Стокгольмский синдром в центре Одессы Глава 48

48. Искусство потребовало жертв



Дом новоиспеченного обладателя «Москвича» располагался на улице Костанди, в районе мужского монастыря 16 станции Большого Фонтана. За металлическим забором укрывался уютный дворик с плотно завитой плющом беседкой, одноэтажным домом под рифлёной крышей и высокой добротной верандой. Борис с грохотом отворил калитку, распоряжаясь на ходу:

- А ну, хозяйки, встречайте гостей!

Первой на наше появление откликнулась гигантских размеров чёрно-рыжая овчарка, рвавшая изо всех сил цепь, обнажая в диком до хрипоты лае алую недружелюбную пасть. Грубо прикрикнув, Борис осадил пса, заставив того поджать хвост и покорно заткнуться.

Тут же на крыльце появились две слегка растрепанные женщины в цветастых байковых халатах. Хозяин не счел нужным представить гостей. Окинув нас молчаливым взглядом, они принялись за дело. Складывалось впечатление, что дамы лишь ожидали сигнала к сервировке стола. И вот теперь, уточнив количественный и качественный состав незваной компании, механизм запустился на полную. Несуетливыми, выверенными движениями, стол методично насыщался яствами, состоявшими из рыбно-мясных деликатесов.

Пока жена с тещей хлопотали по хозяйству, Борис проводил экскурс в личное подворье:
- Мы здесь всё диким виноградом нарочно заплетаем. На следующий год хочу дочери дом на месте той сараюшки ставить. Приходится маскироваться. Власти запрещают возведение жилья. Только некапитальные хозпостройки.

Нас удивило подобное откровение, как, собственно, и позиция государства по данному вопросу. Отчего, казалось бы, не разрешить гражданам улучшать жилищные условия за свой счет еще и на отведенной им территории. Правда, Борис тут же пояснил, что делается это исключительно уравнивая нас в возможностях, пресекая всякое выпячивание. Правительство со свойственной близорукостью предпочитало навязывать равенство, стараясь не замечать расслоений в обществе. Мои родители, всю жизнь вкалывавшие в совхозе, и молодой, но ушлый Славентий жили, мягко говоря, по-разному.

«Хотя бедных на нашей улице не водится, - тут же подтвердил мои умозаключения Борис, -  Кругом народ сармачный, завистливый! «Накапают» куда следует, и глазом не моргнут. Там, за забором -телефонный начальник, в переулке - директор обойной фабрики, а напротив - пенсионер-мичуринец. Весь участок под полиэтиленом. Жена и дочь с цветочных рынков не вылезают. 8 Марта считает лучшим днем в году. Сокрушается, что взятие Бастилии не принято отмечать на широкую ногу» - щедро жестикулируя, хозяин без утайки делился тонкостями местного жизнеустройства.

Накрыв на стол, женщины мигом испарились. Апофеозом хлебосольства к обильному слюновыделению проголодавшихся гостей стал огромный керамический глечек смачно парящего отварного картофеля, щедро сдобренного свежим укропом. Положа руку на сердце, после прогулки по продуваемому степными ветрами рынку хотелось не столько есть, сколько жрать.

- Прошу. У нас попросту, без затей, - приобняв за плечи Соломоныча, Борис усадил его во главу стола. Не суетясь, мы разместились на длинной, застеленной покрывалом лавке.

Нам с Оксаной было предложено домашнее вино из кувшина. Мужчины, обремененные жизненной опытностью, угощались тёщиным самогоном. Глядя, как накинулись на еду мои соратники, я слегка ужаснулся. Меня все же угнетала некая неловкость. Вкушать щедрые угощения из рук обманываемого тобой человека было выше моих юношеских сил. Клянусь, шестикопеечный рогалик в данной ситуации был бы куда предпочтительней ранящих взор деликатесов.

Вот только Славентий строго-настрого предупредил: угощением категорически не брезговать, засунув собственную щепетильность куда подальше. Борис, как назло, был настолько простодушен и гостеприимен, что кусок в мое совестливое горло абсолютно не лез. Грех все же обманывать человека, который заглядывает вам в рот, наивно веря всему, что вы только намеривались произнести.

