Папа, я в домике или Большая Книга Других Миров

46 тем. Ни одной нотации.
О чём молчат родители.
О чём не спросишь у друзей.
О чём не расскажут в школе.

«Папа, я в домике!» — цикл
 для тех,кто хочет жить осознанно.
Открой новые смыслы, слови инсайты


--------------------------
«Папа, я в домике или Большая Книга Других Миров»
(Детство и юношество познаётся в сравнении)

Повесть №1

В которой Никита Круглов доказывает, что живёт хуже всех на свете, а папа достаёт с антресолей нечто тяжёлое

Никита Круглов был совершенно обыкновенным московским мальчиком десяти лет. У него было две руки, две ноги, одна голова и, как ему казалось сегодня, три глобальные катастрофы.

Первая катастрофа случилась утром. Мама положила ему на тарелку курицу. Не пиццу, не суши, а обычную куриную ногу с гречкой. Гречка была рассыпчатой, курица пахла чесноком и паприкой так, что у соседа за стеной, вероятно, потекли слюнки. Но Никита смотрел на тарелку с выражением человека, которому предложили съесть старый ботинок.

— Опять курица? — трагически прошептал он. — Мы что, в каменном веке? Я растолстею, и меня не возьмут в киберспорт!

Вторая катастрофа ждала в прихожей. Кроссовки. Не белые с красными полосками, как у «мажора Влада», а синие с жёлтыми вставками. Мама купила их на распродаже за девять тысяч, гордо назвав «стильными». Никита примерил их и понял: жизнь кончена. С такими кроссовками его максимум возьмут в команду по игре в классики с пенсионерками.

— Это позор, — заявил он, глядя в пол. — Я в них даже в лифт не войду.

Третья, самая страшная катастрофа настигла вечером. Папа вернулся с работы, уставший, с кругами под глазами, но, увидев Никиту, улыбнулся.

— Ну-ка, доставай читательский дневник, — сказал он. — Будем читать «Каштанку».

Мир Никиты рухнул.

— Читать?! — завопил он. — Когда у меня ивент в Brawl Stars заканчивается?! Да я самый несчастный ребёнок в мире! Вы не знаете, как трудно быть мной!

Папа не стал ругаться. Он просто снял очки, потёр переносицу и вздохнул. Этот вздох был тяжелее любого крика.

— Значит, кошмар? — тихо переспросил он. — Ну что ж. Давай проверим.

Он ушёл в коридор и вернулся со старым кожаным портфелем. Из него папа достал книгу. Огромную, в тёмно-синем переплёте, без названия. Только маленький золотой кружок внизу обложки, похожий на дверной глазок.

— Это «Большая Книга Других Миров», — сказал папа. — Мне её подарил мой отец, когда я в твоём возрасте ныл, что меня не пустили в кино.

— И помогло? — фыркнул Никита.

— Нет, — усмехнулся папа. — Просто я начал ныть тише. Слушай, Никит. Эксперимент. Ты читаешь по одной главе в день. Если после любой из них ты ВСЁ ЕЩЁ будешь считать свою жизнь невыносимой, ты говоришь кодовую фразу: «Папа, я в домике». И мы закрываем книгу. Никаких упрёков. Честное слово отца.

Никита прищурился. План казался гениальным. Прочитать скучную историю, сказать волшебные слова — и свобода!

— Согласен, — азартно кивнул он.

Он открыл книгу. Страницы были тёплыми и пахли дымом, старой бумагой и чем-то тревожным.

— Предупреждаю, — сказал папа, садясь в кресло напротив. — Книга не переворачивается, пока не дочитаешь до точки и для каждого у неё будут свои истории происходившие в прошлом, настоящем и будущем. И она любит задавать вопросы. Отвечай честно.

Никита хотел съязвить, но буквы на первой странице поплыли, складываясь в картинки, и комната вокруг него вдруг исчезла…

---

---

Повесть №2

Про мальчика Ома и почему «невкусная курица» — это царский пир

Мальчика звали Ом, что означало «Тот-Кто-Не-Умер-В-Первый-Год». Жил он тридцать тысяч лет назад. Если бы Никита захотел отправить ему сообщение, оно шло бы неприлично долго. Розеток тогда не было, так что зарядить телефон было негде.

