Поцелуи спящей красавицы. Глава 17

Глава 17

Было ранне утро. Исход еще тонул в предрассветной полумгле. Все постояльцы спали, и две пары пристальных глаз наблюдали за ними из окна лекционного зала.
— Ты только посмотри на них! — сердито буркнула Мария. — Разводят тут невесть что.
— Да брось, они ведь муж и жена, и мы с самого начала об этом знали — спокойно ответил Игорь, не отрывая взгляда от пары за окном.
— Они разошлись! — возмутилась Мария.
— И что? А вот теперь снова сошлись. Все усилия Тани не были напрасны. Видимо, очень молилась, чтобы собрать свою семью по осколкам. Повезло тебе с невесткой. Умная девочка.
— Тут не поспоришь. Таня действительно постаралась. Но всё равно нельзя спускать этим двоим такое с рук. У нас здесь не брачное агентство. Если так пойдёт дальше, остальные решат, что тут можно блуд разводить.
— Прям уж блуд. Ну ты и загнула. — фыркнул Игорь и тут же наткнулся на предупреждающий взгляд Марии. — Хорошо, — сразу смягчился он. — Поговорим с ними. А сейчас оставь их.

После обеда Игорь, как и обещал, вызвал Савелия, а Мария — Астрид, чтобы сделать им очередное замечание.
Игорь старался выглядеть строгим и даже немного сердитым, но, возможно, получалось у него не слишком убедительно, потому что Савелий ни на миг не смутился. Он спокойно смотрел на Игоря, лишь изредка кивая в знак того, что слышит и принимает все высказанные замечания. Савелий снова выслушал о правилах реабцентра, о том, что здесь не допускаются слишком близкие отношения между мужчиной и женщиной — по крайней мере во время реабилитации и пребывания в стенах центра. Закончил Игорь тем, что твёрдо заявил: если они хотят свободно общаться, пусть уходят из Исхода — и тогда к ним больше не будет никаких претензий. А до этого времени никаких уединений, долгих разговоров и тем более физических контактов, кроме дружеского рукопожатия.
Всё происходящее выглядело так, будто двухметрового подростка привели к директору отчитывать за грубую шалость. Ещё немного — и впору было бы сказать Савелию, чтобы завтра пришёл с родителями. К счастью, всё закончилось куда мирнее: Савелий пообещал вести себя как подобает, и на этом они спокойно разошлись.
Разговор же с Астрид затянулся куда дольше, чем предполагала Мария, потому что она, в отличие от Игоря, была рассержена по-настоящему. К порядку Мария относилась ревностно. И, зная о зависимости Астрид, боялась, что её подопечная снова сорвётся и бросится во всё тяжкое.
— Всё это очень серьёзно, — негодовала Мария. — Этот реабцентр зарегистрирован как евангельская церковь. Если здесь заметят подобные беспорядки, репутация церкви окажется под угрозой. Ты ведь сама знаешь: одна ошибка — и потом очень трудно вернуть доброе имя. О чём вы только думали, стоя там, на этих грядках?
— Он просил прощения. И я простила, — сухо ответила Астрид.
Было видно, что подобный разговор ей неприятен. Она-то прекрасно понимала, что нынешние обвинения беспочвенны. Но Мария стояла на своём. И чем заметнее становилось раздражение Астрид, тем яростнее вспыхивали молнии в карих глазах Марии.
— Не надо делать вид, будто ничего не произошло! — окончательно вышла из себя Мария — Можно было просто поговорить. Без объятий. И уж тем более не наедине.
— Но вы ведь наблюдали за нами. Значит, мы точно не были наедине, — попыталась оправдаться Астрид.
— Прекрати спорить, — резко оборвала её Мария.
— Я не спорю. Он мой бывший муж. И вы знали это с самого начала.
— Сейчас вы не женаты. Для всех в реабцентре вы чужие друг другу люди. Вы сами изначально так себя поставили. Сами скрыли своё прошлое…
— Мы так себя вели не сговариваясь, — перебила её Астрид. — Нам просто было трудно говорить друг с другом. Я не хотела даже начинать разговор, потому что всё ещё винила его. И ещё… я боялась, что он спросит о моём прошлом. Да и вообще… — Астрид понизила голос. — Я боялась, что он снова захочет быть вместе. А мне будет трудно ему отказать. Я ведь не знала, что он болен так же, как и я. А теперь знаю. И теперь нам больше ничего не мешает снова быть вместе, — твёрдо произнесла она, глядя Марии прямо в глаза.
