Моя жизнь. Москва

(Воспоминания об МГУ, о друзьях-товарищах)

        Дорогая моя столица,
        Золотая моя Москва!
          (Марк Лисянский, Сергей Агранян).

    Оглавление

Стимул
Окончание школы
В Москву
Приёмная комиссия
Вступительные экзамены
В высотку!
Заселение
Соседи по общежитию
Митинг 1 сентября
Первая лекция
Среда и инфраструктура
Учёба на первом курсе
Массовые переезды по городу
Учебники, задачники
Общежитие на первом курсе
Зеркало Ленинских гор
Доброжелатели и курганские страхи
Историческая комсомольская конференция
Анель Фазуловна Мухамедгалиева
Найля Уразгуловна Базанова, мама Анели
Черенковы
Мои друзья
Аллея славы
XX съезд КПСС
Учебный процесс
Субботники. Стадион в Лужниках
Физкультура и спорт
Лыжные прогулки
“Карнавальная ночь”
“Дубинушка”
Студенческая муза. Наша песня
Каникулы
Шульгин
События, события
Культурная жизнь “оттепели”
Черенков П.А. нобелевский лауреат
Диплом. Статья
Полька-бабочка с Хрущёвым
“День Архимеда”
  Перечень упомянутых имён 
  Сокращения
  Библиография
  Приложение 1. Валентин Иванович Иванов: судьба в науке
  Приложение 2. Партком МГУ, бюро ВЛКСМ Физфака
  Приложение 3. Комнаты Главного здания 
  Приложение 4. Большой бассейн.


            Стимул

Для меня, тогдашней курганской школьницы, настоящим потрясением стало известие о том, что любимый папин ученик, Валя Иванов, уехал в далёкую Москву и с ходу поступил в МГУ на физический факультет.
О физфаке тогда говорили с придыханием.
Вскоре в мои руки попал свежий номер журнала “Огонёк”. На его страницах я увидела снимок строящейся высотки на Ленинских горах – грандиозной башни, уходящей в небо своим шпилем. Я бережно вырезала эту фотографию, повесила её над своей кроватью и затаила внутри себя отчаянную, почти несбыточную мечту: я тоже буду там учиться! Поделилась с папой, с мамой.

Ближе к десятому классу сказка столкнулась с суровой реальностью. Я узнала, какой невероятно высокий проходной балл на физический факультет. Местные знакомые наперебой убеждали: «Куда тебе? Туда не поступить, там конкурс для гениев!» В душу закрались тяжёлые сомнения, я начала пасовать и всерьёз подумывала отказаться от поездки в Москву.
И тогда мой папа, Сергей Алексеевич Панкратов, впервые в жизни резко и твёрдо сказал мне: «Вот так и предают свою мечту». Эти слова обожгли меня. Мне стало невыносимо стыдно перед ним и перед собой. Но в ту же минуту пришло спасительное упрямство: во что бы то ни стало я поеду в Москву и поступлю! Я как-то сразу, в один миг повзрослела. Сомнения улетучились, и я с головой, не жалея сил, подналегла на учёбу, особенно на физику и математику. Мама, Клавдия Павловна, только тихонько вздыхала, глядя на мои ночные бдения над учебниками, а папа молча одобрял этот сибирский характер.


            Окончание школы

В 1953 году я окончила школу – аттестат одни пятёрки, но медаль не дали; говорили, что в тот год было много отличников, на всех медалей не хватило, и при этом явно рассчитывали, что папа ни за что не пойдёт скандалить. Папа, конечно, не пошёл, только ободрил меня: езжай, ты всё хорошо знаешь, поступай по общему конкурсу. Не поступишь – не переживай, спокойно возвращайся домой, проанализируй, чего ты не усвоила, подучи, и будешь поступать на следующий год.


            В Москву

        Москва… как много в этом звуке для сердца.
          (Александр Пушкин).

Поехала я в Москву одна. В руках чемодан и авоська. Папа провожал, усадил на место, плацкартный вагон. (Купейных я опасалась).
Ехала двое суток.
Не боялась ни чуточки. Спрашивала куда идти, и всегда всё объясняли. Справочные бюро были, очень полезно.


            Приёмная комиссия

Пришла в университет на Моховой улице.
В приёмной комиссии посмотрели на аттестат, немного удивились и сказали: сдавайте на общих основаниях.
Дали общежитие. Устроилась.


            Вступительные экзамены

Конкурс был 5 человек на место.
1953 год был уникальным; это был, как я позже узнала, год максимального государственного заказа на физиков. Именно новое здание на Ленинских горах было призвано обеспечить приём большего количества студентов, чем старые аудитории на Моховой. И действительно, количество мест на физфаке было увеличено.
В это же время на физфаке была огромная концентрация медалистов.
Медалисты тогда сдавали только профильные предметы, но из-за их наплыва (все хотели в «атомный проект») между ними тоже возникал внутренний конкурс, и проходные баллы взлетали до небес.
Были поступающие и от союзных республик. Каков у них был порядок со вступительными экзаменами, не знаю и не интересуюсь.

В 1953 году обычным абитуриентам Физфака предстояло сдать 8 экзаменов по следующим предметам:
Математика (письменная).
Математика (устная).
Физика (письменная) – в те годы это был отдельный сложный тур.
Физика (устная).
Химия.
Литература (сочинение).
Русский язык (диктант) – тогда это были две разные оценки.
Иностранный язык.

По устной и письменной математике выводили одну оценку.
В соответствии с тогдашней практикой письменный экзамен был как бы допуском. Если абитуриент писал математику на “два”, к устной математике его уже не допускали. Если же обе оценки были положительными, они могли суммироваться, или трансформироваться, в единый “профильный” балл при итоговом ранжировании. Этим как бы подчёркивалось, что для физиков математика – единый и неразрывный инструмент.

Проходной балл был 32 из 35 максимальных. При семи оценках набрать 32 балла означало иметь все “пятёрки” и максимум три “четвёрки”. Полученная “тройка”, как правило, выбрасывала абитуриента из конкурса. Но не всегда.

Таковы были правила конкурса среди тех, кто уже прошёл предварительный отсев в школах: тогда не все имели право подавать документы в вузы “высшего уровня”, нужны были характеристики и высокие оценки.

Приведу несколько примеров, которые приходилось решать на вступительных экзаменах в МГУ в том самом 1953 году.
1. Математика (Письменный экзамен)
Из задач известного математика Моденова, которые часто строились на стыке алгебры и тригонометрии, требуя не просто знания формул, а “красивого” хода.
Решить систему уравнений:
sin x * cos y = 3/4;
cos x * sin y = 1/4.

Моё решение (по шагам):
sin x * cos y + cos x * sin y = 1;
sin x * cos y - cos x * sin y = 1/2;

sin (x + y) = 1;
sin (x - y) = 1/2;

x + y = pi/2 + 2pi*n;
x - y = pi/6 + 2pi*n.

Ответ:
x = pi/3 + pi*n;
y = pi/6 + pi*n, n = 0,1,2,3…
На экзамене МГУ требовалось найти корни в радианах, а также исследовать их на всей числовой прямой, не потеряв при этом ни одного решения.

2. Математика (Геометрия) – “конёк” Моденова, который обожал стереометрию (объёмные фигуры).
Задача:
В конус вписан шар. Отношение объёма конуса к объёму шара равно k. Найти угол a при вершине осевого сечения конуса. При каких значениях k задача имеет решение?
Здесь нужно было не только вывести формулу, но и провести математический анализ – доказать, при каких условиях такая конструкция вообще возможна.
Решение сложное, длительное.
Ответ: a = pi - 4 arctan (sqrt (3 / k)).

3. Физика (Устный экзамен)
На Физфаке любили вопросы “на понимание сути”, а не на знание параграфа учебника.
Вопрос:
Представьте, что вы стоите на идеально гладком льду (трения нет совсем). Как вы сможете сдвинуться с места, не имея под рукой никаких предметов?
(Правильный ответ физика: нужно набрать в лёгкие воздуха и резко выдохнуть в сторону, противоположную движению, используя закон сохранения импульса. Или бросить в сторону шапку, ботинок).

Экзаменационный марафон длился почти весь август. Это была проверка не только знаний, но и нервной системы.
Сдать 8 экзаменов подряд, живя в тесном, переполненном общежитии, – это был настоящий жёсткий вступительный обряд в научную элиту страны.

Успешно сдала все экзамены, прошла, поступила, зачислена. Сообщила домой.


            В высотку!

27 августа памятного 1953 года. Вступительные экзамены сданы. Мы прошли по конкурсу. Нас приняли студентами в МГУ.
Сидим в общежитии, чего-то ждём.
Входит комендант общежития: Кто тут физики-химики? Быстро собирайте вещи и бегом в высотку на Ленинские горы.
Вот это да!
Будем жить в общежитии в главном здании МГУ на Ленинских горах.

Где-то на трамвае, в основном пешком. – Я, Нина Панкратова, с чемоданом и авоськой, из временного общежития для абитуриентов, в те августовские дни направлялась прямиком в новое, чудесное общежитие и на новое, необыкновенное место учёбы.
Шла и думала.
1945 год: в мае закончилась страшная война с фашистами, в августе американцы демонстративно сбросили две своих атомных бомбы на мирные японские города, а мы разбили и уничтожили огромную, “непобедимую” Квантунскую армию.
Потом, в августе 1949 года, – и у Советского Союза появилась своя атомная бомба.
И вот, уже умер Сталин и арестован Берия, а я, в августе 1953 года, шла по Москве и, казалось, ощущала, как у меня под ногами содрогалась планета Земля от проходивших на Семипалатинском полигоне в Казахстане именно в те августовские дни, точнее, утром 12 числа, испытаний нашей первой в мире водородной, или термоядерной, бомбы. Так сообщили все газеты 20 августа.
Так у меня на глазах творилась История.
Помнится, я даже побежала. Скорей, к давней своей мечте. В МГУ! Стать Физиком.

    Напоминание
8 августа 1953 года. За четыре дня до испытаний председатель Совета министров СССР Георгий Маленков на сессии Верховного Совета официально заявил: «Правительство считает необходимым сообщить Верховному Совету, что Соединённые Штаты не являются более монополистами в производстве водородной бомбы». Это заявление стало мировой сенсацией, так как США считали, что СССР отстаёт на годы.
12 августа 1953 года. На Семипалатинском полигоне успешно испытали первую советскую водородную бомбу РДС-6с (так называемая “Слойка” Сахарова). Её мощность составила 400 килотонн, что было в 20 раз сильнее атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму.
20 августа 1953 года. В газетах (включая “Правду”) было опубликовано официальное Правительственное сообщение об испытании водородной бомбы. В нём прямо говорилось, что испытание прошло «в последние дни», мощность взрыва была огромной, и подчёркивалось, что СССР теперь обладает этим оружием.


            Заселение

Мы, вновь поступившие первокурсники МГУ физического факультета и мехмата, так же как и наши старшекурсники, заселяли только что построенное, ещё пахнувшее краской здание университета на Ленинских горах.
Нам, вновь поступившим первокурсникам физического факультета и мехмата МГУ, невероятно повезло: в тот уникальный год, из-за праздничного ажиотажа и эйфории открытия, нас заселяли непосредственно в новое высотное здание на Ленинских горах; правда, пока на нижние, “младшекурсные” этажи; в последующие годы уже установили правило: первокурсников селить в студгородок на Стромынке или, с 1961 года, в Филиал Дома студентов (ФДС).

Нашла я свой “блок”, как было мне указано, в зоне Б на 5 этаже; светлая комната № 506 на двоих; кто здесь будет вторая, пока непонятно. Глянула в окно. Какая же высота, какой простор! Высоты я никогда не боялась.
Наших мальчишек-первокурсников расселили по соседству.
Где обитают старшие курсы (мы слышали, что они занимают этажи повыше, вроде четырнадцатого или пятнадцатого), я тогда не знала, да это было и не важно.


            Соседи по общежитию

В нашем студенческом блоке № 506 было две изолированные комнаты. Разобрав чемодан, я решила проявить смелость: дай, думаю, загляну в соседнюю дверь? Нажала на ручку, приоткрыла – и замерла.
Там, среди узлов и вещей, обустраивалась удивительная девица – настоящая восточная красавица. Мне мгновенно вспомнился старинный альбом с портретами изящных китаянок, который мой дед давным-давно привёз из своей коммивояжёрской поездки в Харбин. Дед тогда увлечённо рассказывал: «Ходит такое воздушное создание – краше цветка! Но хрупкая, невесомая, чуть толкнёшь пальчиком – она, неустойчивая, тут же падает».

Нарушая тишину, я шагнула вперёд:
– Я Нина, родом из Кургана. А тебя как зовут?
Она подняла глаза, лучезарно улыбнулась и ответила певучим голосом:
– Анель, из Алма-Аты. Получается, мы с тобой соседи и там, на родине, и здесь, в МГУ! Зови меня просто Анюся. А я тебя буду звать Ниник, хорошо?
– Хорошо! – рассмеялась я.
В ту самую секунду мы подружились на всю жизнь – крепко, преданно, до самого последнего вздоха. Правда, стоит признать, что насчёт восточной “неустойчивости” описание деда здесь совершенно не годилось – к моей Анюсе оно не имело никакого отношения. Плотненькая, сильная, спортивная, она в случае чего могла так решительно толкнуть любого приставучего парня, что тот летел бы кувырком, едва успевая собирать свои манатки!
  Напоминание: Курганская область граничит с Казахстаном.


            Митинг 1 сентября

        Не зря на простор смотрит с Ленинских гор
        Наш дворец – величавая крепость науки.
          (Лев Ошанин).

То было по-настоящему грандиозное, незабываемое зрелище. Представьте: огромная гранитная площадь перед Главным зданием, со стороны памятника Ломоносову, была до отказа заполнена тысячами студентов. По-летнему солнечно, тепло, около 15 градусов, в руках у всех – охапки осенних астр и гладиолусов.
Митинг открыл министр культуры Пантелеймон Пономаренко – в то время все вузы страны подчинялись его ведомству. Вслед за ним выступали Президент Академии наук СССР Александр Несмеянов и наш любимый ректор Иван Георгиевич Петровский. Все речи, доносившиеся из мощных репродукторов, сводились к одному: «Вам государством даны лучшие в мире условия, теперь вы обязаны дать стране великие открытия».
И вот наступил самый торжественный момент: под марш оркестра почётный караул и строители передали символический ключ от Московского университета ректору Петровскому. На бархатной подушечке великолепный ключ из белого металла с золотой монограммой “МГУ” – под оглушительные аплодисменты!

Яркое сентябрьское солнце слепило так, что казалось, будто само новое высотное здание, его светлый облицовочный камень и стёкла сияют изнутри. Речи о трудовом подвиге строителей и торжестве коммунизма шли долго, но мы совершенно не чувствовали усталости. Мы заворожённо разглядывали монументальные скульптуры студентов работы мастерской Веры Мухиной, строгие башенки, огромные часы-барометры и высоченный, уходящий в синее небо шпиль со звездой.
Вдруг над площадью раздался ни на что не похожий, мощный и чистый сигнал – первый звонок нового университета.
Стоя в этой ликующей толпе, среди физфаковцев и мехматян, я физически чувствовала себя находящейся в самом центре Вселенной.


