат, мать — врач, брат — Оксфорд, сестра — теннис. Красивый дом, ухоженный сад, улыбающиеся фото. «Тебе так повезло! Идеальная семья!»

Эмили кивала и улыбалась. Той улыбке, которой научили с детства. «В нашей семье не принято жаловаться. Все счастливы».

Но тепла не было. Отец работал по шестнадцать часов. Мать — вечно занята. Брат и сестра соревновались за внимание. Эмили была «средней». Её не замечали. «Не выдумывай, — говорила мать. — У тебя всё есть. Чего ещё надо?»

В пятнадцать Эмили начала резать руки. Не сильно. Просто чтобы почувствовать хоть что-то настоящее. Спасла школьный психолог. Родители в шоке: «Но у неё же всё есть!» Психолог сказала: «У неё есть всё, кроме любви. А это самое важное».

Сейчас Эмили учится на психолога. Помогает детям из «идеальных семей».

— Самое страшное, — сказал папа, — когда пожаловаться нельзя. Потому что «у тебя же всё есть». Счастливая картинка может скрывать глубокую пустоту.

Никита посмотрел на свою семью. Неидеальную. Иногда ссорящуюся. Но настоящую. Где можно сказать «мне плохо» — и обнимут.

---

Повесть №15

Про Ларса из Норвегии и список достижений, который стал удавкой

Ларсу было пятнадцать. Его комната напоминала музей наград: кубки по лыжам, грамоты по математике, сертификаты по английскому, медали за волонтёрство. Родители гордились. Школа ставила в пример. «Ларс — наше будущее».

Но Ларс задыхался. Каждый день — расписание. Тренировка, репетитор, олимпиада, проект. Выходных не было. «Отдых — для слабых», — говорил отец. Ларс не мог сказать «нет». Боялся разочаровать. Боялся стать «обычным».

Однажды на лыжне он просто остановился. Снял лыжи. Сел на снег. И заплакал. Тренер подбежал: «Что случилось?» Ларс ответил: «Я устал быть машиной».

Он пропустил сезон. Родители были в ярости. Но Ларс записался в столярную мастерскую. Начал делать деревянные ложки. Простые, кривоватые, но свои. Впервые за годы он улыбался без причины.

«Я не стал чемпионом, — сказал он позже. — Но я стал собой. И это важнее любого кубка».

— Достижения — это хорошо, — сказал папа. — Но когда они становятся самоцелью, они превращаются в удавку. Человек — не список грамот. Человек — это дыхание.

---

Повесть №16

Про Беатрис из Бразилии и корону, которая давила на голову

Беатрис с пяти лет участвовала в детских конкурсах красоты. Мама водила её на кастинги, покупала платья, нанимала хореографов. «Ты будешь звездой», — говорила она.

Беатрис улыбалась, махала рукой, отвечала заученными фразами. Но внутри она хотела другого: гонять мяч во дворе, лазить по деревьям, пачкать колени, смеяться во весь голос. На конкурсах нельзя было потеть, нельзя было бегать, нельзя быть «неаккуратной».

В двенадцать она должна была ехать на национальный финал. Но утром она надела старые шорты, взяла мяч и ушла на пустырь. Мама нашла её через три часа: грязную, счастливую, с разбитой коленкой.

«Ты испортила всё!», — кричала мать. «Нет, — сказала Беатрис. — Я наконец-то начала жить».

Она бросила конкурсы. Записалась в футбольную секцию. Не стала чемпионкой. Но каждый матч она играла так, будто это последний. И была свободна.

— Красота — не клетка, — сказал папа. — Клетка — это когда тебя заставляют быть красивой чужими правилами. Настоящая красота — это когда тебе хорошо в своём теле.

---

Повесть №17

Про Даниила из Москвы и киберспорт, который стал работой

Даниилу было четырнадцать. Он играл в шутеры с десяти лет. Быстро, точно, стратегически. Его заметили скауты киберспортивной академии. «У тебя талант. Будешь про-игроком».

Сначала было круто: форма, сборы, турниры, стримы, фанаты. Но потом игра превратилась в работу. Восемь часов тренировок в день. Разборы ошибок. Диета. Режим. Запрет на другие игры. «Ты не играешь. Ты работаешь», — сказал тренер.

Даниил выгорел. Руки дрожали. Глаза болели. Он ненавидел то, что любил. Однажды он просто выключил компьютер. Вышел на улицу. Купил дешёвый мяч. Позвал дворовых пацанов. Играл до темноты. Без тактик. Без статистики. Просто ради смеха.

«Я вернул себе игру, — сказал он. — Киберспорт отнял у меня детство. А двор вернул».

— Хобби становится тюрьмой, когда из него делают конвейер, — сказал папа. — Игра должна оставаться игрой. Иначе она убивает радость.

Никита вспомнил свои шахматы. Как начал играть ради рейтинга, а не ради удовольствия. «Завтра сыграю просто так, — решил он. — Без таймера».

---

Повесть №18

Про Хлою из Франции и пансион, где учили молчать

Хлою отправили в элитный пансион под Парижем в одиннадцать лет. Там учили не только наукам. Там учили «быть леди». Спина прямая. Голос тихий. Эмоции под контролем. Мнение — только если спросят. «Воспитанная девушка не выделяется», — говорила директриса.