- Знаешь, чё я придумал? – после первой выпитой рюмки  склонился хозяин к Соломонычу, - Я эту машину сейчас куплю себе, а то его шеф пристал, как банный лист. Житья не даст, - он махнул в сторону Славентия, угрюмо сидевшего на дальнем краю стола, - месяцок-другой она у меня в гараже постоит, а к осени я ее тебе за законный «семерик» и отдам. Годится? Потерпишь?
- Терпение - это наша национальная черта. Отчего бы и не потерпеть, - с аппетитом закусывал в ответ режиссер.

- Вот и решили. Ты пока с фильмой очередной запускайся. А за тачку не переживай. Помни, она ждет тебя. Давай выпьем! – ловко ухватив за узкое горлышко графин, оживился гостеприимный хозяин. Не отрываясь от приёма пищи, Соломоныч одобрительно протянул рюмку. Выпили.

- Жаль, Викуля моя на выходные в Карпаты укатила. Уверен, подружились бы с твоей Кларочкой. Но ты не сокрушайся, я тебе ее фотки покажу. Любую Гурченко за пояс заткнет. Ручаюсь! - панибратски хлопал по плечу порозовевшего кинодеятеля окрыленный Борис. Романыч между тем доверительно подмигивал хозяину, делая жестами многозначительные неведомые авансы. Тот снова налил. Выпили молча. Соломоныч снова недвусмысленно придвинул свою рюмку к графину:
- Знаешь, что самое главное в нашей профессии? – слегка затуманенным взором окинул он широченный стол.

- Просветите, только ничего не перепутайте, - с тревогой в голосе предостерег его от возможных вольностей Славентий.
- Главное в нашем деле - плевать на мнение вышестоящего начальства. Хорошее кино делают бунтари! – нервно постукивая рюмкой о графин,  выказал нетерпение псевдо режиссер.

- Побереги красноречие для Каннского фестиваля, - одобрительно подмигнул ему стармех.
- Я еще подумаю, ехать мне туда или нет. Нужны ли мне те Канны? - излучая внезапно обретенный апломб, с некой небрежностью поведал вполне себе проклюнувшийся Альфредыч.

- Ты это, прореживай, прореживай, - как мог, пытался остепенить его Романыч, но локомотив уже несло под горку, а стоп-краном он, как выяснилось, оборудован не был.
- Призы их фестивалей мне не к чему. Любовь народа куда важней. Когда вот так запросто узнают на улице! Приглашают за стол! - полез неуклюже обниматься Соломоныч, неловко чмокнув обалдевшего Бориса в нос.
 
Мы тревожно переглянулись. Симптом пугал скоротечностью недуга. Сняв висевшее над ним напряжение, сосед явно позволил себе лишнего. Потупив глаза перед раздосадованной Беллой Юрьевной, утром следующего дня мы единодушно сходились в том, что именно эта рюмка сыграла поворотную роль в дальнейшем поведении ее заблудшего супруга. После нее он сделался словоохотливым и обременительным, взявшись вполне резонно и, как не странно, впопад рассуждать о проблемах отечественного кино.
 
- А знаменитости у вас снимаются? – оторопев от подобной творческой вольности, сам не желая того, подбросил в топку дровишек хозяин.
- Не в знаменитостях дело! – назидательно стучал по столу засаленной ладонью Соломоныч, - Ты дай мне стоящий материал, приличный сценарий. Я из любого новичка высеку знаменитость!

- Во-во! Это как раз то, что нужно! У меня по этому поводу есть вполне конкретное предложение, - пытался уследить за скачущей ладонью кинотворца озадаченный Борис, - Именно про новичков хотел с тобой серьезно поговорить.
- Сейчас не о них! - категорично осадил его Альфредыч, - Тут вопрос наболевший, куда более принципиальный!

Далее, как водится, в ход пошла критика злостных завистников, сующих палки в одаренные колеса:
- У нас ведь как? Снял что гениальное - готовься к подлянке. Соратнички не дремлют. Тут же за спиной высмеют и злобной эпиграммой припечатают сверху. Все мы звери в дикой роще, все плюем друг другу во щи!* Вот и вся суть, хоть и называется красиво «киносемьей»! – пренебрежительно морщил нос вполне достоверный и не на шутку раздражённый творец.
- Ну ты даешь, Альфредыч! Сам сочинил? – задрав в удивлении брови, искренне восхитился Романыч.