Ом просыпался не от будильника, а от вопля дозорного: «Саблезубый тигр идёт пробовать нас на вкус!». У Ома не было мамы в привычном понимании — была Старшая Женщина на десятерых детей. И не было завтрака. Была задача: найти еду. Нет еды — не ешь. День. Два. Три. В племени считали, что «умер от голода» — это такая же естественная причина, как дождь.

Сегодня Ому повезло. Вождь раздал остатки вчерашней охоты — кусок жёсткого мяса с хрящами и пеплом. Ом схватил его обеими руками, впился зубами, облизал пальцы до блеска. Всё. Завтрак кончился, не успев начаться. Больше еды не предвиделось до вечера. А может, и до завтра.

Никита, читая это, невольно покосился на кухню. Там, в холодильнике, стояла та самая курица. Он представил, как поставил бы её перед Омом. Ом, скорее всего, решил бы, что Никита — великий дух, и упал бы на колени.

У Ома не было школы. Его учили выживанию. Хочешь жить — отличай съедобные грибы от ядовитых. Не выучил — стал удобрением для грибов. Игрушек не было. Камни были его конструктором. Плохо заточил камень — не смог разрезать шкуру — племя осталось без одежды. А одежда в ледниковый период — это важно. Без неё ты становился не модным блогером, а ледяной статуей.

Спали все вповалку в пещере, прижавшись друг к другу. Уединиться можно было только в кустах, но там водились змеи. Туалетом был сугроб за скалой, и ходить туда ночью было смертельно опасно — в темноте блестели чьи-то глаза. Иногда эти глаза подходили слишком близко, и тогда племя недосчитывалось одного человека. Часто — ребёнка.

Вечером в пещеру ворвался охотник: «Саблезубый! Прячьтесь!». Ома швырнули в тёмную расщелину, где уже тряслись пятеро детей. Они сидели молча, вцепившись друг в друга. Хнычущих тигр находил быстрее. Ом вглядывался в черноту и ждал. Он не знал, вернётся ли отец. Его единственная, самая смелая мечта была: «Дожить до весны и съесть целую ногу мамонта».

Никита представил себя в той щели. Без телефона. Без еды. В ожидании смерти. И понял, что его мечта «чтобы были суши вместо курицы» какая-то… не космическая.

Тигр ушёл. Папа-охотник вернулся с рваной царапиной через всю грудь, но живой. И вечером они ели тёплое мясо, и Ом был СЧАСТЛИВ. Абсолютно. Потому что тёплое мясо, живой папа и отсутствие тигра — это был лучший вечер в его жизни.

Никита закрыл книгу. На кухне мама разогревала ужин. Запахло особенно сильно. Как будто это была не курица, а нога мамонта, добытая с риском для жизни. Папа молчал. Он не спрашивал: «Ну что, понял?». Он просто ждал, листая свои бумаги.

— Ладно, — хрипло сказал Никита. — А что дальше?

Папа улыбнулся краешком губ.

— Дальше будет про мальчика, у которого не было даже имени.

---

---

Повесть №3

Про мальчика Прошку, который был «вещью»

Если бы Никита встретил Прошку в коридоре, он бы не обратил внимания. Прошка был в рубахе из грубого льна и лаптях, издававших при ходьбе звук «шлёп-шлёп», как будто кто-то месил тесто. Он жил в 1842 году в Смоленской губернии.

И Прошка был вещью.

Никита перечитал строчку. «Вещью»? Как стол? Как рюкзак? Оказалось, именно так. Крепостное право. Прошка принадлежал помещику Бубликову вместе с семьёй и даже котом Мурзиком (хотя кота в перепись не вносили, кошачьих душ не существовало).

Прошке было десять лет. Он не ходил в школу. Грамотный крестьянин — почти бунтовщик. Вместо математики он учился чистить барские сапоги так, чтобы в них отражалось солнце. Вместо физкультуры — таскать вёдра из колодца, зимой и летом, по скользким ступеням. На физкультуре у Никиты был мяч, у Прошки — риск сорвать спину.

Личного пространства не было. Он спал в людской — сарае, где на полу лежали двенадцать человек. Зимой вода в ведре замерзала. Прошка спал у печки. Это считалось привилегией. Другие дрались за место у горячих кирпичей. Никита вспомнил свой тёплый пол, на котором он даже не замечал тепла.