            Первая лекция

После митинга бурлящий людской поток хлынул внутрь здания. Мы, физики, дружно повернули налево – в наш собственный, только что возведённый корпус. Его парадный вестибюль с массивными светлыми колоннами из мрамора больше напоминал станцию московского метро или театр, чем учебное заведение. Всё сияло чистотой, а в воздухе стоял ни с чем не сравнимый запах новостройки: свежего паркета, лака и мела.

Наша первая лекция (кажется, это была высшая математика) проходила в Центральной Физической аудитории – знаменитой ЦФА. Когда я переступила её порог, у меня перехватило дыхание. Это был огромный, залитый светом амфитеатр. Крутые полукруглые ряды из светлого, гладкого дуба уходили высоко вверх, под самый потолок.
Мы с девчонками постарались сесть пониже, ближе к огромной лекционной кафедре. На столах перед каждым студентом стояли аккуратные настольные лампы с уютными зелёными стеклянными абажурами, а за спиной профессора высилась гигантская трёхсекционная доска. Чуть позже мы с восторгом и чисто физическим удивлением узнали, что её секции не нужно стирать тряпкой вручную! По нажатию кнопки они бесшумно двигались на электромоторах вниз, в скрытую нишу, где автоматически очищались от мела, проходя сквозь плотные фетровые валики, и возвращались наверх совершенно чистыми. Для нас, вчерашних школьников, это было верхом инженерной мысли.

Когда к кафедре подошёл профессор и в аудитории наступила идеальная, звенящая тишина, я посмотрела наверх, на уходящие в амфитеатр сотни голов моих сокурсников. Начиналась совершенно новая, взрослая, настоящая научная жизнь.


            Среда и инфраструктура

В МГУ была фактически создана передовая образовательная среда и поражающая воображение инфраструктура.
Величественное высотное здание, лабиринты бесконечных переходов, загадочность башенок и статуй, легендами овеянный шпиль, таинственные лестницы, скоростные лифты и глубокие подземелья. Просторные аудитории, новейшие лаборатории, богатейшая библиотека, собственный вычислительный центр.

Особенно сильным шоком для всех нас – и первокурсников, и старших ребят – стали новые лекционные залы.
Мы заворожённо заходили в Главное здание, чтобы взглянуть на гигантские поточные аудитории № 01 и № 02, расположенные в самом его сердце.
Но нашей главной гордостью были ставшие потом родными аудитории физического факультета: большая Центральная (ЦФА) на 450 мест, а также Северная и Южная физические аудитории, соответственно СФА и ЮФА, каждая по 250 мест. Оборудованы они были по последнему слову техники: футуристическими раздвижными досками на электроприводах и автоматическими светозащитными шторами на окнах, которые задвигались за считанные секунды, если нужно было продемонстрировать учебное кино или физический опыт. Мягкие откидные сиденья, благородная отделка дубом, идеальная акустика, когда даже на верхних рядах был отчётливо слышен каждый вздох профессора у доски.

Всё рядом: здесь же располагалось общежитие для студентов и благоустроенное жильё для профессорско-преподавательского состава. Газеты писали, что в новом комплексе университета устроено сорок тысяч комнат! Ну не знаю, скорее всего – это “кинематографическое” преувеличение. Но что в самом общежитии ГЗ оборудовано и действует примерно 6 000 жилых комнат – это факт.

Уже и не говорю о том, что внутри этого университетского города имелся свой Дом культуры со зрительным залом на сотни мест, отличные спортзалы, плавательный бассейн и огромные светлые столовые.
Метровой толщины стены, великолепная и сытная еда в столовых (причём по доступным студенческим ценам), сверкающие мраморные и паркетные полы.
И в то же время – тишина и покой монастырской кельи в жилых блоках.

Это был фантастический, ошеломляющий прорыв из тяжёлого послевоенного быта в новый прекрасный мир – мир большой науки, звавший нас на каждодневный подвиг и беззаветную учёбу.
Живи, учись, работай и твори – для образовательной деятельности и исследовательской мысли здесь были созданы поистине царские условия.


            Учёба на первом курсе

Учебный план на Физфаке был невероятно плотным. На первом курсе читали лекции и проводили семинарские занятия по следующим предметам:
Математический анализ (читал Пётр Сергеевич Моденов и его коллеги).
Аналитическая геометрия.
Общая физика. Первый раздел – Механика.
Общая химия.
Немецкий язык.
Основы марксизма-ленинизма (“История ВКП(б). Краткий курс”) и другие.


            Массовые переезды по городу

Мы начали занятия, всё складывалось просто прекрасно, как в сказке. Но уже через пару дней на нас вылился холодный душ суровой университетской реальности. Староста потока объявил: «Товарищи студенты, учтите, вся общая физика и лабораторные работы – на Моховой!»
Это означало, что наш идеальный, автономный мир на Ленинских горах временно отменяется. Нагруженные тяжеленными портфелями с учебниками, задачниками и толстыми тетрадями в коленкоровых переплётах, мы каждое утро штурмовали, брали с боем наши автобусы и троллейбусы.

Путь через всю огромную, бурлящую Москву в самый центр занимал уйму времени. Но стоило нам переступить порог старого здания МГУ на Моховой и спуститься в полуподвальные помещения лабораторий, как усталость улетучивалась. Там, среди кирпичных сводов, пахло пылью веков, таинственным озоном от старых приборов и настоящей, трудной, сотворённой поколениями русских физиков наукой. Мы чувствовали себя преемниками самого Столетова и Лебедева, и ради этого стоило терпеть любую дорожную давку.

Массовые поездки продолжались около двух лет (до конца 1954 – середины 1955 года). К 1956 году лабораторный практикум на Ленинских горах был полностью укомплектован, и необходимость в Моховой для физиков практически отпала.


    Историческая справка
Станция метро “Университет” открылась в 1959 году. В 1953-м студенты с Ленинских гор ездили до центра Москвы то на троллейбусе № 7, то на автобусах до метро “Калужская” (ныне “Октябрьская”) или прямо до Моховой.


            Учебники, задачники

Учёба на физфаке с первых же дней оглушила нас своим масштабом и строгостью. Это был не просто университет, а конвейер по подготовке научной элиты страны, и требования здесь были фантастическими.
Главным дефицитом тех лет оказались учебники. Их критически не хватало, за ними выстраивались очереди в университетской библиотеке, а зачитанные до дыр тома передавались из рук в руки.

Основным багажом поступающих в вуз были два монументальных ориентира: знаменитый трёхтомный курс физики академика Ландсберга и зубодробительный задачник профессора Моденова, по которым штурмовали приёмные экзамены в МГУ.

Университетская реальность потребовала другого калибра. Нашим бессменным спутником бессонных ночей стал легендарный толстый задачник Демидовича по математическому анализу. Для любого студента физфака (да и для всех советских физиков и инженеров) имя Демидовича звучало как пароль. Мы шутили, что если ты не прорешал от корки до корки его бесконечные интегралы и производные, то настоящим физиком тебе не стать.
Чуть позже к ним добавились солидные синие тома общей физики Фриша и Тиморевой, а также фундаментальный курс высшей математики академика Смирнова. Мы бережно оборачивали эти книги в плотную газетную бумагу, носили в тяжёлых портфелях и штудировали до глубокой ночи в тишине своих комнат на четырнадцатом этаже. Книг было мало, но каждая из них воспринималась нами как ключ к тайнам Вселенной.

    Перечень

Элементарный учебник физики, под ред. Г.С. Ландсберга, учебное пособие, впервые изданное в 1948-1952 годах.
Том 1. Механика. Теплота. Молекулярная физика.
Том 2. Электричество и магнетизм.
Том 3. Колебания и волны. Оптика. Атомная и ядерная физика.

Моденов П.С. Сборник конкурсных задач по математике с анализом ошибок: Задачи, предложенные на приёмных испытаниях в высшие учебные заведения, Москва: Совет. наука, 1950, 320 с.

Демидович Б.П. Сборник задач и упражнений по математическому анализу, Изд. 1, 1952, 516 с.

Фриш С.Э., Тиморева А.В. Курс общей физики, в 3-х томах.
Том 1. Физические основы механики. Молекулярная физика. Колебания и волны, изд. 2, доп., 1949, 646 с.
Том 2. Электрические и электромагнитные явления, изд. 2, доп., 1952, 592 с.
Том 3. Оптика. Атомная физика, изд. 2, испр, 1952, 800 с.

В.И. Смирнов. Курс высшей математики.
Том 1. Введение в анализ, теория пределов, производные, интегралы и ряды.
Том 2. Основные методы математического анализа, функции многих переменных, дифференциальная геометрия и элементы теории комплексных чисел.
Том 3 (Часть 1 и 2). Линейная алгебра, основы теории поля, уравнения с частными производными (математическая физика).
Том 4 (Часть 1 и 2). Интегральные уравнения, вариационное исчисление и теория функций комплексного переменного.
Том 5. Обыкновенные дифференциальные уравнения.


            Общежитие на первом курсе

Быт в только что отстроенном Главном здании МГУ казался нам, вчерашним провинциальным школьницам, ожившей сказкой. Только что во время вступительных экзаменов, в старом общежитии маленькое зеркальце было одно на всех, а здесь – в каждой комнате был роскошный встроенный шкаф с огромным зеркалом; перед занятиями можно было прихорашиваться и рассматривать себя во весь свой девичий рост!
Ещё большим потрясением стало то, что впервые в жизни не нужно было идти в городскую баню со своим тазом. (Шучу, конечно). Настоящая душевая кабина с горячей водой находилась прямо внутри нашего блока, на две комнаты. Мы с подружками закрывали двери и чувствовали себя изысканными светскими дамами.

Вскоре папа привёз мне из дома мою ручную швейную машинку – мой “Зингер”, а то я без него была как без рук. Шила-то я с раннего детства, обшивала, бывало, всю семью. (У нас в слове “семью” делали ударение на первом слоге).

Отдельной забавой стали скоростные лифты. Поначалу мы с девчонками бегали к ним просто так – покататься ради удовольствия. Лифт взлетал вверх на наши этажи с такой скоростью, что дух захватывало и закладывало уши! Это уже потом мы разбаловались, привыкли к роскоши и ворчали, если приходилось дожидаться “свой” лифт лишнюю минуту.

Моей первой соседкой по комнате стала Люда Музеус, а Анель поселилась рядом с Юлей Надовновой.
Юля приехала из знаменитого города невест Иваново, где до МГУ успела поработать на фабрике ткачихой. Мы её как-то удивлённо спросили: «Юль, а почему ты в текстильный институт не пошла?» Она лишь плечом пожала и твёрдо ответила: «Мне физика нравится!» На вступительных экзаменах она получила тройку по математике, но по общему конкурсу уверенно прошла. И училась ведь наравне со всеми!

В один из вечеров в общежитии меня отыскал мой земляк – тот самый курганский старшекурсник Валя Иванов, из-за которого я когда-то загорелась мечтой о Москве. Валя пришёл солидно, по-сибирски, «не с пустыми руками» – принёс к чаю целый пакет хрустящих сушек. Мы усадили его за стол, он познакомился с девчонками-соседками. Сидели в тесноте, шумно пили чай из гранёных стаканов, и Валя этак степенно рассказывал нам, первокурсницам, где в Москве бывает, что видел и слышал. Я сидела рядом, сияла от счастья и ужасно гордилась: сам старшекурсник пришёл ко мне в гости!


            Зеркало Ленинских гор

После шумных, изнурительных лекций и бесконечных поездок на Моховую, нашим любимым местом для вечерних прогулок стал огромный фонтан-бассейн. Он располагался с противоположной стороны от памятника Ломоносову – на площади перед Главным входом, которая смотрела прямо на Смотровую площадку и излучину Москвы-реки.

Днём здесь журчали десятки прохладных фонтанных струй, но ближе к полуночи их выключали, и наступала удивительная магия. Огромная водная гладь, растянувшаяся почти на две сотни метров, замирала. Ни ряби, ни зыби от лёгкого ночного ветерка – идеальное, чистое зеркало. В этой тёмной воде фантастически, с идеальной чёткостью отражалось опрокинутое, перевёрнутое вверх тормашками Главное здание университета. Ночная иллюминация, смонтированная инженерами к открытию, заливала светлый камень высотки мощным снизу-вверх идущим прожекторным светом. С этого ракурса МГУ со своими ступенчатыми боковыми корпусами-зонами казался нам гигантским сказочным самолётом, который расправил свои крылья и замер на Ленинских горах перед взлётом к звёздам.
Мы с Анюсей и девчонками часто стояли у этого гранитного парапета, вглядываясь в сияющую бездну под ногами. Нам, девятнадцатилетним, казалось, что этот мир устроен только для нас.

Зимой, конечно, воду из бассейна сливали, пряча его от суровых московских метелей. Но зато в июне, в самый разгар удушливой летней сессии, этот водоём оживал: самые лихие и отчаянные ребята с физфака, сдав какой-нибудь зубодробительный экзамен, под общий хохот и улюлюканье прыгали в прохладную воду прямо в одежде. Нас это и пугало, и восхищало одновременно – в этом был дух нашей бесшабашной университетской юности.


            Доброжелатели и курганские страхи

«Клава, ты это вправду думаешь, что Нина в МГУ поехала поступать? Ага! Точно говорю – в театральном институте она. Всегда туда хотела. А ты же знаешь, как там артисточки себя ведут».
Мама не вытерпела, приехала проверить. Нет, действительно МГУ. Потратилась на дорогу, на отпуск за свой счёт.

Почтальонша принесла моё письмо маме и сочувственно вздыхает: «Ну что, доченька-то в колонию попала? На зоне она, вот же написано: “Зона Б, блок такой-то”». – «Да нет же! В Москве она, в университете учится. Корпус это так называется!» – «Ну да, ну да. Корпус, ага… Несчастье-то какое. Вон у тех, через дорогу у пятом доме, тоже был мальчишка хороший, славный такой…» Удалилась, выражая соболезнования, и ещё долго сокрушённо качала головой – ей было искренне жаль «пропащую» отличницу. Почтальоншу можно понять: для неё эти «зоны» и «блоки» звучали как точный адрес заключённого.
Мама пеняла мне в своих письмах: «Ты больше не пиши эти страшные слова “зона-блок” на конверте, пиши как-нибудь “корпус-сектор-комната” или ещё что». Но как не писать? У нас всё здание по зонам разбито. Моя „Зона Б“ – это был мой личный рай: лифты, встроенная мебель, душ на двоих (неслыханная роскошь!). Я заходила в свою комнату и чувствовала себя не заключённой, а хозяйкой жизни.


            Историческая комсомольская конференция

Осень 1953 года. В стране всё ещё тянулся шлейф тяжелейшей сталинской эпохи с её идеологическим давлением, кампаниями против генетики и разгромными партийными чистками. Мало кто знает, но в высоких кабинетах всерьёз готовился идеологический разгром советской квантовой физики и теории относительности. Академиков-теоретиков собирались обвинить в “субъективном идеализме, космополитизме, махизме” и даже троцкизме.

Науку спас прагматизм атомного проекта. Группа выдающихся учёных во главе с Игорем Курчатовым напрямую обратилась к Сталину. Они просто, доходчиво, на пальцах объяснили вождю: «Советская атомная бомба основана на законах квантовой физики. Принцип неопределённости Гейзенберга выполняется. Если вы разгромите теоретическую физику, мы сорвём атомный проект Союза».
И репрессии против науки были отменены – прагматизм победил догмы.