- На паях с корифеем отечественного кино, - потянулся к оставленной на краю стола пачке сигарет вспотевший Соломоныч, - Тоже, кстати, жертва нападок. Что поделать? У настоящего дарования должны быть противники и даже враги. Талант не может всем нравиться!
- А чтоб они сдохли! Давай за талант, который себя непременно покажет! – протянул рюмку Романыч, очарованный столь внезапным перевоплощением соседа.

Очередная, с кряканьем опрокинутая, вызвала теперь сетование на предмет ограничения творческих начал, связанности в своих замыслах по рукам и ногам:
- Чтоб ты понимал, на пути любого шедевра обязательно стоит вездесущий худсовет. Этакая гидра со щупальцами. Знаешь, как мы его между собой прозвали? Я только тебе на ушко, чтоб не при детях, - склонившись к Борису, Соломоныч шепнул что-то вполне ожидаемое, из которого все отчетливо расслышали лишь меткое начальное «вездесующий». Далее следовало напрячь не самую богатую фантазию, чтобы определиться с продолжением, - Одна Белла Юрьевна чего стоит? Борман в юбке! – угрюмо поджав губы, неожиданно завершил выстраданные стенания кинодеятель.

- А почему Борман? – искренне удивился Борис.
- Соответственно комплекции, - пытаясь разломить вилкой картофелину, пояснил Соломоныч, - Продыху не дает. В любом деле затычка! Точно знает, как оно должно быть. И заметь, всегда подлюка, оказывается права!

- Ой, Альфредыч, не начинай! - попытался остепенить его стармех, видимо, зная, чем подобные разговоры заканчиваются, - на пожизненное себе наболтаешь!
- Не стращай! Я пуганный! Не первый год его отбываю, - огрызнулся задетый за больное режиссер.

- Непросто вам. Ох, не просто! – вновь схватился за графин суетливый Борис.
- Кино - оно только с экрана красиво. За ним сотня инфарктов, интриг и подлости, - сходу употребил налитое Соломоныч.

Какая химическая формула способна рассчитать баланс позволенного? Чем очерчены его границы? Какие признаки указывают на пределы? Где грань, за которой падают шторки, превращая умудренного жизнью философа в рядового алкаша? Когда ждать этого магического щелчка, переводящего вменяемого субъекта в мешкоподобную, зачастую агрессивную субстанцию? Вот куда стоит приложить свои усилия хваленой, хоть и затюканной кибернетике. Именно здесь кроется источник многих бед и рухнувших судеб.

Кто мог предвидеть, что эта, с легкостью опрокинутая рюмка, приятного в питье домашнего самогона, настоянного к тому же на лимонных корочках, окажется роковой, уложившей отечественный кинематограф интеллигентным лицом в загодя опустошённую тарелку. Вмиг сделав всё сказанное секунду назад краеугольным, назидательно поучительным и придав ее герою вполне себе карикатурный образ, способный украсить уголок позора любой приличной в нравственном отношении организации. Мы даже ойкнуть не успели. Борис виновато развел руками.

- Оставь, пусть отдохнет. Ему в Госкино все нервы вымотали, - обыденно успокоил присутствующих Романыч.

Я и предположить не мог, что именно здесь, под хлопающим на ветру тентом уютной беседки, открою для себя восходящий талант неведомого Соломоныча, основательно утвердившись в мысли, что каждый человек в той или иной мере наделён актерством.
 
Достаточно было определиться с персонажем, создать необходимый антураж, и затюканный женой рядовой плановик сходу превратился в болеющего за свое ремесло, незаурядного и весьма амбициозного кинорежиссера. Сменив на время ипостась, был точен и безукоризнен в новом образе, словно давал урок мастерства. И даже внезапный спонтанный уход был весьма органичен.

Нам с Оксаной оставалось лишь взирать на происходящее глазами несмышлёных абитуриентов, оказавшихся на спектакле мэтров. В какой-то момент она весьма болезненно пнула меня под столом коленкой, шепнув на ухо:

- Боюсь даже представить, что бы на это сказала Белладонна!
- Думаю, основные тезисы мы еще услышим, - пророчески успокоил я.

Нужно отдать Оксане должное: в отличие от интеллигентного еврея, вела она себя вполне деликатно и неприметно. Четко следуя установке, полученной от заботливой мамаши, в разговоры не лезла, лишнего не пила, все больше налегая на мясные деликатесы.


________

*- Фраза про российское кино начала ХХ-века из художественного фильма «Раба любви», режиссера Н.Михалкова.