Но самое страшное было не в холоде. Прошку могли продать.

Помещик Бубликов проиграл в карты соседу, Дубинину. И вместо денег предложил отдать Прошку.

— Бери мальчишку, — сказал Бубликов, покуривая трубку. — Расторопный, шустрый.

— Мне сапоги чистить есть кому, — возразил Дубинин. — А вот псарня новая, собак кормить некому.

Прошку отдали к псарне. Даже не спросили. Мать ушла на работу, а вечером сына уже не было — посадили в телегу и увезли. Прошка не плакал. Он знал: слёзы — для свободных людей.

На псарне он вставал в четыре утра, кормил собак сырым мясом, чистил клетки, получал подзатыльники «для профилактики». На обед — краюха хлеба и пустые щи. Но он ел, потому что выбора не было.

Вечером Прошка сидел на пороге и смотрел на звёзды. Он не знал, что Земля круглая. Его вселенная была размером с господский двор. Но он мечтал. О том, чтобы барин не проиграл его снова. О том, чтобы обнять мать. О том, чтобы съесть миску щей с настоящим говяжьим мясом.

Никита оторвался от книги. В окне горели московские огни. В коридоре висела его куртка — непроданная, тёплая. Никто не увозил Никиту на псарню.

— Пап, — тихо спросил он, — а Прошка… он вернулся к маме?

Папа долго молчал. Потом сказал:

— Я не знаю, Никит. В этой книге не всё заканчивается хорошо. Иногда история обрывается.

Комната показалась Никите оглушительно тёплой.

---

---

Повесть №4

Про девочку Таню и 125 граммов жизни

Утро началось странно. Никита проснулся сам. В комнате было прохладно — он забыл закрыть форточку. Поёжился, нащупал тапочки и замер.

Ему стало стыдно. Перед глазами стоял Прошка, спящий у печки. Никита поёжился при +18, в тёплой пижаме, на ортопедическом матрасе.

— Стыд — неправильная эмоция для понедельника, — сказал он вслух. — В понедельник положено страдать.

Но страдать не получалось. Получалось думать.

За завтраком мама поставила кашу. Никита открыл рот, чтобы сказать: «Опять овсянка для бедных», но осёкся.

— Спасибо, мам.

Мама чуть не выронила чайник. Она переглянулась с папой.

— С нашим ребёнком что-то случилось, — прошептала она.

— Книга, — загадочно ответил папа.

Вечером папа сказал тихо:

— Сегодня Ленинград. 1941 год. Декабрь. Забудь всё, что слышал в школе. Просто читай.

Таня Савичева жила в Ленинграде на Васильевском острове. Ей было одиннадцать. До войны у неё на подоконнике росла герань, и она пахла летом. Таня любила мороженое, ссорилась с братом Лёкой и мечтала стать художницей.

В сентябре город окружили. Сомкнулось кольцо. Началась блокада. Исчез свет, вода, отопление. Город превратился в каменный мешок холода и голода.

Декабрь 1941-го. В квартире Савичевых минус десять. Таня сидела в пальто и валенках, но не могла согреться. Герань на подоконнике замёрзла.

Еда: 125 граммов хлеба в день.

Никита остановился. 125 граммов. Булочка в школьной столовой весит 150. Пачка чипсов — 90. Таня получала хлеба чуть больше пачки чипсов. И это был ВЕСЬ рацион на день.

Но это был не хлеб. Он был чёрным, липким, наполовину из опилок и жмыха. Он не утолял голод — он лишь на полчаса приглушал его. А потом голод возвращался. Всегда. Как сердцебиение.

Таня вела дневник. Тонкая записная книжка сестры, оставшаяся нетронутой. Таня записывала самое важное. Строчки, от которых у Никиты начали дрожать руки:

«Женя умерла 28 декабря в 12.00 утра 1941 года».

«Бабушка умерла 25 января в 3 часа дня 1942 года».

(Бабушка отдала Тане свой паёк: «Ты ещё маленькая, тебе жить».)

«Лёка умер 17 марта в 5 часов утра 1942 года».

(Лёка любил читать книги и мечтал стать капитаном.)

«Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи 1942 года».

«Дядя Лёша умер 10 мая в 4 часа дня 1942 года».

«Мама в 13 мая в 7.30 утра 1942 года».

А потом:

«Савичевы умерли».

«Умерли все».

«Осталась одна Таня».

Никита закрыл лицо руками. Он не мог дышать. Одиннадцатилетняя девочка потеряла ВСЕХ. И продолжала писать. Это была её борьба. Способ сказать миру: «Было так. Запомните. Не допустите».

Таню эвакуировали по Дороге жизни, но было поздно. Она умерла 1 июля 1944 года. Из всей семьи выжили только двое дальних родственников, нашедших дневник.

Никита молчал очень долго.

— Пап, а её дневник… где сейчас?

— В Музее истории Ленинграда. И на Нюрнбергском процессе его показывали как документ обвинения. Дневник одиннадцатилетней девочки помог осудить фашизм.

Никита подошёл к окну. На улице мирно горели фонари, шли люди с пакетами. Не падали бомбы. Не выли сирены.

— Я больше никогда не буду жаловаться на кашу, — сказал он.

— Будешь, — мягко сказал папа. — Человек так устроен, он забывает. Но теперь, когда будешь жаловаться, вспомни Таню. И, может быть, остановишься на полуслове.

Никита кивнул. Он думал о герани на подоконнике у Тани, которая пахла летом. А потом замёрзла.

---

---

Повесть №5

Про мальчика Амади и воду, драгоценнее золота

На следующее утро Никита открыл кран. Вода полилась. Чистая, холодная. Он набрал полную ладонь и выпил. Потом почистил зубы, оставляя кран открытым.

— Ты чего не закрываешь? — спросила мама. — Вода денег стоит.

Никита закрыл кран. Но в голове щёлкнуло: «А сколько стоит вода, когда её нет?»

Вечером книга открылась на новой главе.

— Сегодня про воду? — догадался Никита.

— С чего ты взял? — удивился папа.

— Просто подумал.

Амади жил в Сомали, в самом сердце Африканского Рога. Ему было девять. Вокруг его деревни простиралась жёлтая, выжженная солнцем земля, потрескавшаяся, как кожа старого слона. Воды не было уже полгода. Дождь просто перестал приходить.

Утро Амади начиналось с дороги. Он брал пустую канистру — жёлтую, пластмассовую, с отбитой ручкой — и шёл за водой. Шесть километров. По бездорожью, под солнцем, которое палило так, будто кто-то поднёс к земле гигантское увеличительное стекло. Не с рюкзаком, а с пустой тарой, которая обратно будет весить десять килограммов.

Никита представил: шесть километров — это от дома до школы и обратно. Только без тротуаров, тени и ларька с мороженым.

Амади шёл мимо скелета коровы, умершей от жажды. Её кости белели под солнцем, как забытая мебель. Мимо других детей с канистрами. Они шли молча. На разговоры уходила влага, а влагу нужно было экономить.

Источник был жалкой струйкой мутной, коричневатой воды из трещины в скале. Вокруг толпились люди — женщины, дети, старики. Очередь. Драки. Вооружённые люди, забирающие воду себе.

Сегодня повезло. Амади наполнил канистру до половины и побрёл обратно. Десять килограммов на плече. Солнце в зените. Босые ноги наступали на колючки и острые камни. Но он шёл, потому что дома ждали.

Дома ждали мать и две младшие сестры. Отец погиб — ушёл искать работу и не вернулся. Мать почти не вставала с циновки, её мучила какая-то болезнь.

Амади принёс воду. Мать отпила глоток, сёстры — по два. Сам Амади сделал три глотка. Вода была тёплой и пахла железом. Но это была ВОДА. Единственная жидкость, которую они увидят до завтра. Или до послезавтра.

Никита вспомнил, как в четверг купил в автомате бутылку газировки, сделал глоток, сморщился — «Фу, не охлаждённая» — и выбросил почти полную в урну. Он выбросил воду. А Амади делал три глотка ржавой влаги и благодарил небо, что никто не умер.

Краска стыда залила лицо Никиты. Хорошо, что в комнате было темно.