Мы, первокурсники физфака 1953 года, дышали этим воздухом скрытой борьбы. Мы были не промах – активные, думающие комсомольцы, жадно вслушивавшиеся в речи старших ребят.

В начале октября 1953 года в огромной аудитории № 02 Главного здания МГУ собралась, казалось бы, дежурная IV Отчётно-перевыборная комсомольская конференция физфака. Но то, что задумывалось руководством как скучное официозное мероприятие, превратилось в настоящий студенческий бунт. Совершенно неожиданно для деканата и парткома, 400 делегатов конференции открыто выразили недоверие официальному руководству факультета. Нас возмущала консервативная, душная атмосфера, засилье схоластики вместо живой передовой науки. Зал бурлил.
В итоге конференция приняла беспрецедентное, отчаянное по смелости решение: направить официальное письмо-протест напрямую в ЦК КПСС.
Я сидела в этой огромной аудитории, смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами и кожей чувствовала: прямо здесь, на наших глазах, рождается подлинная свобода мысли.

Было принято предварительное решение конференции – признать работу бюро Попкова Г.Н. неудовлетворительной и создать комиссию по подготовке письма в ЦК партии во главе со студентом 5 курса Ю.А. Трояном; среди авторов письма были также В. Розанов с 4 курса, В.Г. Гришин и А.В. Кессених с 5 курса и аспирант В.Г. Неудачин. О созыве следующего заседания решили объявить особо.

Начались жаркие дискуссии в общежитии, в которых могли принимать участие все желающие.

Помню, уже в ноябре состоялось вроде бы третье заседание конференции. Обсудили организационные вопросы. Объявили конференцию закрытой. Начались танцы. Вдруг шёпотом послышалось «по цепочке передать: дождаться конца танцев, студентам не расходиться». Танцы кончились. Объявили о продолжении работы конференции, тема: обсуждение и утверждение письма в ЦК. Решение было принято, текст утверждён, Письмо отвезли в ЦК партии.
По одним сведениям, Письмо в ЦК партии доставил лично Ю.А. Троян; по другим сведениям, письмо отвезли В.Д. Письменный с Юрием Бухардиновым и Валентином Захаровым: «Думали, нас там примут, всё выслушают. А нас послали к окошку – туда и сдайте. Как так? Это же лично в Политбюро, Первому секретарю. – Вот и сдайте, у нас ничего не пропадает. – Сдали».

Ожидание казалось вечностью.

При этом начались пробные, осторожные репрессии.
Партком МГУ 11 ноября 1953 года рассмотрел вопрос “О состоянии и мерах идейно-воспитательной работы на физическом факультете МГУ”:
«Среди части комсомольцев физфака имеет место нездоровое отношение к руководящим факультетским и университетским органам, что, в частности, выразилось в противопоставлении комсомольской организации партийному бюро факультета, игнорировании партийного комитета МГУ, огульном охаивании организации всего учебного процесса, а также работы отдельных профессоров и преподавателей. До каких пор у нас студентов будут воспитывать на учебниках Паули, Дирака, Ферми? Это письмо (внимание!) от имени этого собрания в ЦК партии – событие из ряда вон выходящее! Каким образом комсомольская организация физфака пришла к желанию послать письмо в ЦК партии непосредственно, через головы всех вышестоящих организаций? Кто держал влияние на комсомол в своих руках? Очевидно, чуждые люди».

Некоторые из администрации пытались организовать контрписьмо в ЦК, ходили по общежитию, собирали подписи. Ничего из этого не вышло.

В декабре 1953 года в Президиум ЦК КПСС Г.М. Маленкову и Н.С Хрущёву было направлено письмо, подписанное министром культуры СССР П.К. Пономаренко, министром среднего машиностроения В.А. Малышевым, президентом АН СССР А.Н. Несмеяновым и академиком-секретарём физико-математического отделения АН СССР М.В. Келдышем. В письме был дан анализ положения на физическом факультете, указывалось на низкий уровень научной работы и предлагалось: заменить руководство физического факультета МГУ, привлечь к профессорско-преподавательской деятельности в университете крупных учёных-физиков и проч.

Вдруг в августе 1954 года выходит решение ЦК, в котором чётко, категорически указано: проректора Вовченко снять, декана физфака Соколова тоже снять, деканом назначить Фурсова Василия Степановича, из Курчатовского института, одного из создателей первого реактора; вернуть учёных в МГУ и т.д.

Приходим мы после летних каникул в аудитории, а нам начинают читать курсы Курчатов, Арцимович, Леонтович, Кикоин, Лукьянов, А.И. Шальников, А.И. Щукин, В.Н. Кондратьев, И.В. Обреимов, Е.И. Завойский, М.Г. Мещеряков и другие учёные, работавшие в атомном и ракетном проектах. Некоторые раньше, некоторые позже.
Запомнился Курчатов в валенках и в свитере с растянутым воротом.

Мы добились своего, поверили в свои силы и возможности.
Память о конференции до сих пор хранят выпускники физфака 50-60-х годов.


            Анель Фазуловна Мухамедгалиева

Мы с Анелью стали просто неразлучны: в аудитории всегда сидели рядышком, гуляли вдвоём, вместе бегали в кино и на танцы – словом, везде были не разлей вода.
Начиная со второго курса и до самого выпуска мы жили с моей Анюсей в одном блоке, в уютных одноместных комнатах.
Домашние задания тоже делали вместе. У нас обеих были, без ложной скромности, самые лучшие, полные и аккуратные конспекты лекций на курсе. Все, особенно мальчишки-однокурсники, прекрасно знали, к кому нужно идти, чтобы взять переписать пропущенный материал.

У Анюси была прекрасная, выдающаяся семья. Её отец, Мухамедгалиев Фазул Мухамедгалиевич, работал директором Зооветеринарного института в Алма-Ате и был избран академиком Академии наук Казахской ССР.
Про её замечательную маму я напишу чуть ниже.

С Анюсей мы крепко дружим и по сей день.
В юности она многому меня научила – например, житейской смекалке.
Помню, как мы “проходили” в Концертный зал имени Чайковского на выступления знаменитого ансамбля балета Игоря Моисеева, куда в кассах невозможно было достать билетов. Анюся уверенно подходила к строгой билетёрше, незаметно совала ей в руку вместо дефицитного билета обыкновенный рубль, и мы быстренько проскальзывали в фойе. Дальше – в зал, где мы устраивались сидеть прямо на ступеньках в проходе, а если везло, то и на свободных местах.

Вообще, ребята на нашем курсе обожали пошутить и посмеяться. Как-то однокурсники прознали, что моя Анель – жуткая соня. Стучать к ней в дверь по утрам, чтобы скажем, разбудить к первой лекции, было делом абсолютно бесполезным: ничего не слышала. Мы, девчонки, жили тогда на четырнадцатом этаже, а мальчишки – прямо над нами, на пятнадцатом.
Вот наши изобретательные ребята и придумали план: они решили опускать с верхнего этажа прямо к ней в открытую форточку часы-будильники на верёвочках. Да не один, а сразу два будильника! И вот висят они за окном, звенят, заливаются-разрываются на всю Москву… И хоть бы что – никакого действия!
Днём мальчишки осторожно, пряча улыбки, интересовались у Анюси, не слышала ли она ночью каких-нибудь странных звуков. «Ой, да! – вздыхала она. – Слышала сквозь сон. Пожарные, гады, всю ночь под окнами туда-сюда ездили и трубили!»
После этого весь курс просто умирал от хохота.

Раз сижу у себя в комнате, слышу жуткий шум-гам в коридоре. Выхожу. Группа арабов прибыла на учёбу, в наш университет. Расставили свои огромные чемоданы, поселяются, чего-то требуют. Горничная бегает вокруг, причитает: «Не хотят на этаж к мальчишкам, хотят к девушкам. Тот у них главный, а те все его слуги. Упёрлись, устроили забастовку. Сейчас начальство придёт разберётся».
Кричу Анюсе: «Мухамедгалиева, иди посмотри!» Этот «главный» обернулся в мою сторону, сразу направился ко мне, глаза горят, руки растопырил для объятий: «И ты Мухамед?!» Подумала: «Этого нам ещё не хватало…», ушла к себе, заперла дверь.

А ещё у нас с Анюсей есть одна любимая общая побасенка, которую мы на протяжении всей жизни рассказываем то вместе в два голоса, то поодиночке. Мы назвали её “Эффект Соколова”.
Сидим мы как-то с Анюсей в студенческой столовой, обедаем. Вдруг в зал входит Арсений Александрович Соколов – наш бывший декан физфака и действующий профессор. Идёт, величественный, ни на кого не глядя, ни с кем не здороваясь, весь глубоко погружённый в свои великие теоретические мысли. Покупает он себе чашку кофе и одну булочку, садится за столик. Кофе выпил, а булочка ещё не доедена – осталась. Он встаёт, идёт к буфету, выбивает чек на ещё одну чашку кофе, садится, пьёт кофе и доедает первую булочку. Булочку съел – смотрит, а теперь кофе остался! Мы за соседним столом заворожённо наблюдаем за этой картиной, из последних сил давясь от смеха, но внешне не подавая виду. Профессор на полном серьёзе пытается разрешить эту логическую задачу: кофе опять кончился, а булочка осталась, что делать? Он снова встаёт и идёт за булочкой… Так ведь можно было продолжать до бесконечности!
Это, в общем-то, типичный для нашей академической среды жизненный случай, который мы потом вспоминали всю жизнь.
Всегда что-нибудь не стыкуется по времени.


            Найля Уразгуловна Базанова, мама Анели

С самыми добрыми чувствами всю жизнь вспоминаю маму Анели, Найлю Уразгуловну Базанову. Красивая и умная, молодая и телом и душой, она стала мне второй мамой, научила меня правильной взрослой жизни.
Её интеллигентность, природное благородство, врождённое благоразумие, светлый оптимизм, весь её прекрасный духовный и нравственный облик необычайно сильно повлияли на меня.
Давала полезные житейские советы. Научила меня жить не для себя, а для всех.

Депутат Верховного Совета СССР и заместитель председателя Президиума Верховного Совета Ворошилова, академик, она появлялась в нашей комнате общежития, сверкая шутками и весёлыми идеями, с руками, полными всяких вкусных и полезных вещей. Немедленно начинали что-нибудь готовить. Приглашали соседей по общежитию.
«Девчонки, ну-ка давайте!», и мы сразу куда-нибудь собирались, мчались.
А как мы шили-кроили! Мы были самыми модными.
Она научила меня правильно готовить плов в казане и потом горячим, «резко и сильно», только мужскими руками, переворачивать его на большое блюдо; мясо и головка чеснока оказывались на самой верхушке этой ароматной, пряной, раскалённой горы риса.

Она снабжала нас с Анюсей своими билетами в театральную правительственную ложу, и мы пересмотрели весь балет в Большом.

Она рассказывала нам о важных политических событиях.
В 1954 году вторым, затем первым секретарём ЦК компартии Казахстана, фактически хозяином республики, прислали Леонида Брежнева. «Какой ужасный человек», – переживала Найля Уразгуловна.

Я старалась поддерживать добрые отношения с Найлей Уразгуловной и после окончания университета.


            Черенковы

Однажды Валя Иванов познакомил меня со своим однокурсником и другом Алексеем Черенковым, сыном нобелевского лауреата по физике П.А. Черенкова. Пойдём, говорит, в библиотеку, он там обычно сидит. Пришли, познакомились.
В другой раз я пришла в библиотеку, смотрю, рядом с Алексеем сидит девушка, его копия; особенно носы похожи. Знакомься, моя сестра, Лена.
Так я узнала и его сестру, Лену Черенкову.

Вскоре я познакомилась со всей семьёй Черенковых.
Меня часто приглашали в их прекрасный гостеприимный дом, тогда на улице 2-я Тверская-Ямская.
Всё-таки лучше, чем в общежитии.
Несколько раз они оставляли меня ночевать у них. Выдвигали-сдвигали кровати, кое-как размещались в их не такой уж просторной комнате.

Замечательная семья. Увлечённые теннисом, туризмом, альпинизмом.

Отмечу: профессор Черенков относился к подругам своей дочери с удивительной, истинно наставнической теплотой и интеллигентностью.
Узнав, что мы на физфаке увлеклись теннисом, который тогда стремительно входил в моду, Павел Алексеевич сделал мне поистине царский подарок – настоящую деревянную теннисную ракетку. Она была ладная, тяжёлая, покрытая узорами под блестящим лаком, с натянутыми тугими кетгутовыми струнами из натуральных бычьих жил. Я ужасно гордилась этим подарком.
Эта реликвия долгие годы бережно хранилась в нашей семье, напоминая о тех временах, когда мы, молодые девчонки, бегали на корты Ленинских гор, верили в великое будущее советской науки и были абсолютно, безоглядно счастливы.

С Леной Черенковой мы дружим до сих пор. И она до сих пор здорово играет в теннис.


            Мои друзья

Мои друзья однокурсники:
Черенкова Елена Павловна,
Чкалова Валерия Валерьевна,
Унжакова Светлана Никифоровна,
Учайкина Римма Федоровна,
Аваев Марат Михайлович,
Ерлыкин Анатолий Дмитриевич,
Новак Леонид Иванович и другие.

Лёня Новак приглашал меня на свиданье, погулять по дорожкам возле университета, с чувством читал посвящённые мне стихи.

Валерия Чкалова не раз приглашала меня к себе в гости. Они жили на седьмом этаже знаменитого “дома Чкалова” на улице Чкалова – участке Садового кольца в районе Курского вокзала.
Швейцар в подъезде уважительно кивал мне, а у Леры всегда тепло интересовался, как дела и как успехи в учёбе.
Бесшумный лифт. Седьмой этаж. В прихожей квартиры приятно пахло воском и хорошим чаем, а со стены на вошедших открыто и весело смотрел с фотографии сам Валерий Павлович в своей легендарной лётной куртке. Меня встречала мама Валерии – Ольга Эразмовна Чкалова, интеллигентная, строгая, но очень гостеприимная женщина, бывшая учительница.
Обстановка в квартире была пышной: высокие потолки, изящная лепнина, массивная дубовая мебель, рояль в гостиной и огромные книжные шкафы с классической литературой. На стенах всюду висели фотографии Валерия Чкалова, в том числе уникальные снимки с правительственных приёмов и довоенных авиационных парадов. Мне с гордостью показывали их семейные реликвии: личные вещи лётчика-героя, его лётный шлем, карты перелётов через Северный полюс и заграничные безделушки, которые Чкалов привозил из своих исторических поездок во Францию и США.

Меня явно ждали – наготовили всего! Угощали чинно: на стол выставлялся парадный фарфоровый сервиз, подавался ароматный чай из самовара, домашние пироги, которые отлично пекла Ольга Эразмовна, и изысканное “нежинское” рябиновое варенье. Но главным украшением праздничного стола была роскошная подарочная коробка отечественного шоколадного “Ассорти”, которую открывали с особым торжеством. Жизнь в те годы и правда напоминала такую коробку конфет: мы, молодые девчонки, только открывали её и ещё совсем не знали, какая начинка кому из нас достанется.

