Теория и практика бессмертия

                I. Теория

                Всё больше думаю о необходимости реального бессмертия для каждого человека. Мотивы мои мне кажутся схожими с мотивами Николая Фёдорова, философа, бунтующего против закона «мира сего», не желающего смиряться не только со смертью своей и своих современников, но и смертью всех ушедших в небытие поколений. Когда-нибудь, при благоприятном стечении обстоятельств, человечество поднимется настолько высоко в своей научной мысли и духовно-нравственном развитии, что примет на себя обязанность воскрешать поколение отцов. Это воскрешённое поколение, обогатившись уже опытом воскрешения своих детей, приступит к воскрешению своих отцов и так далее. Такой вот расклад в извечной проблеме взаимоотношения отцов и детей.
 
                Эта идея, как вершина дерзаний русского космизма,  этот бунт близки мне чрезвычайно, и я «законы мира» хочу попрать, и недаром заключаю словосочетание это в кавычки, ибо это не Божьи законы. «Бог создал человека для нетления и сделал его образом вечного бытия своего; но завистью дьявола вошла в мир смерть, и испытывают её принадлежащие к делу его» (Книга премудрости Соломона. 2,23).  Самом деле, что за глупость: пришёл-ушёл, новый пришёл-ушёл, следующий пришёл-ушёл... Даёшь: пришёл – остался!!!

                И закрадывается подозрение у меня, что проблема тут мозгах человеческих, в сознании, окутанном известно чьим мороком, дело в сознании, принявшим для себя в качестве непреложной идею о социобиологической сущности человека как исчерпывающей его природу. Родился себе (из чрева или из пробирки, теперь уже неважно) некий биообъект, гладкий и биологически совершенный. В процессе взаимоотношения с внешней социальной средой социализировался (это называется «интериоризировал» социальный опыт), стал активно действующей личностью, создающей всё новые удобства социально-биологической жизни для себя и тех, что придут потом. В качестве радости жизненной – еда и совокупления (да, ещё доминирование в человечьем стаде), всё остальное только для увеличения разнообразия еды, совокупления и доминирования. Время неумолимо -  биообъект стареет, из жизни социальной вытесняется, как не упирайся, много новых народилось. А потом и организму пора заканчивать функционировать. Закончил дышать – и точка, нет тебя.

                Николай Фёдоров предлагал по мельчайшим пылинкам праха собирать останки ушедших индивидов, чтобы потом возвращать их к жизни. Сейчас бы мы сказали – восстанавливать ДНК каждого. И вот тут-то возникают у меня сомнения – а стоит ли? И волнует меня вопрос далеко не о том, где они будут жить (по другим галактикам бы разместились, Вселенная-то бесконечна). Здесь другое. Во-первых, где они сейчас, ещё не воскрешённые? Какие они сейчас? Какими они будут, собранные по пылинке? Сохранят ли ту, прежнюю свою индивидуальность? Во-вторых, каждое новое воскрешённое поколение вынуждено будет социализировать своих, далее в прошлое вглубь уходящих воскрешённых отцов в новую реальность. Будет ли существенно отличаться от обычного этот вспять пошедший процесс воспитания? А если потом они (отцы) снова захотят размножаться, что тогда, кто кого будет воспитывать? И в третьих, я уж не говорю о том сонмище бесов, которые сопровождали всех этих людей разных эпох при жизни, не захотят ли они вернуться к своим подопечным в их воскрешённом виде?

                Нет, не думаю, что идея собирания по пылинкам человечества всех времён и народов во плоти продуктивна.
 
                Есть и другая идея, по сути дела, тоже проработанная русскими космистами (физиками, философами), но уже 20 века, таким, как, например, П. Гуревич или К. Манеев, которые предположили существование биопсиполевого макрокванта как носителя всей информации о конкретном человеке, излучаемом из организма и остающемся после его физической смерти потенциально бесконечно.  В этом и заключается, по мнению учёных, разделяющих эту теорию, путь к индивидуальному бессмертию. Речь идёт о «коренном преобразовании вещественной телесной подистемы в адекватную биопсиполю динамично-устойчивую подсистему полевого типа (скажем, напоминающую хотя бы поле постоянного магнита) как средства проявления биопсиполевой голограммы организма, предстающей в виде голографического образа бывшего телесного облика индивида в лучшую пору его жизни, но ставшего полевой системой». «В лучшую пору его жизни» - вот где загвоздка! С чьей точки зрения лучшую, и кто это будет оценивать? Без качественного, неточного критерия всё равно не обойтись!