Школы у Амади не было. Учитель уехал, учебник истлел. Теперь в школьной хижине жили козы. Но Амади МЕЧТАЛ о школе. Однажды он видел в городе мальчика, читавшего книгу. Мальчик СМОТРЕЛ В БУМАГУ И СМЕЯЛСЯ. Амади не знал, что там смешного, но сам факт поразил его до глубины души. Он хотел узнать буквы. Хотел понять, почему мальчик смеялся.

Никита отложил книгу. Он, который прятал дневник с двойками и мечтал о карантине, вдруг представил Амади, сидящего в хижине с козами и мечтающего о том, что у Никиты есть КАЖДЫЙ ДЕНЬ.

— Пап, а почему мы ничего не знаем про таких, как Амади?

— Знаем. Просто не думаем. Думать тяжело.

— И что с ним стало?

— Книга не всегда рассказывает финал. Иногда она оставляет историю открытой. Чтобы ты сам решил, чем помочь.

— Чем я могу помочь? — Никита даже привстал. — У меня даже карманных денег нет!

— Помощь — это не только деньги, — улыбнулся папа. — Ты можешь рассказать другим. Перестать выливать воду просто так. Или, когда вырастешь, стать тем, кто бурит скважины. Или просто человеком, который ПОМНИТ.

Никита посмотрел на свои чистые руки. Он не таскал канистры. Он мог налить воду в пистолет и стрелять по стенам. И делал это много раз.

— Я больше не буду играть с водяным пистолетом, — твёрдо сказал он.

— Это твоё решение. Но помни: дело не в пистолете. А в памяти.

Никита запомнил. Перед сном он налил стакан воды из-под крана и выпил медленно, чувствуя вкус.

— Спасибо, — сказал он крану.

Кран одобрительно забулькал.

---

---

Повесть №6

Про девочку Радху и бунт Никиты

Утром Никита экономил воду. В школе получил четвёрку по математике и не расстроился. Подумал: «У меня есть школа. Амади мечтает прочитать хотя бы одну книгу. А я ною из-за оценки. Чудеса».

Но к вечеру настроение испортилось. Голова гудела. Хотелось просто забыть всё и играть в приставку.

— Сегодня Индия, — сказал папа.

— Опять? — Никита поморщился. — Пап, может, сделаем перерыв? Я устал. Это всё… слишком много.

Папа внимательно посмотрел на него.

— Ты имеешь право устать, Никит. Мир тяжёлый. Но если закроешь глаза сейчас, они останутся закрытыми навсегда. Попробуй хотя бы начало.

Никита вздохнул и открыл книгу.

Радха жила в Индии, в городе Агра, в двух километрах от Тадж-Махала. Но она никогда его не видела. Потому что она была «неприкасаемая». Далит. Люди, к которым нельзя прикасаться. Чья тень оскверняет.

Радхе было десять. Каждое утро она вставала в пять и шла чистить общественные туалеты — дыры в земле, прикрытые жестяными листами. Голыми руками. Потому что перчаток не давали. Потому что это была работа далитов — самая грязная работа для самых «грязных» людей.

Никита почувствовал тошноту. Он представил школьный туалет с белым кафелем и жидким мылом. Вспомнил, как брезговал заходить туда после кого-то. А Радха чистила дыры в земле голыми руками.

Потом она подметала улицу, согнувшись в три погибели, пока вокруг сновали люди в ярких сари. Монеты ей бросали на землю — чтобы не коснуться руки.

Школа была в трёхстах метрах. Радха видела, как туда идут дети из высших каст. С рюкзаками. С мечтами. Радха стояла с метлой и смотрела им вслед. Ей нельзя было в школу.

Однажды социальный работник из Дели, женщина в очках и с блокнотом, взяла Радху за руку — ПРЯМО ВЗЯЛА, не побрезговала — и повела в школу. Учитель вышел на порог.

— Она не может здесь учиться, — сказал он, глядя в сторону.

— Почему?

— Потому что другие родители будут против.

Радха ушла. Вернулась к своей метле. К своему «нельзя». В тот вечер она смотрела на белый Тадж-Махал вдалеке и мечтала о том, чтобы кто-нибудь взял её за руку и не отдёрнул.

Никита захлопнул книгу.