Ольга Эразмовна и Лера дружно похвалили моё платьице: «Неужели сама пошила?» – «Да, да, да!» – с гордостью отвечала я.
Потом Лера продемонстрировала новые вещички, которые ей принесли знакомые. Костюм мы сразу в пух и прах раскритиковали: ни в театр, ни на лекции в таком не пойдёшь, да ещё у кого-то на курсе видели подобный. Вернуть, однозначно вернуть!
А вот кофточка села на неё как влитая, будто прямо по ней и шили.
На следующий день Лера уже была в этой новой кофточке на лекции. Поймав мой взгляд, она задорно моргнула мне, а я в ответ одобрительно кивнула.

Незабываемое, золотое было время…


            Аллея славы

Любила наши дружеские прогулки.
Запал в душу такой случай. Небольшой компанией студентов-новичков мы вышли подышать, поразмяться около здания университета. Прошли по аллее славы великих учёных.
Попался пока ещё свободный постамент. Мы принялись залезать на него, строили из себя кого-то, фотографировались. Я тоже что-то изобразила. Хранится дома фотография.

Дошла очередь до Анюси. Она легко вскочила на тумбу и… Вдруг произошло нечто. Она подняла вверх руки и обратилась к небу, с призывом к звёздам. Толкание, шушуканье прекратились. Мы явно увидели картину предвестия то ли близкого будущего, то ли далёкого грядущего. Ещё не запустили Спутник. Но пришли на память два гениальных высказывания: «Человек полетит, опираясь не на силу своих мускулов, а на силу своего разума» и «Человечество сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе всё околосолнечное пространство» (Н.Е. Жуковский и К.Э. Циолковский).
Притихшие, одухотворённые, мы вернулись в общежитие, разошлись по своим комнатам.


            XX съезд КПСС

Событием, которое раскололо нашу студенческую жизнь на “до” и “после”, стал знаменитый XX съезд КПСС, проходивший в Москве с 14 по 25 февраля 1956 года.
В те морозные дни нас, студентов-третьекурсников, без объяснения причин экстренно собрали в одной из больших поточных аудиторий физфака. На трибуну вышел хмурый представитель парткома университета. Он зачитал нам официальную, сухую и одновременно ошеломляющую информацию о закрытом докладе Никиты Хрущёва, осудившем культ личности Сталина. То, что мы услышали, не укладывалось в голове. Человек, чьё имя мы годами ассоциировали с Великой Победой и мощью страны, вдруг предстал в совершенно ином свете. В зале повисла звенящая, мёртвая тишина. Никакого обсуждения не последовало – да мы и сами не смогли бы вымолвить ни слова. Мы встали и так же молча, потрясённые до глубины души, разошлись по своим комнатам.

Долгое время меня терзали тяжёлые переживания. Стоило ли вообще писать об этом в воспоминаниях? Не покажется ли это тривиальным? Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю: то февральское молчание в аудитории физфака было моментом, когда рушились прежние идолы и начиналась совсем другая, ещё непонятная нам эпоха оттепели.


            Учебный процесс

Учёба на физфаке закрутила нас в бесконечном и строгом ритме: лекции сменялись семинарами, а те перетекали в многочасовые лабораторные занятия, зачёты и сессионные экзамены.

На всю жизнь мне запомнились лекции по атомной физике. Их поразительно доступно, увлечённо, с неизменной доброжелательностью и тонким научным юмором читал академик Лев Андреевич Арцимович, руководитель советской программы управляемого термоядерного синтеза. Рекомендованный им базовый учебник мы знали наизусть: это был знаменитый третий том “Элементарного учебника физики” под редакцией академика Ландсберга – “Оптика. Атомная и ядерная физика”. Но Лев Андреевич всегда мягко намекал, что истинному физику полезно заглядывать и в другие фундаментальные книги. И мы, преодолевая робость, штудировали “Основы теории электричества” Игоря Тамма и монументальную “Атомную физику” Эдуарда Шпольского.

Практические занятия по математическому анализу и геометрии у нас вёл профессор Пётр Сергеевич Моденов. Пётр Сергеевич был человеком удивительной души и принимать зачёты у нашей группы предпочитал не в казённых аудиториях, а у себя дома. Это было просто замечательно! В непринуждённой, истинно творческой домашней обстановке, за чашкой ароматного горячего чая со сладостями, каждый из нас мог свободно высказать своё мнение по сложной теореме.
– Хорошо, – улыбался профессор. – Всё абсолютно правильно. Молодцы! Давайте сюда ваши зачётки, всем ставлю зачёт.
Как-то раз, в самую первую такую домашнюю сессию, мы решили с девчонками в шутку схитрить и начали канючить:
– Ой, Пётр Сергеевич, а мы и не знали, что вы прямо сегодня будете ставить… Зачётки-то в общежитии оставили!
– Хе-хе, знаю я вас, плутовки, – лукаво прищуривался мудрый учитель, отчётливо понимавший игру. – Доставайте немедленно из сумочек.
Мы со смехом вытаскивали припрятанные книжечки. Зачёт был в кармане.

Конечно, были у нас лекции, посещение которых контролировалось строжайше, под угрозой выговора по комсомольской линии или дисциплинарного взыскания.
На других занятиях гайки закручивали не так сильно.
Грешным делом, бывало, мы с Анюсей тихонько, на цыпочках исчезали со второй пары каких-нибудь бесконечных и скучных “Основ марксизма-ленинизма”. И куда мы сбегали? В ближайший кинотеатр, чтобы посмотреть долгожданный, желанный фильм. Потом, как миленькие, запыхавшись, возвращались точно к следующей паре по физике. Случалось такое не часто, но эти маленькие побеги во имя кинематографа кружили нам голову.  Кроме шуток.

Со временем у нас выработался целый свод негласных студенческих хитростей, приёмов, помогавших выживать на трудных экзаменах физфака.
- Главное правило перед боем: Накануне экзамена с вечера приготовить всё необходимое – одежду, документы, главное, зачётку, – чтобы утром не метаться в суете. И, несмотря ни на какие недоученные билеты, лечь спать пораньше. Свежая, выспавшаяся голова на физфаке ценилась выше любой зубрёжки.
- Суворовский натиск: Мы быстро поняли, что очень выгодно сдавать экзамены досрочно, в составе добровольческих групп. По завету великого полководца Суворова – смелость города берёт! Профессора всегда уважали такую отвагу, и повышенная оценка, хотя бы на один балл выше заслуженного, тебе была практически обеспечена.
- Закон первого ряда: Если сдавать приходилось в общий срок, лучше было идти отвечать в числе самых первых. Экзаменаторы ещё не устали, не замучены глупыми ответами, и их благосклонность была на пике.
- Охота на ассистента: А бывал и такой тактический приём на самых тяжёлых предметах. Представьте, просторная аудитория, за главным столом сидят строгий седовласый профессор и молодой, робкий ассистент. Несколько студентов, взяв билеты, расселись по разным углам и напряжённо готовятся. Я тоже сижу, пишу формулы, но краем глаза неотрывно слежу за диспозицией. И вот наступает момент – профессор поднимается и на минуту выходит из аудитории по делам. В ту же секунду я, готова или не совсем, буквально кубарем качусь к столу! Молодой ассистент, оставшись один, робел перед напором уверенной студентки и быстро ставил заслуженную отличную оценку. Заветная пятёрка была обеспечена!

В водовороте лекций и московской жизни мы не думали о летящем времени. Лишь постфактум понимаешь, что наш курс застал важную реформу: до 1951 года на факультете учились пять лет, а с 1951-го – уже пять с половиной. Для нас это вылилось в незабываемые шесть лет – 1953-1959.

    Наши преподаватели по физике и математике

Н.Н. Боголюбов – великий математик и физик-теоретик, читал курсы по статистической физике и квантовой механике.
А.А. Власов – выдающийся физик-теоретик (автор уравнения Власова), читал базовый курс электродинамики.
Д.Д. Иваненко – читал лекции по классической теории поля и моделированию ядра.
А.А. Соколов – читал курсы по квантовой механике (совместно с И.М. Терновым).
И.В. Курчатов и Д.И. Блохинцев – периодически выступали с важнейшими спецкурсами по ядерной физике и строению вещества. (Блохинцев в эти годы как раз запускал первую в мире АЭС).
О.Ю. Шмидт – легендарный академик, вплоть до своей смерти в 1956 году читал лекции и руководил геофизическим направлением, которое застал этот поток.
С.Г. Калашников – блестяще читал курс общей физики (электричество). Его лекции с демонстрационными опытами студенты вспоминали десятилетиями.
А.Н. Тихонов (будущий академик) – читал сложнейший курс методов математической физики (ММФ).
В.В. Введенский и А.С. Предводителев – вели лекции по молекулярной физике, термодинамике и оптике.

    Ландау

Формально в биографиях пишут: «Л.Д. Ландау – профессор кафедры квантовой теории и электродинамики физфака МГУ с 1943 по 1947 и с 1955 по 1968 год». Однако реальность была иной.
В 1943 году Ландау пришёл на физфак МГУ и с огромным энтузиазмом начал читать общие курсы механики, теории поля. Студенты были в восторге, аудитории забивались до отказа. Но в те годы на факультете правила так называемая «университетская клика» профессоров в лице А.А. Власова, В.К. Семенченко и др., которые критиковали современную квантовую механику и теорию относительности. Из-за этого глубокого научного конфликта ряд выдающихся академиков ушли с факультета. Ландау ушёл в 1947 году, публично заявив, что на физфаке процветает невежество. Он переключился на Физико-технический факультет МГУ, который из-за этого скандала вскоре превратился в отдельный вуз, под названием МФТИ.
После смерти Сталина и Берии в 1953–1954 годах ситуация изменилась: руководство физфака полностью сменили, а академиков вернули на кафедры. Ландау снова зачислили профессором в 1955 году. Но общие лекции потокам он больше не читал. Во-первых, он был слишком занят в Институте физических проблем (ИФП). Во-вторых, обида на физфак осталась. Он вёл только узкие научные семинары в ИФП и принимал свой «теоретический минимум» у студентов, выбравших теоретическую физику. Общего курса лекций в расписании занятий в главном здании на Ленинских горах у Ландау не было. Поэтому для рядового студента-физика тех лет Ландау был легендой, которую можно было встретить в коридоре, но не у доски в большой аудитории.


            Субботники. Стадион в Лужниках

Субботники, воскресники – это ещё одна, важная составляющая учебно-воспитательного процесса.

Весной 1956 года вся Москва жила одной грандиозной стройкой. Прямо у подножия наших Ленинских гор, в излучине Москвы-реки, рос колоссальный спортивный комплекс “Лужники”. Его возведение началось весной сорок пятого, и стройку, объявленную всенародной, лично курировала Первый секретарь Московского горкома партии Екатерина Фурцева. Весь этот исполинский стадион умудрились построить в рекордно короткий, просто невиданный срок – всего за 450 дней! Конечно, мы, комсомольцы МГУ, не могли остаться в стороне. Нас несколько раз дружной бригадой возили туда на субботники. Работа кипела невероятная: мы убирали строительный мусор, таскали кирпичи, весело, с огоньком бегали с тяжёлыми носилками наперегонки, ничуть не боясь мозолей. Вокруг звенели песни, шутки, гремел смех – молодость брала своё, и любой самый тяжёлый труд превращался в праздник.

На этой гигантской строительной площадке рядом с нами трудились ребята из самых разных московских вузов. Помню, как я всматривалась в загорелые, улыбающиеся лица парней-соседей и думала: из какого же они института? Вполне возможно, что среди этой бурлящей, ликующей студенческой толпы со своими носилками бегали и лихие технари из МЭИ…

В памяти, нечаянно, зацепилось – ну не событие, просто эпизод.
Закончили одно помещение, переходим на другой участок. Я чуть задержалась, беглым взглядом осмотрела – всё в порядке. Слышу, в соседней комнате в тишине раздаётся какой-то приглушённый звук. Не я буду если не узнаю. Заглянула в дверной проём. Хм. Парень драит окно. «Оглянись. Ну оглянись», – мысленно приказала я ему. Что вы думаете, оглянулся. Интересный, стройный, задумчивый молодой человек. О! Чем-то похож на папу, моего папу. Неспроста. Помедлила мгновение – и убежала.
Вспоминаю, и думаю: что бы это значило.

Весь этот трудовой порыв завершился настоящим триумфом: торжественное открытие Центрального стадиона имени Ленина в Лужниках состоялось 31 июля 1956 года. Мы разглядывали эти ровные трибуны и огромную чашу стадиона со Смотровой площадки МГУ и с гордостью осознавали: в этих стенах есть и наш маленький комсомольский вклад.


            Физкультура и спорт

Своим крепким здоровьем и спортивным азартом я была всецело обязана папе. Вообще-то, Сергей Алексеевич втайне мечтал о сыне, но судьба распорядилась иначе и подарила ему трёх дочурок. Папа не унывал и решил вырастить нас сильными, ловкими и выносливыми.
Вернувшись с фронта в сорок шестом, он вплотную занялся нашей закалкой. Жизнь в курганском доме подчинялась строгому армейскому распорядку: чёткий утренний подъём, обязательная зарядка на свежем воздухе, умывание прохладной водой, завтрак – и так далее, по минутам, до самого отхода ко сну. Мы сызмальства приучались к труду: охотно работали в саду и на огороде, ухаживали за коровой и курами. Летом папа водил нас в густые зауральские леса за грибами и ягодами.
Но самым любимым, сказочным нашим времяпрепровождением были поездки на рыбалку. Папа подходил к этому делу со всей гвардейской серьёзностью. Он выстраивал нас во дворе по росту в колонну по одному, зычно командовал: “Удочки на пле-чо! Шагом марш!” – и мы с гордостью маршировали за ним к реке Тобол.
Там же, на реке, папа терпеливо учил нас плавать. Бывалый артиллерист, он по опыту знал, где течение реки безопасно, а куда соваться ни в коем случае нельзя. Под его присмотром я выучилась отлично держаться на воде – плавала брассом с поднятой головой. Точно так же научилась и моя младшая сестра Галина. А вот средняя, Ольга, пошла дальше: она у нас росла девчонкой боевой, с мальчишеским характером, и легко усвоила ещё и стремительный кроль.
Эта ранняя отцовская закалка сослужила мне великую службу. В университете среди сокурсниц я считалась хорошей пловчихой и никогда не пасовала на физкультуре. Да и потом, на протяжении всей моей долгой жизни, мы семьёй всегда вместе старались ходить в плавательный бассейн.

Признаюсь честно: никаких высоких спортивных разрядов я в университете не получала и в официальных сборных факультета не состояла – как-то не пришлось.

Тем не менее, одно по-настоящему азартное спортивное увлечение в студенческие годы у меня всё-таки появилось. Это был пинг-понг.
В те годы эта игра только завоёвывала нашу страну, и в Главном здании МГУ под неё выделили несколько просторных помещений. Это уже значительно позже пинг-понг стали солидно именовать “настольным теннисом”, а тогда мы просто беззаветно резались в него на каждой перемене.
Втянула меня в эту игру моя первая соседка по общежитию Юля Надовнова из Иванова. Оказывается, у них там, на ивановских ткацких фабриках, молодые работницы очень полюбили этот весёлый и быстрый спорт. Вот и мы с Юлей начали азартно “биться” у стола – то в одиночку, то в паре. На первом курсе мы пропадали там часами. На старших курсах из-за сложных предметов со временем стало туже, но ракетки мы всё равно не забрасывали.