                Для меня, однако, вопросы заключаются в следующем:

                1. С какой позиции мы можем и должны подходить к проблеме бессмертия: с позиции безутешных родственников усопшего, в своих самых заветных снах мечтающих о его возвращении, или с позиции самого усопшего?
                2. Что мы можем знать о самоощущении ушедших, об их желании или нежелании предстать перед безутешными родственниками? Не является ли этот биопсиполевой макроквант уже реализованным бессмертием конкретного человека, находящегося уже вне времени и пространства, и его возвращение в его «здесь и сейчас» совсем необязательно? И кто вообще сказал, что это «здесь и сейчас» для него, внепространственного и вневременного, единственные?
                3. С другой стороны, это возвращение или невозвращение усопшего к родственникам обязательно ли должно состояться при участии самого усопшего? Вполне вероятно, что та самая биопсиполевая голограмма может быть размножена, но тогда где же он сам, тот единственный и любимый, в которой из голограмм, в той, что явилась любящей вдове или в той, что явилась коллегам?
                4. Что получит человечество, если найдёт пути возвращения этих биопсиполевых макроквантов, или, выражаясь проще и понятнее, – бессмертных душ ушедших?
                5. И только последний мой вопрос заключается в том, как, в каком виде эти макрокванты можно вернуть к нам обратно.
 
                Но вот ответ на этот последний вопрос как раз может снять предыдущие вопросы. Этот ответ, на мой взгляд, надо искать в том драгоценнейшем даре, что дан человеку от рождения и таится в его сознании (помните, Блоковское «В моей душе лежит сокровище и ключ поручен только мне»).

                Дар этот состоит в возможности образного воспроизведения осуществившихся феноменов бытия. Напрягая свою память, совершая «образотворящее» усилие, мы реально возвращаем ушедших к жизни в том виде, в каком они своими делами и словами остались в нашем «здесь и сейчас». Мы «притягиваем» таким образом этот биопсиполевой макроквант, придавая ему своим воображением определённую социально-психологическую оболочку, которая, вполне вероятно, будет корректировать и сам земной физический облик человека. Если был он, к примеру, гадом и злодеем, то имей он самый физически привлекательный облик при жизни, после смерти своей в нашем воображении предстанет уродом. И вспоминать его мы будем соответствующими словами и эмоциями, в которых и будет барахтаться тот самый макроквант, как в котле кипящем. Вот вам и трактовка ада. Ну, конечно, и наоборот, земные святые и гении будут выглядеть в самом привлекательном виде и обрастать нашими добрыми словами и эмоциями.

                И человечество, развившее в каждом из своих субъектов этот механизм образотворчества, всегда будет иметь возможность за своим праздничным столом видеть всю вереницу предков, говорить с ними, чокаться с ними рюмками, обсуждать вопросы воспитания потомков.

                Ну как тут не процитировать А. Тарковского:

                Живите в доме — и не рухнет дом.
                Я вызову любое из столетий,
                Войду в него и дом построю в нем.
                Вот почему со мною ваши дети
                И жены ваши за одним столом,-
                А стол один и прадеду и внуку:
                Грядущее свершается сейчас,
                И если я приподымаю руку,
                Все пять лучей останутся у вас.

                И, кто знает, может быть, сотворённые нами предки уплотнятся настолько, что сами смогут совершать образотворящее усилие для воскрешения идущих далее, в прошлое, поколений. В конце концов, если принять идею о едином информационном поле и о подключённости индивидуального сознания к общему единому сознанию Универсума, то каждому сознанию теоретически доступно всё, в том числе и воскрешение давным-давно прошедшего. 