— Это неправильно! — закричал он. — Это ужасно! Почему никто ничего не делает? Почему я должен это читать? Мне плохо!

— Потому что равнодушие страшнее боли, — тихо сказал папа. — Ты чувствуешь злость. Это правильная злость.

— Я не хочу больше! — Никита вскочил. — Я хочу играть! Я хочу забыть про Радху!

— Можешь не читать завтра, — спокойно сказал папа. — Кодовая фраза всё ещё действует. Скажи «Папа, я в домике», и мы закроем книгу.

Никита замер. Он посмотрел на книгу. Золотой глазок молчал.

Он вспомнил Радху, стоящую у дороги. Вспомнил, как однажды новенький мальчик из Узбекистана сел за его стол, и все пересели. Никита тогда остался, потому что лень было двигаться.

«А что чувствовал тот мальчик?» — пронзила мысль.

Никита медленно сел обратно.

— Нет, — прошептал он. — Я не скажу эту фразу.

— Почему?

— Потому что если я забуду Радху, она останется одна.

Папа кивнул.

— Тогда завтра будет Сирия.

---

---

Повесть №7

Про мальчика Амира и школу в подвале

Амиру было одиннадцать. Он жил в Алеппо, древнем городе, где когда-то пахло кофе с кардамоном. Но война пришла и переписала историю. Теперь пахло гарью.

Дом Амира разрушился. Три уцелевшие стены и кусок потолка. Они жили в подвале. В подвале было темно, сыро, но там не свистели осколки.

Утро Амира начиналось с тишины. Тишина в Алеппо была страшнее бомбёжки. Она означала, что где-то что-то готовится. Амир вылезал наружу и шёл за водой — по улице, где вчера стоял соседний дом, а сегодня лежала груда бетона.

Школы не было. Ракета попала прямо в школьный двор «Аль-Фараби». Погибли двадцать три человека. Среди них — его лучший друг Омар, с которым они сидели за одной партой. Омар, который мечтал стать врачом. Омар, который однажды дал Амиру половину своей лепёшки, когда тот забыл завтрак.

Теперь Омара не было. И апельсиновых деревьев во дворе не было. Только воронка, глубокая и чёрная, как глаз мёртвой земли.

Но через несколько месяцев в другом подвале открылась «подземная школа». Учитель Юсуф, седой старик в очках, склеенных скотчем, собрал уцелевших детей и начал учить их при свете керосиновой лампы. Парт не было — сидели на ящиках из-под снарядов. Тетрадей не было — писали на обрывках картона.

И Амир пошёл в эту школу. Через обстрелы. Через страх. Через холод. Он шёл, потому что хотел УЧИТЬСЯ.

Однажды учитель задал сочинение: «Что ты хочешь увидеть, когда кончится война». И Амир написал:

«Я хочу увидеть нашу школу. Чтобы она снова стояла. Чтобы во дворе цвели апельсиновые деревья. Чтобы Омар был жив, но он не будет, поэтому я хочу положить цветок на его могилу. И ещё я хочу услышать тишину. Только не такую, как перед бомбёжкой, а другую. Тишину, в которой поют птицы. Я не помню, как поют птицы».

Никита заплакал. По-настоящему. Потому что вспомнил своё школьное сочинение «Моя мечта», где написал три слова: «Хочу новый телефон». Учительница сказала: «Маловато». А он ответил: «А чего ещё писать?».

Амир писал про птиц.

— Он выжил? — спросил Никита, вытирая лицо рукавом.

— Такие, как Амир, есть и сейчас, — сказал папа. — Дети, которые учатся в подвалах при свете фонарика.

— Я перепишу сочинение, — сказал Никита. — Про мечту. О том, чтобы все дети могли ходить в школу. И слышать птиц.

---

---

Повесть №8

Про девочку Насиму и цену кроссовок

Утром Никита обошёл свои «позорные» кроссовки стороной.

— Обувайся! — крикнула мама.

Никита вздохнул и сунул ноги в обувь. Они были мягкие, удобные. Но теперь он знал: за каждой парой может стоять чья-то история.

Насима жила в Бангладеш. Ей было десять. Когда ей исполнилось восемь, мать взяла её за руку и отвела на швейную фабрику «Парадайз». «Парадайз» означало «рай». Но это был не рай.