— Так значит… — уже куда тише сказала Мария, словно сдаваясь, — ты хочешь снова быть с ним?
— Да. И я вижу, что он тоже этого хочет.
— Тогда венчайтесь нормально. При живых свидетелях, а не под деревом. И не вводите остальных в заблуждение. А то другие посмотрят на вас и решат, что здесь такое допустимо.
— Но мне нужно ещё немного времени, — Астрид опустила взгляд.
— Тебя всё ещё что-то тревожит? - смягчилась Мария.
— Сейчас уже намного меньше.
— Я заметила, что ты стала часто пропадать в часовне.
— Да. Вы были правы. Молитва многое проясняет, — Астрид глубоко выдохнула. — Два месяца назад я впервые пошла в часовню, — неуверенно начала она. — Никто не учил меня молиться. Я просто… впервые захотела быть честной. Хотя бы раз в жизни. И подумала: а вдруг Он действительно существует? Тогда что я потеряю, если попрошу Его о помощи? Помню, в тот вечер я опустилась на колени и попросила избавить меня — моё тело, моё сознание — от этой одержимости. Мне ведь и самой было невыносимо так жить. Вы не поверите, что произошло потом. Да никто бы не поверил. Я уснула прямо возле алтаря. И всё это время кто-то пел для меня. Бред, скажете вы. Может быть. Но в ту ночь, когда я вернулась в комнату, всё изменилось.
Она ненадолго замолчала, будто снова вслушиваясь в то далёкое воспоминание.
— Я спала крепко и спокойно. Без снов. Перед глазами больше не мелькало прошлое. Меня не рвали кошмары. Я спала, как ребёнок в колыбели. Будто кто-то всю ночь тихо качал меня на волнах. А утром я проснулась просто потому, что выспалась. Не от ужаса, не от крика внутри — просто открыла глаза. И только через три дня поняла, что внутри меня больше не бушует тот вулкан. Меня перестало тянуть ко всей этой грязи. Я даже не сразу поверила. Будто кто-то просто убаюкал ту женщину, что жила во мне. Как в Евангелии, когда Христос сказал ветру и морю: «Умолкни, перестань», — и всё стихло. Вот и во мне теперь такая тишина. Уже почти два месяца прошло, а я больше не борюсь с собой. Исчезла зависимость. Исчезло самообвинение. И самое главное… — несколько слезинок упали на её ладони, лежавшие на коленях, — самое главное — дочь меня простила. Она больше не приходит в мои сны окровавленная, полумёртвая. Наверное, она давно меня простила. Это я сама не могла простить себя. Мне было легче ненавидеть и мучить себя, чем отпустить всё. А теперь я чувствую, что во мне больше нет ненависти к себе, к людям, растерзавшим мою душу. Они просто ушли. Я больше не убиваю их каждую ночь в своём воображении, не истязаю снова и снова. Их больше нет внутри меня. Моя дочь показала мне, как нужно прощать. И именно прощение сделало меня свободной. А свобода дала силы взглянуть на всё иначе. Впервые за долгое время у меня появилась надежда, что мою жизнь ещё можно восстановить.
Мария молча опустилась рядом и взяла её за руки.
— Мне нужно решить, что делать дальше, — продолжала Астрид, вытирая слёзы. — Не могу же я жить здесь вечно.
— Меня радует, что ты наконец думаешь о будущем, и не возвращаешься к мыслям о смерти.
— Ну что вы, — Астрид улыбнулась и подняла на неё взгляд. — Зачем теперь думать о смерти? Наверное, я успешно пройду реабилитацию.
Мария склонилась над ней и тихо произнесла короткую молитву. Едва Астрид открыла глаза, как дверь с шумом распахнулась. Запыхавшаяся Таня появилась на пороге так внезапно, что напугала всех своим видом. По раскрасневшимся щекам Татьяны и её тревожному взгляду сразу стало ясно: случилось что-то серьёзное.
— Мария! — крикнула она в панике. — Селиме стало плохо во время лекции. Похоже… похоже, она умирает!
Услышав это, Астрид, не раздумывая ни секунды, бросилась в зал.