По университетской программе у нас, обычных студентов без спортивных званий, шёл обязательный предмет – общая физическая подготовка (ОФП). В тёплые месяцы мы занимались на стадионе гимнастикой и лёгкой атлетикой, а зимой дружно вставали на лыжи. Вот коньки я, к великому сожалению, за всю жизнь так и не освоила – не давался мне этот лёд.

Зато с плаванием был связан один любопытный случай. Как-то раз в университетском бассейне ко мне подплыл очень интересный, видный парень и с ходу похвалил:
– Классно плаваешь! Давай познакомимся? Меня зовут Артём.
– Давай, – согласилась я. – Я Нина.
Артём оказался высоким, статным – чуть не на целую голову выше меня, хотя я и сама девчонка не маленькая, целых 168 сантиметров! Учился он на два курса старше. Пару раз мы случайно пересекались с ним на университетской территории, а однажды он напросился в гости – дескать, страшно интересно посмотреть, как живут наши девушки в Зоне Б. Пришёл, покрутил головой, осмотрелся… Но застать меня врасплох ему не удалось: в моей комнате всегда царил идеальный, безупречный порядок.

Во время этого посещения он кое-что вкратце рассказал о себе. Артём Берсенин – назовём его так. Высокий, видный брюнет, он с раннего детства серьёзно занимался классической французской борьбой. Спортивные звания и награды у него, судя по всему, имелись, но я из скромности не спросила, а сам он хвастаться не стал.

При всём его лоске Артём показался мне каким-то необычным, даже немного странным – я так до конца в этом и не разобралась. То, что он был свято убеждён в собственной неотразимости – это ладно, дело молодое и понятное. Но вот его манера держаться… Когда Артём разговаривал, он постоянно раскачивал головой, бурно жестикулировал руками, а его ноги при этом, словно существуя своей отдельной независимой жизнью, непрерывно семенили и пританцовывали на месте. То ли это была какая-то особенная гиперактивность, то ли парень немного перетренировался, а то, может, и банально приспичило – но ни у кого из ребят я больше подобного не видела, оттого и запомнилось.

Однажды Артём надумал пригласить меня на свою тренировку в борцовский зал. С намёком обронил: от одного только увиденного там все девчонки прямо млеют. “Вот ещё”, – мелькнуло у меня в голове.
В своей секции он был кем-то вроде инструктора.
Надо признать, что в спортивном зале мне всё ужасно, до дурноты не понравилось. В помещении стоял тяжёлый, едкий запах пота. Полуголые, тяжело дышащие мужчины с хрипом кувыркались и ползали по матам, издавая в пылу борьбы самые недвусмысленные телесные звуки. Вдобавок ко всему, в дальнем углу зала, из полутёмной каптёрки, за всем этим действом ревниво наблюдала крайне неприятная женская особа.
Не выдержав этой атмосферы, я пулей выскочила из душного зала на свежий воздух, как из перегретой парной. Артём выбежал следом, растерянно хлопая глазами:
– Ну, ты чего, Нин?
– А ничего, – отрезала я. – Расхотелось.
На этом мы и расстались. Навсегда.
Что-то с чем-то сложилось, что на меня тогда нашло, не знаю. Вспоминать о той ситуации больше не хочу.

Такова она – наша огромная, удивительная вселенная под названием “МГУ”. Можно годами крутиться рядом на одной орбите и сталкиваться в коридорах хоть каждый день, а можно в один миг навсегда потеряться в этой космической толпе и разойтись навеки».


            Лыжные прогулки

В первые годы после открытия нового здания МГУ вокруг него простирались бескрайние, дикие пустыри, брошенные посадки. Территорию университета ещё только начинали благоустраивать, и за пределами парадных аллей открывался удивительный простор.
Зимой эти пустоши чудом превращались в наше заснеженное королевство. Мы с Анюсей доставали лыжи и с удовольствием отправлялись на прогулку прямо от дверей общежития сектора Б.
Морозный воздух бодрил, солнце искрилось на девственном снегу, и мы летели вперёд, оставляя за собой ровную лыжню.
Наш привычный лыжный путь уходил в поля, в сторону старой деревни Раменки, раскинувшейся неподалёку. Мы добегали до крайних деревянных изб, из печных труб которых в синее небо поднимался уютный дымок, разворачивались и скользили обратно к нашей тёплой высотке.

У меня до сих пор бережно хранится старая чёрно-белая фотография, запечатлевшая то счастливое время. На ней мы вдвоём с Анюсей, весёлые, румяные, в лыжных костюмах, с палками в руках, стоим, красуемся на лыжах посреди этого бескрайнего белого пустыря. И не иначе как кто-то из наших однокурсников шёл домой с прогулки, с камерой, висящей на шее, – так и сфотографировал нас.
Мы с Анюсей вдвоём не любили в наших прогулках третьего лишнего. А мальчишки, те предпочитали гонять в одиночку.

Смотрю на этот снимок сквозь годы – и прямо физически чувствую тот чистый зимний ветер, скрип снега и упоительное ощущение нашей бесконечной молодости.


            “Карнавальная ночь”

Бывало, мы собирались вместе, отмечали праздники, дни памятных дат.
Запомнилось, как 29 декабря 1956 года мы, уже четверокурсники, собрались отметить приближение Нового года. Наготовили всякой еды, закусок. На салат не хватило колбасы: «Нина и Анель бегом в магазин!» Как пионеры, всегда готовые, мы зачем-то сели на попавшийся автобус – нам понадобилось не иначе как в самый центральный, самый шикарный гастроном, который рядом с кинотеатром “Ударник”. Смотрим, большая афиша, какой-то фильм, какая-то “Карнавальная ночь”. По уму-разуму, зашли посмотреть.

Возвращаемся в полном восторге от увиденного и услышанного – к нашей честной компании, а там уже всё съедено, всё выпито, ножка стула в тазике с остатками салата. Однако, мы выше этого, мы поём зажигательную песенку из кинофильма: «И хорошее настроение не поки-инет больше нас». Потом настаиваем всех повторять за нами: «На часах уже двенадцать без пяти; Новый год уже, наверное, в пути».
Что может быть лучше.


            “Дубинушка”

А как мы пели оперу!
Насколько я помню, в 1954 году неким самодеятельным творческим коллективом во главе с выпускником физфака Александром Кессенихом была задумана и написана студенческая юмористическая опера “Дубинушка”, – как говорится, о жизни, учёбе и любви студентов-физиков. В основных ролях были заняты выпускники и старшекурсники факультета. Но мы с Анюсей тоже напросились. Я пела в хоре, Анель аккомпанировала на рояле. В объявлении действующих лиц и исполнителей про Анюсю смешно, громко представляли: «Фарти партепьяно Анель Мухамедгалиева».

Исполняемые в опере песни, арии строились, в основном, в виде комичных, часто и злободневных текстов, положенных на самые известные, популярные, любимые мелодии.
Было очень весело, занятно и увлекательно.
До сих пор, при встрече с Анюсей, мы запеваем из оперы, например, студенческую песенку: «Электрон вокруг протона обращается; эта штука атом Бора называется».

Не забываются эти нашенские, простые и понятные для любого физика слова в единстве с мелодией широко известной песни “Молодёжная” из кинофильма “Волга-Волга” в исполнении Любови Орловой.

Театральное действо устраивали в одном из помещений Физического факультета. Спектакль возили в Дубну.

Текст оперы, с Введением, оформлен мной в виде отдельного произведения «Вспоминая оперу “Дубинушка”»
http://proza.ru/2013/02/22/1589


            Студенческая муза. Наша песня

Конечно, главной музыкальной визитной карточкой физфака тех лет была знаменитая песня “Дубинушка”, которую мы знали наизусть, а в постановке оперы “Дубинушка” мы даже участвовали. Но была и другая песня – неофициальный, бродячий гимн всех советских физиков и математиков, который родился где-то в университетских коридорах на рубеже пятидесятых годов. Пели её на мотив старинной морской песни “Раскинулось море широко…”, но с нашими, чисто научными куплетами:
        Напрасно студенты ждут друга в пивной –
        В науке без жертв не бывает…
        А синуса график, волна за волной,
        По оси абсцисс пробегает.
В ней с юмором пелось о несчастном студенте, который «тройным интегралом загнулся» и вместо савана был «в матрицу плотно завёрнут». Мы подбирали эти аккорды на гитарах в комнатах общежития, пели в автобусах по дороге на Моховую.

Тогда, в 1950-е, я ещё не знала, что эта шутливая песенка станет сквозной мелодией всей моей дальнейшей жизни. Пройдут годы, родится сын, который тоже выберет физику, и мы часто, возясь на кухне или собираясь за семейным столом, будем в два голоса напевать этот мотив: «А синуса график, волна за волной…»
Это удивительно, как простая студенческая куплетина смогла соединить мою университетскую юность и моё большое семейное счастье.


            Каникулы

В каникулы обязательно приезжала домой. То была каждый раз самая счастливая пора моей жизни!
Папа в те годы, в соответствии с директивным указанием обкома, приступил к работе в областном отделе народного образования (облоно); денег не хватало, и он стал подрабатывать учителем в вечерней школе.
Мама трудилась бухгалтером на трикотажной фабрике.
Средняя сестра Ольга с серебряной медалью окончила школу и поступила в институт.
Младшая Галина не прошла в институт, устроилась на работу в канцелярию горкома комсомола секретарём-делопроизводителем; но вскоре бросила бумажную работу, ушла на живое производство – прямо в цех; отработала год на сверлильном станке на Уралсельмаше, после чего, выучившись на техника-технолога, пошла работать на Курганский автобусный завод.

Часто мы все вместе ездили на рыбалку на озере или на Тоболе. Ходили в лес по грибы, по ягоды.

Дед Алексей нашёл себе женщину и уехал жить под Харьков, в местечко Зелёный Гай.
Словом, дома было всё нормально.

На летних каникулах я встречалась со своими бывшими одноклассницами.
Напоминание: моя школа называлась “женская средняя школа”.
Рассказывали друг дружке, кто где, и как устроились. Ни одна из моих одноклассниц, насколько я поняла, не поехала поступать ни в Москву, ни в Ленинград. Не рискнули.

Также на каникулах я часто заходила в дом семьи Мороз, к моей лучшей подруге Маргарите (моей Риточке), с которой мы просидели за одной партой все 10 школьных лет. Она поступила в Уральский государственный университет (УрГУ) в Свердловске на отделение журналистики; факультет журналистики там был организован в 1959 году.
Замечательно, что и её отец, Василий Петрович Мороз, и мой отец были хорошими друзьями.
Она уже разбиралась в политической жизни страны, знала (можно сказать, ведала) множество любопытных историй, событий.
Некое смутное чувство натянутости между мной и ей (школьную медаль ей дали, а мне нет), возможно подсознательно и присутствовало где-то внутри нас; но холодок в наших отношениях не возник; мы решительно перешагнули эту несправедливость безо всякой тени обиды.


Шульгин

Припоминаю одну из поездок домой на каникулы на четвёртом курсе.
Конец лета. Я возвращалась на учёбу по северной железнодорожной ветке. Как всегда, в плацкартном вагоне.
На какой-то из небольших станций в купе подсел пожилой, но удивительно статный мужчина. Одет он был просто, но вся его осанка вызывала невольное доверие. Пассажиров в вагоне было мало. Я сидела, молча глядя в тусклое вагонное окно; настроение было, честно говоря, не ахти. В голове всё крутился непростой разговор с папой о недавнем XX съезде и подковёрной борьбе Хрущёва за власть. Я тогда сгоряча ляпнула что-то против партийных верхов, защищая Хрущёва; папа тут же резко оборвал обсуждение, но тяжёлый осадок в душе остался.
Из размышлений меня вывел голос нового попутчика. Он заговорил негромко, но очень утвердительно:
– Студентка. Из дома в Москву.
Я неопределённо кивнула.
– В Московский университет, – продолжал он проницательно.
– Да, да, – тихо ответила я, подумав про себя: «Сейчас начнёт расспрашивать, как зовут, знакомиться». Но старик не спешил.
– Не юрист, это сразу видно, и не филолог. Историк!
Я отрицательно покачала головой:
– Физик.
У моего визави мгновенно округлились глаза:
– Та-ак. Хорошо. А звать Вас, определённо, Екатерина. Екатерина Великая.
«Ну, началось», – подумала я и отрезала:
– И нет. Никакая не Екатерина.
– Так, ладно. Хорошо, что хотя бы не математик.
Мне вдруг стало обидно за любимую науку, и я зачем-то принялась горячо объяснять пожилому человеку:
– Без математики вся физика сразу остановится! Ни шагу ступить нельзя – ни в теории относительности, ни в принципе неопределённости Гейзенберга!
И тут он неожиданно прервал мой научный монолог цитатой:
– Деревня, где скучал Евгений… 
Я, не задумываясь, будто на школьном экзамене, весело протараторила продолжение:
– Была прелестный уголок; Там друг невинных наслаждений Благословить бы небо мог. Глава вторая, – победоносно закончила я.
(Сдаётся мне, наш почтенный “товарищ” даже не догадывался, что на физфаке среди студентов шло негласное азартное соревнование: кто быстрее одолеет, выучит наизусть целиком все восемь глав “Евгения Онегина”).

Незнакомец между тем тонко улыбнулся, в глазах мелькнула искра:
– О-о, ну теперь я за будущее нашей советской науки могу быть абсолютно спокоен.
«И при чём здесь Вы?» – промелькнуло у меня в мыслях. Попутчик словно прочитал моё недоумение. Подавшись чуть вперёд, он спросил:
– А Вы знаете, кто я?
– Нет, – честно призналась я.
– Я – Шульгин Василий Витальевич. Слышали такую фамилию?
У него было совершенно особенное произношение – не столичное московское и уж точно не наше, сибирское, уважительное. В его мягком голосе слышался певучий южный выговор, смешанный с колоссальным дореволюционным апломбом. Думал, наверное, на наивную девчонку напал, сейчас удивит. Но физфак МГУ недаром славился широтой образования. Я посмотрела на него в упор и спокойно ответила:
– Государственная Дума Российской империи. Принятие отречения у царя Николая Второго.
Мой собеседник искренне изумился, на мгновение даже потеряв свой вальяжный вид:
– Да. Историю вам в школе и университете тоже неплохо давали. А я вот, знаете ли, еду в столицу уладить кое-какие свои застарелые дела.

Он пустился в неспешные, похожие на сказку воспоминания. Зазвучали названия далёких европейских столиц, Белграда и Парижа, замелькали картины эмиграции, опасного подполья, заграничных скитаний и суровых тюремных лет. Я слушала его как заворожённая, понимая, что передо мной сидит живой обломок канувшей в небытие царской России.
Но вскоре в купе вернулись шумные соседи-пассажиры. Эта удивительная, немного натянутая беседа оборвалась сама собой. Начались обычные, скучные вагонные разговоры о погоде и дорожном чае.