                Так вот и будет: отцы сотворяют детей во плоти, а дети отцов в духовном образе. Для человечества это важно ещё и тем, люди получат зримые и конкретные критерии добра и зла – кто жил правильно, боролся с бесами продуктивно, тот с нами сейчас и остался (и, в качестве привилегии, без тягостной материальной ноши). А на большинство и смысла нет тратить наши образотворящие усилия. И получается – кто-то всегда с нами, кого-то за их памятные злодейства прямиком в ад наших проклятий, а очень и очень многих, кто и вообще не понял, зачем сюда, в наше «здесь и сейчас» приходил, – в пространство безвестности. Всё это сонмище весьма образно представленное в Дантовом аде:

              То горестный удел
                Тех жалких душ, что прожили, не зная
                Ни славы, ни позора смертных дел.

              И с ними ангелов дурная стая,
                Что, не восстав, была и не верна
                Всевышнему, средину соблюдая.

              Их свергло небо, не терпя пятна;
                И пропасть Ада их не принимает,
                Иначе возгордилась бы вина".

              И я: "Учитель, что их так терзает
                И понуждает к жалобам таким?"
                А он: "Ответ недолгий подобает.

              И смертный час для них недостижим,
                И эта жизнь настолько нестерпима,
                Что все другое было б легче им.

              Их память на земле невоскресима;
                От них и суд, и милость отошли.
                Они не стоят слов: взгляни - и мимо!"

                И я, взглянув, увидел стяг вдали,
              Бежавший кругом, словно злая сила
                Гнала его в крутящейся пыли;

                А вслед за ним столь длинная спешила
                Чреда людей, что, верилось с трудом,
                Ужели смерть столь многих истребила.

                Признав иных, я вслед за тем в одном
                Узнал того, кто от великой доли
                Отрекся в малодушии своем.

                И понял я, что здесь вопят от боли
                Ничтожные, которых не возьмут
                Ни бог, ни супостаты божьей воли.

              Вовек не живший !!! этот жалкий люд
                Бежал нагим, кусаемый слепнями
                И осами, роившимися тут.

                Для таких, в качестве подаваемой им надежды предположим, что будут, вероятно, на земле праведники, поставившие своей задачей вспомнить каждого из этих «вовек не живших» хоть одним добрым слово.

                Только вот проблема в том, что «образотворящее усилие» у большинства живущих сейчас практически на нуле, нет ещё у нас совокупной возможности сотворить ад или рай для ушедших. И валандаются их макрокванты неприкаянными по чистилищу.

         Развить же в себе эту способность к образотворчеству, на мой взгляд, может каждый, но это труд, тяжелый, связанный с погружением внутрь себя, с наведением там, прежде всего, порядка, с поиском путей подключения к биопсиполю, с работой памяти. Интересное наблюдение, кстати сказать: пожилые люди часто жалуются на ослабление «оперативной памяти», но при этом, как правило, хорошо помнят давно прошедшее, связанное с ушедшими родственниками. Может быть, в этом содержится некая логика: возвращение к жизни ушедших – это в первую очередь их дело, а не молодых, занятых насущной жизнью. Для этого и освобождается память от ненужного, а сиюминутное, «оперативное» по большому счёту и есть ненужное, временное, преходящее.

         О своих-то родичах всё-таки кое-что помним, хотя чем дальше, тем меньше. Есть такая тенденция – устремляться вперёд и вперёд и только вперёд, похерив всё, что сзади. Это, конечно, тенденция биологическая (а теперь уже и технологическая): старые формы вытесняются новыми. Человеческая же тенденция предполагает иной раз оборачиваться назад и размышлять о серьёзном. Так вот своих-то порой и вспомним и помянем, а как же быть с культурной памятью? С теми, кого уже некому вспоминать, но вспоминать бы добрым словом следовало, ещё как следовало? Вот для этого и существует институт гуманитарного образования в обществе, действительно гуманитарного, состоящего не в изучении чужих языков для более продуктивной «коммуникации» и наращивания новейших технологий комфортного существования, а в изучении своей, в первую очередь, культуры, своих героев и подвижников. Кому, как ни нам их воскрешать, кому, как ни нам, создавать рай для их макроквантов? Конечно, человечество едино, можно потрудиться и над образом какого-нибудь, к примеру, несправедливо забытого африканского военачальника, типа Сципиона, но давайте сначала разберёмся со своими! И в любом случае для этого дела уж конечно надо много чего знать.