В последнее время Астрид всё чаще замечала на лице своей соседки ту особенную, мертвенную бледность, которая появляется у людей, чьё тело уже перестало бороться. Селиму постоянно мутило. Она почти перестала есть, лишь изредка через силу проглатывала несколько ложек супа или кусок хлеба, будто делала это не ради себя, а чтобы не тревожить окружающих. Иногда по ночам Астрид просыпалась от её тяжёлого дыхания или приглушённого кашля. Однажды среди ночи Селиму вырвало прямо на пол густыми, тёмными сгустками крови. В тусклом свете лампы они выглядели как чернильные кляксы. Астрид тогда вскочила с кровати, бросилась к ней, начала уговаривать поехать в больницу, обследоваться, сделать хоть что-нибудь. Но Селима лишь отмахнулась худой рукой и с привычной кривой усмешкой сказала, что поздно ей уже «боржоми пить». Она всё время шутила. Будто пыталась насмешками заткнуть дыру, через которую наружу рвалась боль. Но за её колкостями и напускной бодростью всё отчётливее проступало измождение. Иногда, когда Селима думала, что на неё никто не смотрит, лицо её резко менялось: губы бледнели, глаза мутнели от страданий, а между бровей залегала глубокая складка. Но стоило кому-то окликнуть её — и она снова натягивала на себя привычную язвительную улыбку.
С каждым днём ей становилось хуже. И всё же Астрид не была готова услышать о её смерти именно сейчас. Она поспешила в зал. Вбежав внутрь, Астрид увидела людей, столпившихся вокруг неподвижного тела. Люди растерянно стояли у стены, некоторые посмелее склонились над телом судорожно молились. Растолкав всех, Астрид бросилась к подруге и приподняла её за костлявые плечи.
— Селима, что с тобой? Нет, нет… ещё не время. Слышишь? Я здесь… я рядом… — почти кричала она дрожащим голосом.
Селима медленно открыла глаза.
Увидев Астрид, она попыталась улыбнуться. И в ту же секунду обнажились её алые от крови зубы. Кровь медленно вытекала из приоткрытого рта, скользила по впалым щекам, стекала к шее. Тёмные волосы уже слиплись в бурые влажные пряди. Под её головой расползалась густая кровавая лужа.
— Астрид… — едва слышно пролепетала она. — Помнишь, ты говорила тогда о смерти?..
— Не надо сейчас об этом. Скорая уже едет, слышишь? Всё будет хорошо, — сбивчиво повторяла Астрид.
Слёзы стекали по её щекам и падали на холодный лоб Селимы.
— Да послушай ты, дурочка… — настойчиво прошептала Селима. — Мне и так тяжело говорить…
Она закашлялась, и новый поток крови хлынул из её рта.
Астрид прижала ладонь к её щеке, будто этим прикосновением могла остановить уходящую жизнь. Дыхание Селимы стало тяжёлым, рваным. От него исходил сладковатый, удушливый запах крови. Каждое слово давалось ей с мучительным хрипом, словно голос продирался сквозь жидкость, заполнившую грудь.
— Ты тогда сказала… что смерть не страшна… а страшен сам процесс умирания, — с трудом выговорила она. — Так вот… ты ошиблась, медалистка чёртова…
На губах Селимы снова мелькнуло подобие улыбки.
— Ты умная, спору нет… Но вот что я тебе скажу… Умирать не страшно. Совсем не так, как ты описывала. Мне не больно… И внутри нет того ужаса… о котором ты говорила. Я точно знаю, что это конец. Но знаешь… — Селима зашептала так тихо, словно открывала самую сокровенную тайну, — не страшно умирать прощённой. Не страшно умирать с верой.
Она ненадолго прикрыла глаза, собираясь с силами.
— Я думала, меня разорвёт страх. Что я буду корчиться от стыда, от неизвестности… А оказалось — нет. Всё, о чём тут говорили… правда. Правда, что человека можно спасти. Просто потому, что кто-то однажды умер за него. Не смотри так… и не качай головой. Я не брежу. Я понимаю, что говорю. Просто сейчас… передо мной нет ничего ужасного. Нет этих рож из прошлого. Нет злости. Нет ненависти. Будто всё это… просто ушло. Я всех простила. И меня тоже простили…
Её глаза затуманились, но в этом мутнеющем взгляде вдруг появилось что-то удивительно детское и светлое.