Огромное серое здание без окон. Душный воздух, пропитанный мельчайшими нитями ткани, которые оседали в лёгких. Ряды машин, стрекочущих так громко, что через месяц Насима перестала различать тишину.

Насима работала по двенадцать часов в день. Пришивала язычки к кроссовкам. Одно движение — четыре секунды. И так тысячи раз. Руки немели и становились чужими. Спина болела так, что ночью она не могла уснуть без слёз.

Зарабатывала она три тысячи рублей в месяц. Никита иногда тратил столько на чипсы и газировку за две недели. А Насима кормила на эти деньги мать и младших братьев.

Но она копила. У неё была банка из-под чая, куда она складывала монетки. Она копила на школьную форму. Чтобы выкупить себя с фабрики и пойти в вечернюю школу.

Однажды случился пожар. Проводка заискрилась. Запасные выходы были заперты — хозяин боялся, что работницы будут выходить курить. Погибли семнадцать девочек. Насима выжила чудом — её вытащила через окно старшая подруга.

Фабрику закрыли на неделю. Потом открыли снова. Потому что заказы надо выполнять. Потому что кроссовки должны быть на полках магазинов к новому сезону.

Никита посмотрел на свои кроссовки. Где-то внутри них, между швами, запрятана история девочки, которая пришивала язычки и мечтала о синей юбке.

— Пап, я больше никогда не буду просить дорогие бренды, — сказал он.

— Дело не в цене. А в том, КАК они сделаны. Мы голосуем кошельком каждый день. За то, чтобы дети работали, или за то, чтобы они сидели за партами.

Никита узнал, что Насима накопила на форму через два года. Сейчас ей четырнадцать. Она учится и хочет стать учительницей.

— Синие кроссовки, оказывается, очень даже ничего, — сказал Никита.

— Я знаю, — кивнул папа. — Мама у нас разбирается в удобной обуви.

---

---

Повесть №9

Про мальчика Пабло и тюрьму за манго

Утром Никита проспал. Выбежал в прихожую, обулся. И замер.

«Я спешу. Я злюсь. Но у меня есть школа, в которую я могу опоздать. Есть кроссовки. Есть рюкзак. У меня всё есть».

Он выдохнул и вышел спокойно.

Пабло жил в Маниле, на Филиппинах. В районе Тондо, куда таксисты отказываются ехать даже днём. Лабиринт узких переулков, провисшие провода, запах гниющих отбросов.

Он стал чистильщиком обуви — деревянный ящичек, щётки, вакса. Сидел на корточках у входа в метро. Зарабатывал сорок рублей в день. На рис. Рисом завтракали, обедали и ужинали.

Однажды он проходил мимо рынка. На прилавке лежали манго — спелые, жёлтые, пахнущие солнцем. Он не ел манго уже год. Рука сама потянулась и схватила один плод.

Продавец заметил. Закричал. Прибежала полиция.

Его посадили в камеру на тридцать человек. Спали по очереди на бетонном полу. В углу стояло ведро — туалет. Вонь стояла такая, что глаза слезились.

Пабло сидел и думал: «За манго. Которое я даже не съел».

Через три недели правозащитники вытащили его. После тюрьмы он долго не мог спать в темноте — ему снились решётки. Но он вернулся в школу. И решил стать адвокатом. Чтобы защищать детей, которых никто не защитил.

— У нас детей сажают в тюрьму? — спросил Никита.

— В России иначе. Но в мире много стран, где детей сажают за бродяжничество и мелкую кражу. За то, что они пытаются выжить.

Никита записал в дневник: «Пабло. Манго. Тюрьма. Адвокат. Никогда не жаловаться на еду».

---

---

Повесть №10

Про Тынаку и личное пространство

Ночью Никите приснилась тюрьма. Он проснулся в пять утра, выпил воды из крана и подумал: «У меня есть кран. Я богатый человек».

Тынаку жил на Чукотке, в яранге из оленьих шкур. Зимой минус пятьдесят. Плевок замерзает на лету, падая на снег ледяной горошиной.

В яранге не было комнат. Вся семья — папа, мама, бабушка, братья — спала вместе, укрывшись одной большой шкурой. Личного пространства не было. Было тепло. Тепло — это когда все дышат рядом и дыхание друг друга не даёт замёрзнуть.