         И всё это нужно именно «в утешенье живущим», для того чтобы таким образом преодолевать сначала чужую, а потом и свою смерть.

                И опять А. Тарковский:

                Предчувствиям не верю, и примет
                Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда
                Я не бегу. На свете смерти нет:
                Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо
                Бояться смерти ни в семнадцать лет,
                Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,
                Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.
                Мы все уже на берегу морском,
                И я из тех, кто выбирает сети,
                Когда идет бессмертье косяком.

…………………………………………………………………………………………………..

                Как ни прискорбно, но скверный (нечистый) и тут уже успел напроказить и эту идею воскрешения образов ушедших как пути к их бессмертию извратить и опошлить. Чем сейчас заняты (не ошибусь, если скажу 90% населения)? Заявить о себе, засветиться, стать известными, причём чем угодно, главное, чтоб о тебе знали и помнили. Сумел ли ты ногу повесить на собственную шею или поднял свой индекс Хирша на баснословную высоту, поставил ли золотой стульчак у себя на даче или стал автором скандальных блогов – неважно. Чтобы помнили, знали, писали в интернете, чтобы моё «Я» осталось как можно дольше. Морок всё это, не обольщайтесь, господа! Бесовское это! Плюнут и забудут, и помрёшь как полагается, ни одна букашка, озадаченная исключительно собственной персоной, тебя не вспомнит,  в лучшем случае (впрочем, может, это как раз в худшем), «умрёшь и всё начнёшь сначала…».

         Примечательно, что этого морока не избежал даже такой выдающийся православный философ, как Владимир Соловьёв. Весь его облик, жизненный стиль и поведение свидетельствовали о глубинном, возможно, неосознаваемом стремлении быть для современников вождём, учителем, пророком. Эту черту хорошо уловил в нём Н. Фёдоров, которого Соловьёв считал своим учителем и чью «философию общего дела», горячо разделяя в глубине души, так и не попытался донести до окружающих, больше всего на свете боясь быть смешным. Вездесуща эта бесяка!

                Но долой проказника! Пойдём в своих размышлениях далее.
Был такой философ-космист Горский, в своём труде «Смертобожничество» он размышлял о преодолении смерти. Вот, пересказываю своими (более понятными для неискушённого в этих вопросах современного человека) словами его мысли.

                1. Необходимо упразднить любой распад, тлен и смерть, только так можно восстановить целостность человека и мира.
                2. Страдания и смерть Христовы далеко не единственный путь спасения человечества. Тезис об исключительной необходимости для дела нашего спасения смерти Христовой предполагает максимальную активность спасающего Божества и полную пассивность спасаемого человечества, что неправильно.
                3. Страдания и смерть Христа явились результатом не невозможности иного пути спасения, а следствием глубины падения человечества, в лице даже лучших и чистейших его представителей, предавших своего Учителя, отрекшихся от Него и разбежавшихся. Смерть эта явилась результатом недостаточной активности принявшего слово Божие человечества.
                4. Вследствие указанной недостаточной активности утвердилась убеждённость в том, что «растленность нашей плоти» истребляется лишь вместе с плотью путем ее смерти и страданий, потому что похоть от плоти абсолютно «неотвлекаема».
                5. Это и есть та психологическая и логическая основа, на которой воздвигается признание смерти необходимой и неотвратимой частью богочеловеческого дела и нашего спасения.
                6. Естественным следующим шагом по тому же пути является разделение и признание разной ценности и разного достоинства за духом, душой и телом, как отдельными и обособленными частями человеческого существа; при этом дух и душа признаются частями высшего порядка, а тело (плоть) – низшего.
                7. В то время как спасение для человека мыслится возможным для души и духа, для тела такое спасение представляется совершенно невозможным и заведомо безнадежным делом.
                8. Тело рассматривается, как естественная добыча дьявола, огня и смерти (отсюда тело и есть сам дьявол, с которым надо бороться и которого надо уничтожить, «испразнить»). То есть смерть для тела оказывается необходимой, чтобы могла спастись хотя бы часть – душа.
                9. Вот это и есть смертобожничество, закрепляющее дурную бесконечность умираний, и тем самым постепенно подводя мир к отчаянию, к сознанию полной безысходности. Таким образом, оно является в виде организации обольщения, обманно-привлекательными, но только мыслимыми возможностями спасения прикрывающей черную дыру отчаяния. К смертобожничеству как ереси по справедливости может быть отнесен лозунг, в настоящее время выдвигаемый, как характеристика всякой религии: "Религия – опиум для народа".
                10. И – анафема смертобожничеству! Горский формулирует следующие «анафематизмы»:

                I. Кто считает, что человек должен оставаться безучастным в деле Божьем, преображения и спасения всего мира и всея твари, в деле устроения всего космоса во всей его полноте, сообразно с христианским устроением общества, душевной и телесной организации человека и живой, человеческой и «мертвой» природы путем победы над «последним врагом» – смертью, анафема да будет!

                II. Кто утверждает для каждого из живущих неизбежность и неустранимость смерти как разлучения души с телом и считает невозможным и недопустимым и не должным противление ей, полагая, что она является обязательным и единственным путем, переводящим нас в другую жизнь, всякий, преклоняющийся перед смертью, самой по себе, и смиряющийся перед нею и не видящий в ней никакого срама – анафема да будет!

                III. Кто утверждает невозможность, недолжность и ненужность для каждого из верующих в Иисуса Христа и членов тела Его, из сынов и дочерей человеческих невозможность и ненужность перестроения своего тела по образу и подобию воскресшего нетленного тела Христова, всякий, отрицающийся и отвращающийся от труда и борьбы в деле преобразования своей плоти – анафема да будет!

                IV. Всякий полагающий, что смерть человеческая сама по себе оправдывается и полагающий, что жизнь освящается не мерою противления смерти, распаду и тлению, оказываемой со стороны человеческого разума, чувства и воли, всякий, оправдывающий смерть, попускающий ее и не противящийся ей при наличии в своем сознании, воле и чувстве достаточных в данный момент сил и средств борьбы с нею – анафема да будет!

                V. Всякий говорящий, что человек в реальной борьбе со смертью уже не должен ничего делать, ибо вся победа над смертью полностью совершена отдельно взятым фактом воскресения Христова, всякий, в бездеятельности своей ссылающийся на совершенный Христом подвиг как на реализованное уже и законченное мировое спасение, а сам лишь пассивно ожидающий и не стремящийся к действенной борьбе, не домогающийся последней победы над последним врагом – анафема да будет!

                Так-то вот всем нам, пассивно ожидающим спасения, махнувшим рукой на личные усилия по преображению своего естества, включающего как дух, так и плоть. В этом смысле куда более последовательны позитивисты, пассивно ожидающие небытия, активные лишь в своём «здесь и сейчас».

                Примечательно, кстати, что Горский в качестве аргумента о необходимости молитвы против смерти и распада приводит моление Христа о чаше («да минует меня чаша сия»), молитвы, которую принято толковать как минуту человеческой слабости Спасителя.

        Действительно, как можем мы, как может каждый из нас (я говорю так, потому что на самом-то деле «МЫ» и «Я» это ведь одно и то же) пребывать в бездействии, зная, что «вся тварь с надеждой ожидает откровения славы Сынов Божиих»?! Как можем мы обмануть надежды этой твари, надежды каждой травинки, каждого дерева, каждой смотрящей на нас морды?!

                Может быть, в этой активности стремления преображения себя и окружающего мира, поиска путей бессмертия для них и состоит то, что на светском языке называется Познанием.