— Астрид… мне сейчас так спокойно… Так спокойно, как никогда не было. Мне кажется, меня уже ждут там… Ты чего? Куда смотришь? Там… на небесах. Вечная жизнь есть. И мы с тобой ещё встретимся. Может, опять будем соседками, — Селима слабо усмехнулась. — Жалко только… что я так и не успела сделать для кого-то ничего по-настоящему хорошего…
Она вдруг болезненно поморщилась и сжала пальцы Астрид.
— О… а вот это, кажется, та самая агония, о которой ты говорила… Чувствую её теперь. Потому и болтаю столько. Даже сил будто прибавилось… Кажется, сейчас встану… — она тяжело вдохнула. — Астрид… я уже плохо тебя вижу… но всё равно узнаю. Слушай… скажи мне хоть перед смертью… признайся наконец…
Она попыталась хитро улыбнуться, как делала всегда, но лицо её лишь неестественно исказилось.
— Этот садовник… Ты ведь влюблена в него?
Астрид наклонилась к ней ещё ближе и, едва удерживая рыдание, ответила:
— Он мой муж. Мы расстались много лет назад.
— Вот это поворот… — Селима тихо усмехнулась, и кашель снова вытолкнул кровь из её рта. — Ну ты и овца… Как могла такое скрывать? Подруга ты, конечно…
Она не договорила. Новый приступ кашля согнул её тело.
Лицо Селимы стало почти белым. Зрачки помутнели и теперь напоминали стекло, покрытое тонкой пеленой пара.
— Домой пойду… — едва слышно прошептала она.
Её взгляд устремился поверх головы склонившейся над ней Астрид.
— Увидимся…
Астрид почувствовала, как тонкие пальцы медленно разжались в её руках.
Грудь Селимы больше не поднималась. Хрипы стихли. Веки медленно опустились, оставив глаза чуть приоткрытыми. На её лице застыло умиротворение и даже тихое ликование.
Астрид прижала к себе безжизненное тело и заплакала, уткнувшись лицом в окровавленные волосы подруги.
Скорая приехала лишь через тридцать минут. Было уже поздно. Тело подняли на каталку. Когда санитар накрыл Селиму простынёй, её веки вдруг чуть разошлись, обнажив мутный, неподвижный взгляд. Казалось, сама жизнь уже окончательно отступила куда-то в недосягаемую глубину, навсегда оставив опустевшую оболочку. Селиму вынесли из зала ногами вперёд. И почему этот простой, привычный человеческий жест всегда вызывает такой леденящий ужас? Будто сама смерть нарочно показывает живым их собственный конец. Будто напоминает каждому: однажды так же вынесут и тебя. Невольно начинаешь думать о том, что ни один человек не избежит этой участи. Именно об этом думала Астрид, когда увидела подругу уже запакованной в чёрный пакет.
Тело вывезли из реабцентра около четырёх часов дня. Лекции отменили. Люди, ещё недавно сидевшие рядом с Селимой, разговаривавшие с ней, слушавшие её колкие шутки, теперь ходили словно оглушённые. Смерть, пришедшая так открыто и внезапно, разом лишила всех привычной почвы под ногами. Но сильнее всех скорбела Астрид.
Смерть снова повернулась к ней своим мертвенно-бледным лицом. Снова подошла вплотную. И тот ужас, который, как ей казалось, начал понемногу затихать в молитвах и тихом внутреннем мире, вдруг поднялся со дна души с прежней силой. Она сидела на старой дряхлой лавочке, неподвижно глядя куда-то внутрь себя.
Астрид вдруг ясно представила: а что, если бы тогда в больничном туалете ржавые трубы не сломались? Её нашли бы через час — холодную, неподвижную, висящую над грязным кафельным полом. Потом сняли бы тело. Положили в гроб. Возможно, на похороны приехала бы мать. Наверное, плакала бы. Может быть, даже просила бы у неё прощения — поздно, бессмысленно, глупо. А потом землю засыпали бы обратно, и жизнь очень быстро затянула бы следы её существования, словно она никогда и не рождалась.
И сейчас Астрид снова почувствовала себя там же, где была когда-то. Уныние возвращалось медленно. Оно всегда приходит именно так — тихо, незаметно, как трясина. Пока стоишь по щиколотку, ещё кажется, что сможешь выбраться. Пока вязкая жижа держит только ноги — человек сопротивляется, хватается за корни, зовёт на помощь, убеждает себя, что спасение возможно. Но болото никогда не спешит. Оно терпеливо, медленно, почти ласково, оно отнимает силы, надежду, желание бороться.