Хлоя задыхалась. Она любила яркие краски, громкий смех, уличные барабаны, граффити. Но здесь за яркую заколку делали замечание. За смех — выговор. За вопрос — «неуместно».

Однажды ночью она пробралась в заброшенный гараж за территорией. Нашла старые баллончики с краской. И нарисовала на стене огромную птицу, вырывающуюся из клетки. Яркую. Громкую. Живую.

Утром нашли. Скандал. Исключение. Но фотографию птицы кто-то выложил в сеть. Она стала символом. Хлою не вернули в пансион. И она была рада. Сейчас она уличная художница. Её муралы — по всей Европе.

«Меня учили быть невидимой, — говорит она. — А я выбрала быть заметной. Даже если это неудобно».

— Воспитание — это не клетка, — сказал папа. — Но когда оно требует стереть себя, оно становится насилием. Быть собой — не значит быть грубым. Это значит быть живым.

---

Повесть №19

Зеркало. Или как Никита перестал завидовать и начал жить

Терракотовая книга закрылась. Никита долго сидел, глядя на обложку. Потом встал, подошёл к окну. Двор. Фонари. Листья. Собака гоняет воробьёв. Обычная жизнь.

— Пап, — сказал он, — я понял. Я завидовал витринам. А за витринами — люди. Со своими клетками. Золотыми, серебряными, бронзовыми. Но всё равно клетками.

— Верно, — кивнул папа. — Золотая клетка — это всё ещё клетка. Из неё просто труднее выйти, потому что все говорят: «Чего тебе не хватает?»

— А мне хватает, — сказал Никита. — У меня есть ты. Мама. Свобода. Возможность ошибаться. Возможность быть собой.

— И что будешь делать?

— Хочу попробовать. Не удалять соцсети навсегда. Но сделать перерыв. На неделю. Посмотреть, что будет.

— Хороший эксперимент. Заведи дневник. Записывай чувства.

Никита так и сделал. Первый день — мучительный. Пальцы тянулись к телефону. Второй — странный, как будто оглох. Третий — спокойнее. Уроки сделал быстрее. Четвёртый — гулял с Тёмой, просто болтали, без сторис. Пятый — вспомнил про комикс, начал рисовать. По-настоящему интересно.

На шестой день зашёл к Владу. Тот лежал на кровати, смотрел в потолок.

— Ты чего? — спросил Никита.

— Да так... Родители в разъездах. Мальдивы классные, да. Но знаешь, чего не хватало? Тебя. И Тёмки. И двора. Я там три дня один в отеле сидел. Папа на встречах, мама на спа. Я даже в море один плавал.

Никита опешил. Влад — одинокий? На Мальдивах?

— Пошли завтра в футбол? Во дворе. Как раньше.

Влад улыбнулся. По-настоящему. Не для камеры.

— Пошли.

Через неделю Никита вернулся в соцсети. Но смотрел иначе. Видел не «рай», а кадр. Один момент. За ним — жизнь. Со скукой, страхами, проблемами. Никто не выкладывает скуку. Но скука — часть жизни. И, может, самая честная.

Он перестал завидовать. Потому что у него была своя жизнь. Не глянцевая. Но НАСТОЯЩАЯ.

Терракотовый глаз мягко светился. Никита записал в дневник:

«Быть, а не казаться. Жить, а не выкладывать. Это трудно, но я попробую».

---

Эпилог

Терракотовый очаг

Прошёл месяц. Никита стал спокойнее. Перестал проверять телефон каждые пять минут. Перестал сравнивать. Начал замечать мелочи: запах осени, смех мамы, как папа морщится над новостями.

Однажды сидели с Тёмой и Владом во дворе. Пили чай из термоса. Влад сказал:

— Знаешь, Никит, мои фотки — они не про меня. Они про то, каким меня хотят видеть. А настоящий я — вот он. Мёрзнет на лавке с вами.

— И какой ты? — спросил Тёма.

— Обычный. И мне это нравится.

Никита кивнул. Впервые за долгое время он чувствовал себя на своём месте. Не в витрине. Не в клетке. А здесь. В своей обычной, неидеальной, но настоящей жизни.

Вечером он подошёл к полке. Четырнадцать томов. Каждый — со своим глазом. Каждый — урок.

Золотой. Ценить.
Синий. Не бояться.
Зелёный. Принимать себя.
Фиолетовый. Защищать достоинство.
Янтарный. Хранить семью.
Серебряный. Находить мотивацию.
Медный. Понимать цену.
Бронзовый. Не предавать себя.
Жемчужный. Строить отношения.
Радужный. Любить мир.
Алмазный. Видеть единство.
Изумрудный. Развивать талант.
Сапфировый. Держать внимание.
Терракотовый. Быть настоящим.

Никита провёл пальцем по корешкам. Он знал: впереди ещё будут тома. Но сейчас он чувствовал главное — он стал собой. Не копией. Не витриной. А собой. Обычным московским мальчиком Никитой Кругловым. И этого было достаточно.

Он закрыл дневник. За окном шёл первый снег. Никита улыбнулся. Не для фото. Не для ленты. Просто так. Потому что хотел.

И терракотовый глаз на полке, казалось, улыбнулся в ответ.

---

КОНЕЦ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ТОМА