Приехав в бурлящую Москву, я с головой окунулась в лекции, формулы и студенческую суету. Всё это дорожное приключение как-то само собой вылетело у меня из головы и на долгие десятилетия забылось. Только сейчас я понимаю, с какой невероятной исторической глыбой свела меня тогда плацкартная полка обычного поезда.


            События, события

В 1954 году в Институте атомной энергии (“Курчатовском институте”) был построен первый в мире Токамак – Тороидальная камера с магнитными катушками.

17 июня 1955 года совершил свой первый полёт первый советский реактивный авиалайнер Ту-104.

В июле 1955 года был открыт Кремль для посещения трудящимися, вначале – по билетам, с 1958 года – бесплатно.

В сентябре 1955 года в Москве прошёл День поэзии. В книжных магазинах, в клубах, на открытых площадках, в школах и институтах читали свои стихи известные поэты и начинающие.
Встречи с читателями оказались востребованными, и День поэзии стал традиционным праздником.

13 февраля 1956 года состоялось открытие Первой советской антарктической станции “Мирный”.

Торжественное открытие спортивного комплекса “Лужники” состоялось 31 июля 1956 года.

23 октября 1956 года в Венгрии вспыхнул контрреволюционный мятеж; подавлен в основном 4 ноября, полностью – 11 ноября того же года.

1 июля 1957 года по решению Международного совета научных союзов при ЮНЕСКО начался Международный геофизический год (МГГ), год начала Космической эры.

5 декабря 1957 года спущен на воду первый в мире атомный ледокол “Ленин”.

6 мая 1958 года в Доме культуры гуманитарных факультетов МГУ на базе старинного самодеятельного театра Московского университета, насколько я понимаю, под руководством приглашённого артиста Ролана Быкова (1929-1998) был создан Студенческий театр МГУ.
В августе в театре триумфально, при полном аншлаге прошли премьерные спектакли по пьесе чешского драматурга Павла Когоута “Такая любовь” в постановке Ролана Быкова, с участием малоизвестных тогда артистов Ии Саввиной, Аллы Демидовой и других. Билеты были нарасхват, сметали в кассе за час.

1 января 1959 года победила революция на Кубе.

Самыми запоминающимися для меня событиями были:
- VI Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, прошедший в Москве с 28 июля по 11 августа 1957 года. Улыбки, музыка, танцы, общение.
- Запуск на орбиту 4 октября 1957 года первого в мире искусственного спутника Земли, советского космического аппарата “Спутник-1”. Радость и гордость за свою страну, народ, учёных, инженеров и техников.


            Культурная жизнь оттепели

Наша студенческая юность совпала с удивительным временем – началом знаменитой хрущёвской “оттепели”. Москва словно просыпалась от долгого зимнего сна, и мы, студенты, жадно впитывали этот хлынувший в столицу культурный поток.
Помимо грандиозного Фестиваля молодёжи и студентов, балета Игоря Моисеева в Зале Чайковского и весёлой “Карнавальной ночи” в кинотеатрах, вокруг нас постоянно гремели новые культурные сенсации.
Мы штурмовали кинотеатры, замирая, дажа плача на фильме “Летят журавли” и напевая куплеты из “Весны на Заречной улице” («Когда весна придёт, не знаю», «Школьный вальс»).
А в 1955 году мы с девчонками совершили настоящий подвиг – отстояли огромную ночную очередь в Музей имени Пушкина, чтобы своими глазами увидеть шедевры Дрезденской галереи и великую “Сикстинскую мадонну” перед их отправкой в Германию.
Жизнь бурлила, и театр “Современник”, только-только открытый молодой актёрской порослью, казался нам глотком абсолютной свободы.
Мы успевали всё: сдавать сложнейшую физику и быть в самом центре бьющей ключом культурной жизни столицы.



            Черенков П.А. нобелевский лауреат

28 октября 1958 года была присуждена Нобелевская премия по физике трём советским учёным П.А. Черенкову, И.М. Франку, И.Е. Тамму.
Официальное сообщение об этом событии прозвучало по московскому радио вечером 29 октября того же года. Новый успех советской науки после запуска первого Спутника в 1957 году.
У меня в общежитии МГУ в это время работала радиоточка, я как раз слушала новости. Немедленно позвонила Черенковым, поздравила Павла Алексеевича, может быть, даже самой первой.
На следующий день утром все центральные газеты (включая “Правду” и “Известия”) вышли с торжественными, как будто заранее заготовленными, статьями на первых полосах, с акцентом на три ключевых аспекта: триумф отечественной физики, международное признание и практическая польза для освоения атомной энергии.

В семье Черенковых началась подготовка к поездке в Швецию, сборы, хлопоты. У знакомых дипломатических работников выяснили требования к одежде: для мужчин – фрак, белая рубашка и белый галстук-бабочка, для женщин – бальные платья, шляпки. Ну а как же, Павел Алексеевич берёт с собой в поездку жену и дочь!
Подготовка к церемонии стала серьёзной государственной задачей. Поскольку в советских магазинах 1958 года найти подходящую вечернюю одежду для королевского банкета было невозможно, к делу привлекли костюмерные мастерские Большого театра.
Я как могла помогала.

В это время высшие инстанции решали организационные вопросы.
Ниже приводятся 3 документа, в несколько укороченном варианте.

Не прошло и трёх недель с официального сообщения, как в Академии наук сочинили записку в ЦК КПСС.

1.
Записка Президиума АН СССР
о направлении в Швецию советских ученых для получения Нобелевской премии
21 ноября 1958 г.
Экз. № 1 в ЦК КПСС.
Копия: В Комиссию по выездам за границу при ЦК КПСС.
Шведская академия наук 28 октября 1958 г. присудила советским учёным – Черенкову Павлу Алексеевичу, Тамму Игорю Евгеньевичу и Франку Илье Михайловичу Нобелевскую премию этого года по физике за открытие и истолкование эффекта Черенкова. В связи с этим Шведская академия наук прислала приглашение советским физикам – Черенкову П.А., Тамму И.Е. и Франку И.М. принять участие в торжествах, посвящённых вручению Нобелевских премий, которые состоятся 10 декабря с.г. в Стокгольме в годовщину смерти Альфреда Нобеля. Академия наук СССР считает целесообразным принять приглашение Шведской Академии наук и просит Вашего разрешения направить в декабре с.г. в Швецию сроком на 10 дней указанных советских физиков.
Согласно существующей традиции лауреаты Нобелевской премии приезжают в Швецию на церемонию вручения этой премии в сопровождении членов семей и друзей. В связи с этим Академия наук СССР просит разрешить выезд в Швецию в качестве сопровождающих:
Черенковой Марии Алексеевне (жена профессора Черенкова П.А.);
Тамму Евгению Игоревичу, мл. научному сотруднику Физического института им. П.Н. Лебедева (сын академика Тамма И.Е.);
Франку Александру Ильичу, студенту 1-го курса МГУ (сын чл.-корреспондента АН СССР Франка И.М.).
Расходы по поездке в Швецию сопровождающих лиц профессор Черенков П.А., академик Тамм И.Е., член-корр. АН СССР Франк И.М. берут на себя.
 Президент Академии наук СССР, академик А.Н. Несмеянов.

2.
Записка Отдела науки, вузов и школ ЦК КПСС
о направлении советских ученых в Швецию для получения Нобелевской премии
27 ноября 1958 г.
В ЦК КПСС.
Президиум Академии наук СССР просит разрешения направить в Швецию в декабре с.г. сроком на 10 дней советских учёных: доктора физико-математических наук Черенкова П.А. в сопровождении жены Черенковой М.А., академика Тамма И.Е. в сопровождении сына Тамма Е.И. и члена-корреспондента АН СССР Франка И.М. в сопровождении сына Франка А.И. для участия в торжествах, посвящённых вручению Нобелевской премии за открытие и истолкование так называемого эффекта Черенкова. Вручение Нобелевской премии производится шведским королём в годовщину смерти Альфреда Нобеля 10 декабря. Согласно традиции лауреаты Нобелевской премии приезжают на церемонию вручения этой премии в сопровождении членов семей и друзей. Расходы по поездке в Швецию сопровождающих лиц тт. Черенков, Тамм и Франк берут на себя.
Считали бы возможным принять предложение Президиума АН СССР.
При этом поездку в Швецию сыновей тт. Тамма и Франка считаем нецелесообразной. Президиум АН СССР с этим мнением согласился и считает возможным направить тт. Тамма и Франка в Швецию без сопровождающих лиц.
Оформление выезда в Швецию жены Черенкова может быть осуществлено через Комиссию по выездам за границу при ЦК КПСС.
 Зав. Отделом науки, вузов и школ ЦК КПСС В. Кириллин.

3.
Постановление Секретариата ЦК КПСС
«О направлении советских ученых в Швецию для получения Нобелевской премии»
Принять предложение Президиума Академии наук СССР о направлении в Швецию в декабре с.г. тт. Черенкова П.А., с одним сопровождающим лицом, Тамма И.Е. и Франка И.М. сроком на 10 дней для получения присуждённой им Нобелевской премии.
Постановление принято опросом. “За” проголосовали: Е.А. Фурцева, Н.А. Мухитдинов, П.Н. Поспелов, М.А. Суслов, А.Б. Аристов, В.В. Куусинен, Л.И. Брежнев, А.И. Кириченко. Выписки направлены: А.А. Громыко, А.Н. Несмеянову.

Елена Павловна Черенкова отправилась в поездку в Швецию в составе советской делегации.

По приезде Лена, папа и мама рассказывали о поездке «в Сказку».
Вспоминали те дни в Стокгольме не только как момент триумфа, но и как время огромного душевного напряжения и человеческой скромности Павла Алексеевича. Во время самой церемонии в Концертном зале Павел Алексеевич выглядел очень суровым и сосредоточенным. В момент, когда король Густав VI Адольф вручал ему медаль и диплом, Павел Алексеевич «будто окаменел» от волнения и чувства ответственности. Он очень боялся сделать что-то не так в строгом протоколе (например, не вовремя повернуться или не так поклониться), так как понимал, что представляет не только себя, но и всю страну.
С юмором вспоминали, что непривычные к фракам советские учёные чувствовали себя в них «как в латах». На одном из приёмов Павел Алексеевич в какой-то момент забыл о фалдах фрака и чуть не сел мимо стула, но вовремя сориентировался.
Всех поразило, насколько просто и доброжелательно вёл себя шведский монарх. Павел Алексеевич был тронут тем, что король не просто формально вручил награду, а нашёл несколько слов для каждого из лауреатов, причём Густав VI Адольф, будучи сам учёным (археологом), искренне интересовался сутью открытия.
После завершения официальной части и пышного банкета в Городской ратуше, когда семья вернулась в номер “Гранд-отеля”, Павел Алексеевич просто снял фрак, сел на кровать и сказал: «Ну, слава Богу, кажется, не подкачали». Для него самым важным было именно это ощущение достойно выполненного долга.
Приём в узком кругу, устроенный Королевской семьёй, прошёл уже спокойнее и теплее.
Вспоминали «как сказку» свои прогулки по предрождественскому Стокгольму: в Швеции в это время уже вовсю шла подготовка к Рождеству, город был весь украшен огнями, при том что световой день был очень коротким, и это всё создавало ту самую причудливую атмосферу сна наяву.
Посетили Королевскую оперу.
Прошлись по музею Скансен – этнографическому музейному комплексу под открытым небом в центре Стокгольма.
Посмотрели создававшийся в то время музей затонувшего в 1628 году шведского корабля “Ваза” (или “Васа”), подъём которого был начат в 1957 году, а завершён в 1961 году.
Каждый из трёх учёных выступил в Шведской королевской академии наук с лекцией об эффекте Черенкова и его теоретическом обосновании.
Запросто встречались со шведскими коллегами-физиками в Уппсальском (или Упсальском) университете.


            Диплом. Статья

В 1957 году я начала свою дипломную работу на кафедре физики атмосферы физфака МГУ. Моим руководителем был профессор Александр Христофорович Хргиан. Вместе со мной к работе подключилась моя лучшая подруга – Лена Черенкова, ура!
Профессор Хргиан в основном занимался физикой облаков. Меня же интересовала физика ионосферы.
Почему я не перевелась к другому руководителю с подходящей тематикой? Законный вопрос, но тогда я об этом не подумала. Была такая неопытная.
Профессор Хргиан не интересовался моей работой. В конце концов, он направил Лену и меня в длительную командировку, на всё лето 1958 года, в Ленинград, Институт земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн (НИЗМИР, после марта 1959 года – ИЗМИРАН). То есть сам институт был в Красной Пахре (ныне Троицк), а в Ленинграде, соответственно, Ленинградское отделение.

Мы попали в добрые руки Натальи Павловны Беньковой, в то время главе отдела ионосферных исследований. Она нарезала нам отличный фронт работы: «Мы недавно ввели в строй станцию слежения за ионосферой на полярном острове Диксон. Парень, который её конструировал, наснимал километры плёнок. Его не интересовало, что на плёнках, ему было нужно показать, что новейшая станция работает правильно. Плёнку привезли сюда и свалили. Теперь плёнки в вашем распоряжении».

Нас поселили в комнату общежития, которая была пустой, по какой причине, неизвестно. Наступила осень, и я на себе почувствовала эту промозглую, влажную ленинградскую холодрыгу, которая достанет тебя даже летом, не говоря о зиме. Всю ночь под куцым одеялком у меня зуб на зуб не попадал. А Лена взяла матрас с одной из пустых кроватей, укрылась им поверх одеяла – и утром проснулась тёплая и довольная. На следующую ночь я, конечно же, последовала её примеру.

Нам надо было провести исследование того, как сигналы радаров и радиостанций проходят через ионосферу в высоких широтах, конкретно на острове Диксон. С помощью специальной станции снимались ионограммы вертикального зондирования на узкой фотоплёнке (35 мм). Объёмы данных были колоссальными, а изображения – мелкими и нечёткими. Нам с Еленой предстояло их расшифровать. Для этого мы просматривали плёнки через специальные лупы или на проекторе типа “Микрофот”. Нужно было вручную снимать координаты сотен точек (частоты и действующие высоты). Для расчётов использовались логарифмическая линейка и арифмометр “Феликс”.

Мы поделили фронт работ: Лене досталась нижняя область ионосферы, именно слой D, расположенный на высотах от 60 до 90 км, и слой E на высотах 90–120 км, мне – вся верхняя область ионосферы, или слой F, расположенный на высотах от 120 и до 2000 км.

Мы находили, замеряли, классифицировали разные возмущения в ионосфере. Белые мазки на плёнке – флуктуации на графиках для нас. А в реальной жизни это были северные сияния, отказы навигационного оборудования на кораблях и самолётах, разрывы радиосвязи, да даже плохое самочувствие от магнитных бурь.

Каждый день мы вглядывались, анализировали эти треклятые плёнки. Обе испортили себе зрение и надели очки после этой командировки. Но ничто не может остановить советского научного работника.

Это была колоссальная работа, при том, что Наталья Павловна Бенькова, легендарная «хозяйка ионосферы» СССР, как её у нас называли, очень строго следила за точностью наших расчётов и достоверностью полученных данных, которые, оказывается, потом шли в мировые сводки Международного геофизического года.