И однажды наступает момент, когда человек перестаёт сопротивляться. Именно так уныние убивает человека. Оно лишает опоры. Каждое движение вниз кажется неизбежным, а каждая попытка выбраться — бессмысленной. И самое страшное — человек начинает дорожить собственной скорбью, любить уныние, лелеять свое болото. Оно становится последней связью с тем, кого он потерял. Ему начинает казаться, будто отпустить скорбь — значит предать любовь. Будто если однажды он перестанет страдать, то окончательно забудет ушедшего человека. И потому он держится за своё горе, даже когда оно уже душит его.
А уныние тем временем медленно опутывает душу, как вязкий ил. Проникает в рот, заполняет внутренности как вонючая жижа. Оно проникает в мысли, в память, в привычки. Астрид знала: именно это ждёт её впереди. Она уже проходила через это однажды. Уже тонула в собственной скорби, уже медленно исчезала внутри себя — и каким-то чудом сумела вернуться к жизни. Но теперь ей снова казалось, будто ноги по колено увязли в вязких водах, а сама она бессильно наблюдает, как болото начинает затягивать её обратно. Она даже физически ощущала это возвращение. Сначала приходит усталость. Потом — безразличие. Затем мысли становятся густыми, тяжёлыми. Именно так когда-то погибала её душа. И теперь потеря подруги медленно возвращала ее в исходную позицию. Все тщетно, все напрасно. Все только фарс и притворство.
Астрид медленно опустила глаза на ковёр из маргариток, буйно рассыпавшихся по траве. Белые лепестки дрожали под ветром, а жёлтые сердцевины ярко вспыхивали в лучах солнца. Поздняя весна уже незаметно переходила в лето, и мир вокруг жил с такой спокойной, естественной полнотой, словно смерти не существовало вовсе.
Астрид подняла глаза к небу. Сильный ветер гнал по бескрайнему своду белых облачных барашков. Ещё недавно тяжёлые, почти чёрные тучи теперь распадались на светлые кучевые облака, а те, разрываясь на клочья, превращались в тонкие перистые полосы, похожие на невесомые мазки кисти. Ветер будто выметал остатки зимнего холода. Небо очищалось. Перед ней снова открывалась огромное голубое дно. И вдруг Астрид ясно почувствовала: внутри этого мира всё ещё оставалось место для жизни. Перед каждой смертью сначала тянется жизнь, и это так же неизбежно. А может быть жизнь это даже неизбежнее чем сама смерть. Пусть жизнь и бывает странной на вкус. Иногда даже самые счастливые мгновения оставляют после себя горькое послевкусие. А страдания, наоборот, неожиданно открывают целый спектр ощущений. Раньше жизнь казалась Астрид как древесная смола — тягучей и горькой. Но сейчас в этом знакомом запахе вдруг проступили новые ноты. Что-то тёплое, благоухающее.
«Нет», — твёрдо сказала она себе. Хватит. Всё это уже было. Она вышла оттуда, откуда многие не возвращаются живыми. Так зачем теперь снова добровольно опускать себя в ту же бездну? Зачем бесконечно думать о смерти? Рано или поздно её холодные костлявые руки коснутся каждого человека — и её тоже. От этого невозможно спрятаться, невозможно договориться, невозможно убежать. Но если что-то неизбежно — стоит ли жить в постоянном страхе перед этим? Астрид вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время размышляет о смерти спокойно. Она умрёт — как и все остальные. Неважно, от чего именно: от болезни, случайности, старости или внезапного счастья. Сейчас её сердце всё ещё бьётся. Кровь несет тепло по телу. А значит, её жизнь пока продолжается — и в этом уже есть смысл. Если жизнь почему-то дала ей второй шанс — значит, нельзя растрачивать его на ожидание собственной гибели. Неважно, сколько ей осталось; год, месяц, неделя. Теперь каждая минута имела цену. И разве она, знающая о своей скорой смерти, не счастливее многих других? Разве люди не погибают каждый день внезапно — ничего не успев понять? Войны, аварии, болезни, катастрофы… Сотни судеб обрываются неожиданно, прямо посреди обычной жизни. Вот это действительно страшно. Потому что человек всегда живёт будущим. Он откладывает разговоры, мечты, любовь, примирение. Всё кажется, что времени впереди ещё очень много. Что однажды обязательно наступит подходящий момент: потом он позвонит, потом простит, потом начнёт жить по-настоящему. А потом жизнь внезапно заканчивается. Без предупреждения.