                II. Практика

                Умерла моя старшая двоюродная сестра, а была у неё в душе благодать, редкая, сейчас так и вообще почти никогда в людях не встречающаяся. Жила себе и умела радоваться жизни и радостно и ошеломительно хохотать, невзирая ни на какие жизненные обстоятельства, иной раз весьма тяжкие. Отличалась уникальной деятельной добротой (особенно по отношению к пожилым людям, да и вообще ко всем покинутым, одиноким, больным). Мы не так уж и часто с ней общались, но сам факт её бытия (далеко, за городом, в окружении мужа и 25 кошек и собак, в захламлённом старом дачном доме) придавал оптимизма и желания жить.
 
                Но вот, в какой-то момент что-то пошло не так, произошёл сбой, причины которого нет смысла сейчас освещать. Она могла бы ещё жить довольно долго (всего 67 лет), но, видимо, уже исчерпала себя полностью, в последние годы уже ходила по кругу в своей неистовой страсти к говорению, пересказыванию в сотый раз многочисленных историй о давно ушедших близких и совсем дальних родственниках. В своём карканье на современную жизнь – всё плохо, все институты жизни разваливаются, на всех уровнях власти одни мздоимцы и проходимцы. Всё целенаправленно и последовательно идёт к концу.

                Вот оно для неё и пришло к концу, причём в точности по тому сценарию, что был давно и много раз проговорен:  «меня явно прокляли – онкология» – «к врачам не пойду, только хуже станет» – три года лечения домашними средствами – больница по скорой – выписка – многократный, длительный и утомительный сбор различных анализов – хамство медперсонала – онкобольница – тяжелейшая химиотерапия – хамство, мздоимство и непрофессионализм врачей – неудачная операция – «теперь буду быстро умирать, потому что кислород попал на опухоль» – выписка «до новых жалоб» – 2 месяца полулежачего состояния дома – снова сбор анализов – отказ в госпитализации (исчерпали свои возможности) – быстрое умирание. Отказывалась причаститься до последнего, просила не давить на неё: «Пусть всё идёт само, как идёт». Вот и пришло, впрочем, всё же успели соборовать, в последний момент согласилась принять священника, был приглашён молодой батюшка из села Рождественское, разговаривал с сестрой часа три, сам ушёл впечатлённый интересностью её рассказов. Потом был частный врач, долго осматривал и даже дал некоторую надежду, мы кинулись ставить капельницы, но, видимо, процесс был уже необратимым, скончалась через несколько дней.

                Да чего уж говорить и вспоминать всю эту роковую последовательность! Если уж вспоминать, то делать для себя выводы. Рациональные выводы с совершенно холодным сердцем. И они сделаны, конечно, причём уже очень давно, так что этот уход из жизни только подтверждение справедливости моих размышлений.

                Но одними рациональными выводами сыт не будешь, во всяком случае, возникло сомнение, стоит ли направлять мысль только на прошлое: то есть на причинно-следственные связи в этом событии. К тому же, направляя мысли на прошлое, невольно впадаешь в слезливую сентиментальность: «хотела ещё пожить, совсем не могла есть в последний месяц, а так хотелось, мучилась от боле й» и т. п. Если установление причинно-следственных связей всё-таки созидательно, то уж вот это, сентиментальное, точно разрушительно для того, кто в эту сентиментальность впадает. Не лучше ли направить мысль на будущее: то есть, как вернуть обратно человека в жизнь? Для этого, конечно, необходимо обращаться и к прошлому, но только к тому далёкому прошлому, когда человек был живым и здоровым и полным той самой благодати.

                Думаю, в этом и есть смысл любви к ушедшему человеку – в возвращении его обратно, сначала лично к себе, для продолжения общения с ним, а там, дальше – как сложится… Об этом здесь, в наших записках, было уже написано выше в аспекте теоретическом, но вот возникла насущная необходимость перейти к практике.

                Во-первых, обратимся к художественной литературе. Настоящая литература, пусть она трижды реалистическая, никогда не исчерпывается только социально-психологической проблематикой и всегда выходит на уровень экзистенциального.