Тема моих исследований может показаться несколько «приземлённой» (это ирония, если что).
Но в 1957-58 годах проходил Международный геофизический год. Первый “Спутник”, экспедиции в Антарктику – всё это подняло популярность моей избранной темы. Позже (в 1970 году) швед Ханнес Альвен (или Альфвен) получил Нобелевскую премию за исследования плазмы и возмущений в ионосфере. Не говорю, что я была достойна, но постояла среди “великих”.

Вернувшись на кафедру, Лена и я обнаружили, что наши затруднения так и остались. По-прежнему, не было никакого научного руководства. На остаток времени до диплома меня снова “послали”. – Но теперь в некий жутко секретный институт, занимавшейся ионосферой. Подробности о нём говорить не буду. Для работы там меня проверили и дали допуск к документам самой высшей формы (номер 1) секретности – “совершенно секретно особой важности”. Помню, когда я пришла на работу в Лётно-исследовательский институт (ЛИИ) после получения диплома, секретчики там чуть в обморок не упали – от того, что у вчерашней студентки такой допуск. Чтобы намекнуть – давайте посмотрим на американскую тему исследований ХААРП. Вспомним все страшилки, как облучением ионосферы мощным СВЧ-сигналом можно вызывать погодные катастрофы. То есть климатическое оружие. Ну и вот!..

Время шло, и эта работа закончилась. Пришла пора защиты диплома. За результаты краснеть не приходилось, и я спокойно защитила свой дипломную работу – “отстрелялась”. Лена тоже. Хргиан сказал заключительное слово.

И вот моя учёба в МГУ закончена! Мы сдаём дипломные работы, отпечатанные на пишущей машинке, с формулами вписанными от руки (да, поплачьте о нас, современные студенты с вашими компьютерами) – в архив факультета. И я моментально забываю о дипломе. У меня возникли проблемы с распределением и пропиской. Но об этом в следующей, большой части Воспоминаний.

А гражданин Хргиан о наших дипломах не забыл!
Звонит нам Наталья Павловна с ошеломительным известием. Оказывается, Хргиан взял наши отпечатанные, переплетённые дипломные работы, отодрал обложки, скомпоновал в статью и под своим именем послал её в журнал “Исследования ионосферы”, в номер, посвящённый Международному геофизическому году.
Статью направили на рецензию, и кому бы вы думали? Правильно, Наталье Павловне. Она потом рассказывала: «Смотрю – работы моих девчонок!..» Ну тут она и устроила хай. Приехала на заседание парткома физфака МГУ, подняла вопрос о недостойном поведении коммуниста Хргиана.
Оказалось, он так поступил ещё со многими работами выпускников. И о чём он думал, собираясь сплагиатить работу дочки Нобелевского лауреата! Ведь Павел Алексеевич не оставил бы это дело так, даже если бы Хргиану удалось протащить статью в журнал. И светило ему исключение из партии и конец занятий наукой. Но какая-то мохнатая лапа понизила ему наказание до выговора с занесением в личное дело.
Профессор Хргиан сделал по жизни долгую и успешную карьеру, стал заведующим кафедры с 1980 до 1987 года. Будем считать, что он усердно работал и загладил грехи молодости.

Статьи успешно вышли в журнале – под нашими именами. В 1959 году, чтобы у студенток были публикации (да ещё единоличным авторством) в журнале международного класса! Я даже не знаю, с чем это сравнить. Ну как 10 миллионов просмотров на Ютьюбе.

Во время дипломной практики Лена занималась ещё и геофизическими исследованиями электрических явлений в атмосфере, с борта самолёта изучала грозовые облака. Был известный девиз “Иду на грозу!” Это и про неё тоже.
Однажды им пришлось выполнять экстренную посадку на ближайший аэродром. «Что за город?» – «Курган областной». Так там же живут родители Нины Панкратовой. И Лена наведалась к ним; нежданный, но очень дорогой, желанный гость. Потом столько было разговоров об этом сюрпризе.


            Полька-бабочка с Хрущёвым
        Как мы приглашали Никиту Сергеевича
        на выпускной вечер Физического факультета

Январь 1959 года. На Физфаке МГУ подходит к концу горячая пора Государственных экзаменов. На инициативной группе по подготовке выпускного вечера мы уже обсуждали окончательные итоги: продукты и напитки заказаны, профессорский зал столовой нам не дали, нужно оформлять и украшать студенческий зал, дипломы обещали выдать после сдачи постельного белья в общежитии и после сдачи всех книг в библиотеку, приглашения профессорам и преподавателям разосланы – и к нам обещали прийти все, кроме Ландау и ректора Петровского, которые находились в это время в больницах. В это время у меня в памяти всплыли виденные мною где-то, может быть, в кинохрониках, картины посещения Хрущёвым рабочих коллективов, и у меня вырвалось:
– А давайте пригласим к нам на вечер Никиту Сергеевича.
Общее молчание, потом скептическое настроение:
– Нет, не придёт.
– А слабо на спор, что я ещё и станцую с ним польку-бабочку.
– А давай!
И тут я завелась. Надо сказать, что Хрущёва, занимавшего к тому времени посты Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров, мы уважали, и одобряли его смелые политические шаги. Помнила я и то, как в 1953-1954 годах мы, студенты, обращались с резолюциями и письмами в ЦК КПСС с просьбой поднять уровень преподавания на Физфаке и пригласить читать у нас лекции ведущих учёных-физиков страны. Тогда мы впервые увидели в своих аудиториях Курчатова в валенках и свитере с растянутым воротом, элегантного Арцимовича и других. В общем, в тот же день, без промедления, мы с Маратом Аваевым написали и отпечатали приглашение «Дорогому Никите Сергеевичу» за подписями четырёхугольника факультета, пошли в наш деканат и через девушку-секретаря передали проект письма декану. Сидим в приёмной. Сидим долго, ждём. Через некоторое время секретарша спрашивает:
– А чего это вы здесь сидите?
– Декана ждём.
– А он ушёл.
– Как ушёл?! Мы же здесь сидим…
– А-а… у него другая дверь в коридор…
Естественно, декан и не подумал подписывать приглашение, не собрал представителей общественных организаций, просто ушёл из кабинета.
Что было делать? Мы забрали свою бумагу из папки декана и на следующий день поехали в приёмную ЦК КПСС на Старую площадь. Там нас любезно приняли, выслушали, попросили подождать, через полчаса вышли и сказали: «Никита Сергеевич благодарит за приглашение, но приехать никак не может, он очень занят подготовкой к съезду партии». Ну, вот, вроде бы и всё, пригласить не удастся.
Между тем, все в Университете, в общежитии интересуются этим вопросом, спрашивают. И вдруг такая удача – к одной нашей однокурснице приехал младший брат, и тоже спрашивает:
– Ну, что, как у вас дела? Хрущёва пригласили?
– Нет. Декан не подписывает. А ездили в приёмную ЦК, так там сказали, Никита Сергеевич благодарит, но приехать не может, очень занят.
– Слушай, у нас в группе учится дочь Хрущёва, я передам письмо через неё.
Я взяла своё письмо, ножницами отрезала нижнюю часть с “заделанными” подписями, ручкой быстро вписала «600 выпускников Физического факультета МГУ» и отдала этому другу.
В памятное морозное утро 20 января 1959 года просыпаюсь от телефонного звонка – в каждом блоке общежития стоял телефон: «Это Нина Панкратова?» – «Да». – «Зайдите, пожалуйста, в партком».
Быстро оделась, спустилась, иду к лифту, там ждёт лифтёрша: «Панкратова? Садись».
Тогда на десятом этаже, где был партком, лифт так просто не останавливался. Вхожу. Меня ждут: Проходите в кабинет.
В кабинете за длинным столом трое в одинаковых серых костюмах. Тот, что постарше, спрашивает:
– Нина Сергеевна, Вы отвечаете за подготовку выпускного вечера?
«Ага, уже знают», – мелькнуло в голове. Без промедления отвечаю:
– Да, я.
– Расскажите, пожалуйста, как идёт подготовка к вечеру.
Вкратце рассказала.
– И кого приглашаете на вечер?
– А… Академика Леонтовича, академика Арцимовича…
– Так, дальше…
Тяну время:
– Профессора Блохинцева, профессора Иваненко, доктора Ноздрёва…
– Так, а из руководителей партии и правительства?
– А-а! Да-да! Никиту Сергеевича!
– И как Вы пригласили?
– Я бы не хотела уточнять…
Дальше они не стали добиваться, понимающее молчание: вдруг эта сидящая перед ними девушка имеет выход на кого-то из членов правительства. Вызвали заведующую столовой. Та сразу стала жаловаться, что ребята к вечеру закупили много спиртного, а закуски – почти нет ничего. Партком превратился в настоящий оперативный штаб организации выпускного вечера: местом торжественного застолья был определён профессорский зал столовой, решались другие оперативные вопросы. Я сижу здесь же. Звонят: «Алло, двадцатый, это девятый. Слушай, тут первый собирается к физикам в МГУ на вечер. У них перебор со спиртным на столах. Прими на реализацию шесть ящиков водки и организуй закусок поприличнее».
Пришли ребята с факультета, погрузили ящики в машину.
Я же, улучив момент, когда был свободен телефон, позвонила в общежитие:
– Мальчики, крахмальте воротнички, одевайте галстуки…
– А-а, всё понятно – будет?
– Похоже, да.
«Пропал мой поход в парикмахерскую, – думала я. – И даже новое платье не успею надеть».

Торжественная часть вечера проходила в большом актовом зале. Ректор Петровский, только что поднятый с больничной койки, сидел за столом президиума.

Никита Сергеевич выступил с пространной речью.
Своё выступление он начал словами:
Все здесь поздравляют, мне тоже было поручение от секретаря парткома сказать пару тёплых слов. (Смех).
Видимо, этот день всё прощает. У православных есть такой день, не знаю, когда точно (хотя к православным относился), когда прощают всё, и студенты одним глазом смотрят на тот стол (указывая на стол с дипломами) и находятся на грани, когда к ним перестанут обращаться со словом “ребята”, а будут другие формы обращения.
Разрешите мне, дорогие товарищи, поздравить вас от имени Центрального Комитета Коммунистической партии с окончанием учёбы, долгих пять с половиной лет – время небольшое в строительстве, в перестройке общества, а в жизни человека – немалый срок, а в юности – довольно большой, и такой переходный период времени. Поэтому здесь, видимо, будет и сожаление. Но думаю, больше будет радости. Как бы не приятен был период юности, но, оканчивая университет и получив аттестат зрелости (не в виде бумаги, а в виде признания человека, что он созрел и что он может сразу заниматься полезным для своего общества трудом и вкладывать свою долю в общее дело), это большое наслаждение для каждого человека.
Вы вступаете в такое хорошее время в бурную творческую деятельность в нашем советском обществе – это приятно, и я вас поздравляю с этим.
Речь Хрущёва неоднократно прерывалась продолжительными аплодисментами.

А закончил он так:
Вам, кому работа в институтах, кому научная работа улыбнётся (смех, оживление). Вот вы скажете, какой скупой Хрущёв – вот “улыбнётся”. А вы что, бога за бороду возьмёте? Нет, товарищи, это сложный процесс. Вы приготовьтесь к труду, к упорному труду, тогда вы действительно будете иметь наслаждение от этого труда. А когда вы придёте искать лавры, чтобы вам через год орден и, может быть, ещё большее, тогда вы будете огорчение иметь в своём труде. А я хочу, чтобы вы радовались всему тому, что вы создадите.
Затянул своё выступление. Вот такой оратор без подготовки. Вы меня извините.
Желаю вам, дорогие друзья, счастья. Счастье ваше личное не может быть оторвано от счастья всего нашего общества. Только в этом наслаждение человека, когда он чувствует, что его благополучие зависит от благополучия его соседа, его общества, в котором он живёт.
Поэтому я вам желаю хороших успехов в общей борьбе, в которой вы будете участвовать со всеми живущими на советской земле, в борьбе за построение коммунистического будущего. (Продолжительные аплодисменты, все встают).
(Текст архивного источника получен мною, с благодарностью, от молодого историка, выпускницы МГУ, кандидата исторических наук Ольги Герасимовой).

Свободный, напористый стиль речей Хрущёва помню до сих пор. А вот слова о прощении… С чего бы это, и в самом начале речи? Не иначе, думаю я, руководство университета в момент встречи наскоро и растерянно извинялось, что не пригласили его должным образом, а он великодушно их простил.
После вручения дипломов нескольким отличникам учёбы все перешли к столам
в профессорском и студенческом залах столовой.

Потом были танцы. И тут Никита Сергеевич попросил показать ему, кто же написал то самое пригласительное письмо. Подвели к нему меня. Он сказал: «Я сразу понял, что меня не хотят приглашать. Поэтому и приехал. Молодцы, ребята, и спасибо вам за ваше приглашение».
Ему сказали, что я ещё хотела станцевать с ним польку-бабочку. Он рассмеялся, ещё раз поблагодарил и сказал: хорошо, но, пожалуйста, в другой раз. И уехал. У нас ещё долго продолжались танцы. Сергей Павлов, первый секретарь Московского горкома комсомола, тоже был здесь. Танцуя с другой девушкой, он сказал мне: сегодня всё хорошо кончилось, а завтра – может быть… И показал “решёточку” из пальцев. Но всё обошлось благополучно.
В один из следующих дней мы уезжали домой в отпуск до выхода на работу по распределению.

На Казанском вокзале оказалось много наших выпускников – отъезжающих и провожающих. Пели новую песню:
         Как с Физтехом мы прощались,
        Двери громыхали.
        Сам Хрущёв и сам Петровский
        Нам платком махали.
         В надлежащей обстановке
        Нам диплом вручали,
        Дали в “ящики” путёвки,
        Выговоры сняли.
         Далеко мы не уедем,
        Ближняя дорога.
        Мы ещё в высотном доме
        Поживём немного.

А уже 27 января 1959 года открылся XXI съезд КПСС, который констатировал “полную и окончательную победу социализма в СССР”.
Нас ожидала новая жизнь. Волновались, как всё сложится, какая будет работа…
Наступала интересная, пока ещё неведомая эпоха Шестидесятых годов.

Данный раздел оформлен мной в виде отдельного произведения “Полька-бабочка с Хрущёвым”.
http://proza.ru/2014/04/10/560


            “День Архимеда”

В самом начале 1959 года, незадолго до нашего выпуска, на факультете состоялась юбилейная X Комсомольская конференция физфака. На ней ребята приняли совершенно беспрецедентную, шутливую и одновременно историческую резолюцию: «Учредить весёлый студенческий праздник – День Физика. Считать Днём Физика день рождения великого учёного старинных времён Архимеда. Официально постановить, что Архимед родился 7 мая 287 года до нашей эры».
Идея была дерзкой, но секретарь парткома физфака Игорь Иванович Ольховский проявил истинно университетскую мудрость и поддержал эту студенческую инициативу.

Самый первый официальный праздник День Физика и грандиозная премьера знаменитой студенческой оперы “Архимед” состоялись 7 мая 1960 года. К тому времени я уже окончила МГУ и получила распределение на работу, но усидеть дома в такой день просто не могла. Меня, как и многих выпускников, неодолимо тянуло обратно – на родную Альма-матер. Стоя в бушующей, весёлой толпе новых студентов в стенах ЦФА, я с трепетом и гордостью наблюдала за этим праздником. Я физически чувствовала, как невидимая эстафетная палочка наших университетских традиций передаётся из рук в руки. Наша студенческая юность конца пятидесятых с её походными кострами, поездками на Диксон, песнями под гитару и первыми робкими побегами с марксизма стала тем самым прочным фундаментом, на котором теперь расцветала новая, легендарная эпоха физиков-романтиков шестидесятых годов. Мы уходили в большую науку, но дух физфака оставался жить на Ленинских горах – вечно молодой, дерзкий и свободный.