Астрид медленно вдохнула полной грудью. Возможно, впервые за долгие годы она понимала ценность жизни яснее многих. Когда болезнь делает существование уязвимым, начинаешь иначе смотреть на каждый прожитый день. Иначе ощущаешь воздух. Иначе слушаешь дождь, смех, шум ветра. Даже обычный вдох становится чем-то удивительным.
Предупреждённый человек начинает жить внимательнее. Желания становятся проще и честнее. Планы — яснее. Обидам больше не хочется отдавать драгоценные дни. Бессмысленные споры теряют значение. И вдруг оказывается, что счастье — не в грандиозных победах, а в способности проживать жизнь целиком: и радость, и боль, и любовь, и утрату по-настоящему. Большинство людей чувствуют себя бессмертными, пока их тело исправно служит им день за днём. Поэтому мелкие радости кажутся чем-то незначительным. Лирикой для бездельников. Чем-то, на что у «серьёзного» человека нет времени.
Астрид смотрела, как небо меняет свой облик, и чувствовала, как вместе с формой облаков что-то меняется внутри неё самой. Будто сильный поток воздуха врывался в её душу и разгонял тяжёлые тучи. Она словно поднялась на ноги внутри самой себя, и начала сопротивляться. Унылые мысли все еще кружили над ней, как чёрные птицы, опускаясь всё ниже, пытаясь снова вцепиться в её сознание. Она почти видела их: тяжёлые крылья, острые клювы, беспокойное карканье над головой.Но теперь Астрид больше не собиралась сдаваться. Она сопротивлялась. Сначала ей удавалось удерживать мысли в равновесии. Они ещё подчинялись, ещё складывались в понятные формы, ещё находились внутренние точки опоры, за которые можно было держаться. Она стояла внутри себя достаточно устойчиво, чтобы не дать накрыть себя сразу. Но тьма не наступала резко. Она уплотнялась, как воздух перед грозой — с растущим давлением. Астрид почувствовала, как равновесие смещается. Опора, на которой она стояла, перестала откликаться. Мысли стали тяжелее, как будто каждая требовала усилия, чтобы просто удержаться в сознании. Она уже не защищалась — она уже просто старалась не провалиться глубже. И в какой-то момент это стало очевидным: она проигрывает. Тьма засасывала ее, и она перестала искать объяснения и начала искать опору. Всё внимание ушло в одно простое движение — в руку, сжатую в кармане. Пальцы инстинктивно сомкнулись сильнее, будто проверяя, есть ли там хоть что-то твёрдое, способное удержать ее от надвигающегося безумия, от помутнения рассудка, к которому она уже несколько раз была так близка. И она почувствовала бумагу. Смятую, тёплую от ладони, с неровными сгибами. Астрид медленно вытащила её. На ладони лежал скомканный листок с номером, выведенным ровным почерком едва знакомой учительницы. Несколько цифр, и ничего больше. И этого оказалось достаточно, чтобы остановить шипящее движение внутри нее. Внутреннее давление не исчезло сразу, но потеряло непрерывность. В нём возник тонкий разрыв. Через него стало проходить что-то на самом деле важное — возможность выбора. Астрид задержала взгляд на цифрах. Листок больше не казался случайной вещью. Последняя заострённая тень мохнатого чёрного крыла мелькнула на краю её мыслей и исчезла. Тьма отступила — утратила опору и медленно рассеялась сама собой.
Ей вспомнился ночной коридор травматологического отделения: длинный, пустой, с тусклым светом ламп и запахом антисептика. Спящая женщина с открытой книгой на коленях. Тихие разговоры о строительном колледже и о «падшей молодёжи» — усталые, обобщённые фразы, в которых не было ни понимания, ни участия, только привычка судить. Наталья Кирилловна всё ещё ждала её решения. И сейчас Астрид ясно почувствовала, что стала ближе к шагу, который давно откладывала. Но впереди было лето — и каникулы во всех учебных заведениях. Но она решила дождаться сентября. А потом, не откладывая больше, завершить реабилитацию и начать новую жизнь.