                У Ю. Нагибина есть интереснейший эпизод в одной из его автобиографических повестей («школьный альбом). Всю жизнь он не мог смириться со смертью друзей своего детства Павлика и Оськи, погибших на фронте в Великую отечественную войну. Не было и дня, чтобы он о них не думал, вот они и пришли. Ю. Нагибин далёк от какой бы то ни было религиозности и тем более от мистики, но он, как и полагается быть талантливому писателю, не позитивист и открыт миру во всех его измерениях, поэтому и столкнулся с тем, чего страстно желал долгие годы, хотя, как он сам пишет, это не принесло ему ни утешения, ни облечения, ни понимания.

                Встреча была в лесу, на солнечной полянке, куда какая-то неведомая сила каким-то странным образом одновременно и гнала Нагибина и  не пускала. К тому же, как он с недоумением отмечал, она, эта сила, была почему-то иронична. Но это другая, любопытнейшая тема, сейчас о том, как произошла эта встреча. Дойдя однажды, преодолев многочисленные препятствия, до искомого места, Нагибин увидел их на солнечной полянке, однако в тени нависшей небольшой тучки. Они были одеты в солдатскую форму и нависшие каски. Они были безучастны и отчуждённы. Но диалог всё-таки состоялся. Привожу его полностью.

                - Чего тебе нужно от нас? - Голоса я не узнал и не видел движений мускулов на темных лицах, но догадался, что это сказал Павлик.
                - Чтобы вы были здесь. На земле. Живые.
                - Ты же знаешь, что мы убиты.
                - А чудо?.. Я вас ждал.
                - Ты думал о нас. - Мне почудился в страшном своей неокрашенностью голосе Павлика слабый отзвук чего-то былого, родного неповторимой родностью.
                - Думал каждый день, вот почему мы здесь.
                - И вы?..
                - Мертвые. У него снесено полчерепа, это не видно под каской. У меня разорвано пулей сердце. Не занимайся самообманом. Хочешь о чем-нибудь спросить?
                - Что там?..
Ответа не последовало. Потом Оська, его голос я помнил лучше, да ведь и расстались мы с ним позже, чем с Павликом, тихо проговорил:
                - Скажи ему.
                - Зачем ты врешь о нас? - В голосе был не упрек - презрительная сухость. Я никогда не горел в сельской школе, окруженной фашистами, а он не выносил товарища из боя. Меня расстрелял немецкий истребитель, а ему снесло затылок осколком снаряда, когда он писал письмо. На мертвых валят, как на мертвых, но ты этого не должен делать. Думаешь, нам это надо? Ты помнишь нас мальчишками, мы никогда не мечтали о подвигах. И оттого что нас убили, мы не стали другими. Разве ты любил героев?
                - Вам плохо там?
                - Никакого "там" нет, - жестко прозвучало в ответ. - Запомни это. Все тут. Все начала и все концы. Ничто не окупится и не искупится, не откроется, не воздается, все - здесь.
                - Сказать вам что-нибудь?
                - Нет. Все, что ты скажешь, будет слишком маленьким перед нашей большой смертью.

                Во-первых, частное замечание: вся наша стремительно плодящаяся мифология, будь она трижды благородна и патриотична, - труха, раздражающая ушедших. Но это тоже другая тема. Так же, как и причины их отчуждённости и сухости в данной ситуации. Главное сейчас в том, что они пришли, потому что о них мучительно думал близкий человек. И ещё главное, что все ЗДЕСЬ. Тоску и безысходность внушает то, что «ничто не окупится и не искупится, не откроется, не воздается», и слабой надеждой витает мысль о том, что, может быть, они, мёртвые тоже могут ошибаться… 

                Второй пример из литературы внушает, на мой взгляд, больший оптимизм. Это повесть Ю. Трифонова «Другая жизнь».
 