            Перечень упомянутых имён

Петровский Иван Георгиевич, род. в 1901 году, ум. в 1973 году, ректор МГУ с 1951-го по 1973 год, Герой Социалистического Труда, лауреат двух Сталинских премий.

Курчатов Игорь Васильевич, род. в 1903 году, ум. в 1960 году, “отец советской атомной бомбы”, главный научный руководитель атомного проекта в СССР, трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии и четырёх Сталинских премий.

Соколов Арсений Александрович, род. в 1910 году, ум. в 1986 году, с 1948-го по 1954 год – декан Физического факультета МГУ, доктор физико-математических наук (1942), профессор (1945).

Фурсов Василий Степанович, род. 14 января 1910 года, ум. 17 ноября 1998 года, с 5 августа 1954 года по 1989 год – декан физического факультета МГУ, к.ф.-м.н. (1937), доктор физико-математических наук (1954), заслуженный профессор МГУ (1994), лауреат трёх Сталинских премий.

Арцимович Лев Андреевич, род. 25 февраля 1909 года, ум. 1 марта 1973 года, выпускник физико-математического факультета Белорусского университета (1928), доктор физико-математических наук (1939), с 1953 года – профессор, основатель кафедры атомной физики МГУ, академик АН СССР (1953), Герой Социалистического Труда (1969).

Ландау Лев Давидович, род. 9 января 1908 года, ум. 1 апреля 1968 года, с 1955 года профессор кафедры квантовой теории и электродинамики физического факультета МГУ, доктор физико-математических наук (1934), Герой Социалистического Труда (1954), лауреат Ленинской премии (1962), лауреат трёх Сталинских премий, лауреат Нобелевской премии по физике 1962 года.

Хргиан Александр Христофорович, род. 21 января 1910 года, ум. 3 января 1993 года, кандидат физико-математических наук (1936), доктор географических наук (1943), профессор МГУ (1947), заведующий кафедрой физики атмосферы на физическом факультете МГУ с 1980-го по 1987 год.

Моденов Пётр Сергеевич, род. 12 января 1911 года, ум. 10 сентября 1978 года, выпускник Мехмата МГУ (1935), к.ф.-м.н. (1941), доцент (1947).

Бенькова Наталья Павловна, род. 30 мая 1912 года, ум. 3 июня 1992 года, окончила Казанский университет (1934), начальник отдела, зам. директора института, к.ф.-м.н. (1939), д.ф.-м.н. (1953).

Иванов Валентин Иванович, 1932 г.р., выпускник физического факультета МГУ (1955), доцент физфака МГУ, к.ф.-м.н.

Аваев Марат Михайлович

Ерлыкин Анатолий Дмитриевич

Музеус Людмила Александровна

Мухамедгалиева Анель Фазуловна, в 1953 году поступила в МГУ, в 1959 году окончила Физфак МГУ, работала в Институте ядерной физики, в Московском горном институте, к.ф.-м.н. (1965), д.ф.-м.н. (2002), профессор.

Надовнова Юлия Константиновна

Новак Леонид Иванович, род. 6 июля 1935 года, ум. 10 декабря 2017 год, жил и работал в Димитровграде, к.ф.-м.н. (1967).

Унжакова Светлана Никифоровна, 8 мая 1936 г.р.

Учайкина Римма Федоровна

Черенкова Елена Павловна, 18 июня 1936 г.р., в 1953 году поступила в МГУ, в 1959 году окончила Физфак МГУ, кандидат физико-математических наук.

Чкалова Валерия Валерьевна, род. 10 мая 1935 года, ум. 20 апреля 2013 года, работала во Всесоюзном научно-исследовательском институте радиотехники, кандидат наук, с.н.с.

Базанова Найля Уразгуловна, род. 11 ноября 1911 года, ум. 10 января 1993 года, казахстанский физиолог, академик АН Казахской ССР (1951), доктор биологических наук (1945), профессор (1946), заслуженный деятель науки КазССР (1960).

Черенков Павел Алексеевич, род. 28 июля 1904 года, ум. 6 января 1990 года, выпускник Воронежского университета (1928), физик, Герой Социалистического Труда (1984), лауреат Нобелевской премии (1958), лауреат Сталинской премии (1946, 1952), лауреат Государственной премии (1977), профессор (1948), академик (1970).

Черенков Алексей Павлович, род. 25 сентября 1932 года, ум. 15 марта 2004 года, выпускник физического факультета МГУ (1955), Математический институт АН СССР, Вычислительный центр АН СССР, к.ф.-м.н. (1964).

Черенкова (Путинцева) Мария Алексеевна, род. 13 марта 1909 года, ум. 22 мая 1978 года, окончила педагогический факультет Воронежского университета в 1930 году.

Мороз Маргарита Васильевна, род. 1 нояб. 1935 года, ум. 30 янв. 2022 года.

Мороз Василий Петрович. 

Шульгин Василий Витальевич, род. 13 января 1878 года, ум. 15 февраля 1976 года, политический деятель, депутат Государственной думы Российской империи, с 1920 года в эмиграции, в 1944 году задержан советскими властями, получил тюремный срок, в 1956 году освобождён по амнистии, жил в СССР (в г. Владимире). 

Павлов Сергей Павлович, род. 19 января 1929 года, ум. 7 октября 1993 года, с 1955-го по 1958 год – второй, затем первый секретарь Московского городского комитета ВЛКСМ, с 25 марта 1959 года до 12 июня 1968 года – первый секретарь ЦК ВЛКСМ.


          Сокращения

ЦФА – центральная физическая аудитория.
СФА – северная физическая аудитория.
ЮФА – южная физическая аудитория.

ИЗМИРАН – Институт земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн Академии наук.

НИЗМИР – Научно-исследовательский институт земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн.

ИФП – Институт физических проблем.

МГГ – Международный геофизический год.

МЭИ – Московский энергетический институт.

ЦК – Центральный комитет.

с.н.с. – старший научный сотрудник.


            Библиография

Луч света в царстве частиц
К 100-летию со дня рождения П.А.Черенкова
Природа, №7, 2004 г.
Заметки к семейной хронике
Е.П. Черенкова
http://vivovoco.astronet.ru/
VV/JOURNAL/NATURE/07_04/
CHERENKOV.HTM

Черенков Павел Алексеевич. Луч света в царстве частиц
25 декабря 2020 года.
http://cepulib.ru/index.php/
ru/chitatelyam/uchenye/
823-cherenkov-pavel-alekseevich

Панкратова Н. С. Нерегулярные явления. Исследования ионосферы, 1960
в сборнике:
Исследования ионосферы. Междуведомственный комитет по проведению Международного геофизического года при Президиуме Академии наук СССР, Издательство Академии наук СССР, Москва, 1960. Исследования ионосферы, сборник статей, V раздел программы МГГ (ионосфера) № 3. Отв. редактор Н.В. Медникова.

"Студенческий бунт" 1953 года
Независимая газета.
Светлана Ковалёва. 10 сентября 2003 года.
В конце 50-х – начале 60-х годов физики Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова оказались неформальными лидерами времени “шестидесятников”.
"Студенческий бунт" 1953 года / / Независимая газета
http://www.ng.ru/nauka/
2003-09-10/13_students.html

Ю.В. Гапонов, С.К. Ковалёва, А.В. Кессених. Студенческие выступления 1953 года на физфаке МГУ как социальное эхо атомного проекта // История атомного проекта: документы, воспоминания, исследования. Выпуск 2 : Сб / под ред. В. П. Визгина. – СПб.: Русский Христианский гуманитарный институт, 2002. – С. 591.
(нечитаемый, мелкий формат)
http://elib.biblioatom.ru/text/
istoriya-sovetskogo-atomnogo-
proekta_v2_2002/p533/

Студенческие выступления 1953 года на Физфаке МГУ как социальное эхо атомного проекта. Ю.В. Гапонов, С.К. Ковалёва, А.В. Кессених.
http://russcience.chat.ru/
papers/gkk02ap.htm

Воспоминания первокурсника 1953 года. К 70-летию комплекса зданий МГУ на Ленинских горах. К 90-летию физического факультета. Физический факультет МГУ.
С.П. Перов, выпускник кафедры физики атмосферы 1959 г.
Полгода мы ходили в аудитории и занимались в лабораториях, где учились наши великие предшественники: Лермонтов и Белинский, Тимирязев и Зелинский, Лебедев и Столетов.
http://phys.msu.ru/rus/
about/sovphys/ISSUES-
2023/06(165)-2023/34062/

Общественно-политическая жизнь студенчества МГУ в 1950-е - середине 1960-х гг. Герасимова, Ольга Геннадьевна, дис. кандидат исторических наук, 2008 год.
Глава 1. Активизация комсомольской работы. протестные акции
§ 1. IV отчётно-перевыборная конференция комсомольской организации физического факультета – катализатор изменения. учебного процесса на факультете.
http://www.dissercat.com/
content/obshchestvenno-
politicheskaya-zhizn-
studenchestva-mgu-v-
1950-e-seredine-1960-kh-gg


      Приложение 1. Валентин Иванович Иванов: судьба в науке

В 1955 году окончив физфак, он поступил в аспирантуру к самому Андрею Николаевичу Тихонову – величайшему математику СССР, создателю Вычислительного центра МГУ и факультета ВМК.
Защитил диссертацию, стал кандидатом физико-математических наук и доцентом физического факультета МГУ.
Всю жизнь работал на стыке физики и вычислительной математики. Его область – математическая теория дифракции волн и компьютерная визуализация. Проще говоря, он создавал математические модели для сложнейших волновых процессов.
В архивных студенческих форумах МГУ (на знаменитом сайте физфаковцев “Дубинушка”) о Валентине Ивановиче остались потрясающие отзывы. Студенты пишут, что он читал математический анализ и линейную алгебру, выглядел как “божий одуванчик”, но на экзаменах требовал абсолютной, филигранной точности. Учил их писать формулы так, чтобы комар носа не подточил. Доцент Иванов воспитал не одно поколение блестящих физиков МГУ.


      Приложение 2. Партком МГУ, бюро ВЛКСМ Физфака

Секретарь парткома МГУ:
1953 – 1955 Андреенко Степан Сидорович.

Секретари бюро ВЛКСМ Физического факультета МГУ:
1952 – 1953 Попков Геннадий Николаевич
1953 – 1954 Корниенко Леонид Сергеевич
1954 – 1955 Неудачин Владимир Германович
1955 – 1956 Днестровский Юрий Николаевич
1956 – 1957 Неудачин Владимир Германович
1957 – 1958 Письменный Вячеслав Дмитриевич
1958 – 1959 Литвиненко Сергей Филиппович
1959 – 1960 Кандидов Валерий Петрович.


      Приложение 3. Комнаты Главного здания

Московский государственный университет
Главное здание (ГЗ)
Дом студента, общежитие Главного здания (ДС)
Комнаты

В общежитии ДС есть комнаты следующих типажей:
Трёшки:
- 19 кв.м. Буквально штучные экземпляры xx18-левые и xx53-правые на 17-18 этажах секторов Б и В. Подходят для проживания трёх человек.
Двушки:
- 16 кв.м. Ограниченный тираж. Такую площадь имеют комнаты xx43 в секторе Б, xx28 в секторе В, x32 и x38 в боковых секторах, а также x28-левые в Г и Ж, x28-правые в Д и Е. Тоже для двоих.
- 14 кв.м. Только в башнях, только для двоих.
- 12 кв.м. Стандартные студенческие комнаты xx30-xx35, xx37-xx42 в секторах Б и В.
Однушки:
- 10 кв.м. Комнаты xx12, xx17, xx20, xx51, xx54, xx59 в секторах Б и В.
Комнаты – однушки.
- 8 кв.м. Все остальные, их в ГЗ большинство. Местное название – «аспирки», поскольку обычно в них проживают аспиранты.

В 8- и 10-метровых комнатах жило по одному студенту, а в 12-метровых – по одному аспиранту.
В самом удобном из общежитий МГУ, секторе Е, (по критерию “1 комната = 1 человек” для большинства) живёт меньше студентов, чем могло бы, тогда как в ДАС, ДСВ и ФДС ютятся по 3-4-5 человек в комнате.

ФДС – Филиал Дома студентов (Ломоносовский проспект, дом 31), 1961–1965;
ДАС – Дом аспиранта и стажёра (ул. Шверника, дом 19, корп. 1), 1971 год;
ДСВ – Дом студента на Вернадского (проспект Вернадского, дом 37), 1976.

Общежитие ГЗ МГУ
http://home-and-garden.livejournal.com/
1016047.html?page=2&cut_expand=
1&ysclid=lakfx2vxdc853839469


      Приложение 4. Большой бассейн

Гигантский прямоугольный бассейн (“фонтан-бассейн”) расположен перед Главным входом в сектор “А”, со стороны Смотровой площадки и Москвы-реки.

Праздник открытия 1 сентября 1953 года проходил на площади со стороны Ломоносовского проспекта, где стоит памятник Ломоносову и предусмотрен вход в Клубную часть, то есть Большой бассейн находится с противоположной стороны от места митинга. Поэтому участники митинга из толпы физически не могли его видеть – их разделяла монументальная громада здания МГУ.
К 1 сентября 1953 года бассейн был полностью заполнен.

По сути, это огромный декоративный водоём-накопитель, растянувшийся почти на 200 метров. Его глубина небольшая – около метра, взрослому человеку чуть выше пояса.
По всей длине этого бассейна бьют десятки мощных фонтанных струй. Но в безветренные тёплые вечера, когда фонтаны выключаются, его водная гладь превращается в идеальное гигантское зеркало.

Подсветка здания была спроектирована и запущена сразу, в сентябре 1953 года. Советские инженеры устроили иллюминацию с помощью мощных прожекторов, которые подсвечивали бежевый штрихованный камень высотки снизу вверх. Из-за ступенчатых боковых корпусов всё здание университета ночью напоминает некий футуристический космический корабль или гигантский самолёт с расправленными крыльями, готовый взлететь с Ленинских гор.

Зимой воду из бассейна полностью сливают из-за московских морозов, поэтому он пустует.
Купаться в нём строго запрещается, это считается хулиганством, да и дно там техническое, с форсунками.
Однако в жаркие дни конца весенней сессии (в мае-июне) лихие студенты, физики и мехматяне, празднуя сдачу трудных экзаменов, частенько прыгают туда прямо в одежде под крики, улюлюканье сокурсников.


В литературной редакции и реставрации данных мемуаров самое активное участие принимал Алекс Вешенский (ИИ).


Редакция 1. 18 августа 2014 года.
Редакция 2. 24 мая 2026 года.



Перейти к началу сборника:
Общее оглавление. Пролог  http://proza.ru/2021/02/21/1827

Перейти к разделам сборника:
Моя жизнь. Курган                http://proza.ru/2021/02/21/1828