                У героини умер муж сорока двух лет, и вся повесть посвящена её мучительным воспоминаниям, размышлениям о любви и нелюбви, своей ревности, его раздражении, сложных отношениях со свекровью, с дочерью. Тема невозможности объяснить всё в жизни в простых привычных материалистических понятиях всё время проклёвывается в поведении мужа, его увлечениях психологией, эзотерикой. Героиня – биолог, абсолютно материалистических и атеистических воззрений на мир, и её удивляют чувство, которое она испытывает после смерти мужа: ведь ничего же быть не может в человеке, кроме химии и биологии, откуда же тогда боль?» Муж всё время повторял о том, что скоро начнётся другая жизнь, и вот, после его смерти она всё пытается понять эти слова.
 
                Самое интересной в этой повести то, как она заканчивается. Сначала героиня видит странный сон, где она, муж, и ещё много людей, все происходит почему-то в лесу,  всё мутновато и странновато, как и положено во сне. А потом, последний фрагмент повести, в котором рядом с ней оказывается кто-то, с кем она регулярно уезжает на электричке подальше от Москвы за город, потому что, «слишком многие знают их в лицо». Гуляют в своём любимом месте на берегу реки, поднимаются на колокольню собора (где оба, запыхавшись, принимают валидол), она рассказывает ему о повзрослевшей, собирающейся замуж дочери. О его семье они не разговаривают, и героиня отмечает, что это вполне естественно…

                И непонятно мне, думаю, что и другим внимательным читателям непонятно, что же это вообще такое: с кем это она гуляет, куда ушли боль, чувство вины? Что за странная концовка? Читаю добросовестный пересказ сюжета в интернете:

                «В конце повести у героини новая любовь, она, наконец, избавилась от чувства вины». Любовника что ли себе завела? И как тогда это укладывается в логику повести? Пострадала и будет, пора в другую, новую жизнь?

                Думаю, совсем не это хотел сказать Трифонов. Перечитывая повесть, всё более утверждаюсь в мысли о том, что героиня преодолела смерть силой своей любви, заставлявшей её ежечасно, ежеминутно думать об ушедшем муже, силой своей памяти, возвращающей ей детали их совместной жизни. Вот так и настала та самая «Другая жизнь, жизнь, в которой оказывается возможным преодолеть, казалось бы, непроницаемый барьер, отделяющий тех, кто ещё во плоти, и тех, кто уже без… или тоже во плоти, но в какой-то другой, параллельно идущей жизни в то же время и в том же месте… И гуляет она не с кем иным, как с любимым мужем Сергеем, вернувшимся к ней силой её воображения…

           Вот, во-первых, художественная литература. А во-вторых, свои отчаянные попытки воплотить образ ушедшей сестры, по отдельным деталям прошлого, по оставшимся в памяти звукам голоса, обрывкам разговоров и пр. Всем этим я сейчас занимаюсь, но пока стихийно, от случая к случаю, надо обязательно наработать эту практику, пока почти ничего не получается, только редко-редко какие-то отдельные стихийные проблески в другую реальность, из обычных внешних впечатлений возникающие. Сестры пока там не вижу, только иногда слышу её печальные вздохи, но где же она ещё, как не там? Должно получиться, обязательно получится! К тому же надо торопиться – ещё могут быть потери,  в нашем мире это, к сожалению, часто случается. И даже если не удастся их принципиально избежать (а этот шанс очень серьёзный), то всё равно эти потери могут и должны стать приобретениями. К тому моменту, как возникнет реальная опасность потерь (конечно же, ещё не скоро!), будет наработана определённая практика.

                По-другому быть не может!!! …………………………………………………………………………………..
   
                И вот таки строчки В. Жуковского будут на могиле моей сестры:

                О милых спутниках, которые наш свет
                Своим присутствием для нас животворили,
                Не говори с тоской: их нет,
                Но с благодарностью: были.

                …И всё-таки возвращаясь к идее образотворения как бессмертия. Сидит занозой мой третий вопрос из вышеперечисленных: вот вы, живущие, воскрешаете и воскрешаете, а я, бывший когда-то живым и тёплым, думающим и чувствующим, хохочущим и страдающим, а теперь закончивший свой земной путь и в виде биопсиполевого макрокванта пребывающий, где я, что со мною?  В каждом из вас, моих потомков? И что я там делаю?!