Туалет — на улице, за торосами. В минус пятьдесят это очень быстрый процесс. Воду добывали, растапливая снег в котелке. Каждый литр давался трудом.

Тынаку учился читать при свете жировой лампы — плошки с тюленьим жиром, в которой плавал фитилёк из мха. Он выводил буквы карандашом, завёрнутым в тряпку, чтобы не обморозить пальцы. Но он учился. Он хотел узнать мир за тундрой.

Однажды отец ушёл на охоту и пропал. Пять дней. Еда кончалась. Мать молчала, но глаза у неё стали тёмными и глубокими, как зимняя прорубь.

На пятый день отец вернулся — обмороженный, голодный, но живой. Он заблудился в пурге и шёл по звёздам. Тынаку заплакал от радости. Он понял: у них есть всё. Потому что папа жив.

Никита посмотрел на папу, сидящего в кресле с газетой. Обычного, не обмороженного.

— Пап, я тебя люблю, — сказал он вдруг.

— Я тоже, сынок. Что случилось?

— Просто так. Ты живой. Это важно.

---

---

Повесть №11

Про Командира Кроху и автомат тяжелее ребёнка

Никита попытался представить себя с автоматом. Не получилось. АК-47 весит 4,3 кг. Никита весит 35. Автомат — одна седьмая его веса. Носить это каждый день. Воевать.

Оба жил в Уганде. Когда-то его звали Оба, что на языке ачоли значило «рождённый после близнецов». Но повстанцы из «Армии сопротивления Господа» сожгли деревню, убили мужчин, а детей забрали. Теперь его звали Командир Кроха. Ему было десять.

Посвящение в солдаты было простым и чудовищным. Каждому дали автомат и заставили выстрелить в пленного, привязанного к дереву. Не выстрелишь — убьют тебя. Оба выстрелил. Отдача швырнула его на землю. Его подняли, похлопали по спине и сказали: «Теперь ты солдат».

Жизнь в лагере — ад. Марши до изнеможения, чистить оружие, учиться убивать. Еды — горсть маиса в день. Девочек делали «жёнами» командиров.

Оба трижды пытался бежать. Трижды его ловили. После третьего раза ему прострелили ногу — не насмерть, но так, чтобы далеко не ушёл.

Но он мечтал о свободе. Каждую ночь, лёжа под брезентом, он вспоминал мать. Её голос. Сказки про хитрую черепаху и глупого леопарда.

Однажды во время боя Оба бросил автомат и побежал. Хромая, сквозь джунгли. Ветки хлестали по лицу, нога горела от боли. Три дня он шёл, питаясь кореньями, пока не вышел к военной базе.

Его отправили в центр реабилитации. Ему вернули имя.

— Меня зовут Оба, — сказал он психологу. — Я не Командир Кроха. Я Оба.

И заплакал. Впервые за три года.

— Почему это происходит? — спросил Никита.

— Потому что есть люди, которым выгодно, чтобы дети воевали. Ребёнок-солдат не просит зарплату. Ему не нужны выборы. Ему достаточно страха.

— Но Оба спасся?

— Да. Сейчас ему шестнадцать. Он пишет стихи. Хочет стать журналистом, чтобы рассказывать миру правду.

Никита записал в дневник: «Дети не должны воевать. НИКОГДА. Когда я вырасту, я не буду молчать».

---

---

Повесть №12

Про Мишу и пять этажей свободы

Утром Никита споткнулся о порог. Задумался.

«У меня есть ноги. Они ходят. Это дар».

Миша Ветров жил в Москве, на улице Строителей, в хрущёвке на пятом этаже без лифта. В четыре года — авария, пьяный водитель. Повреждён позвоночник. Коляска.

Миша не был на улице четыре года.

Четыре года он смотрел на мир из окна. Видел, как цветут липы во дворе, как бегают собаки, как дети идут в школу. И не мог ко всему этому прикоснуться.

Мама выносила его на руках раз в месяц — просто подышать. Но с каждым годом ему становилось тяжелее, а ей — труднее его поднимать. Мама писала письма в управляющую компанию, в соцзащиту, в администрацию. Ответ всегда один: «Нет технической возможности», «Узкий лестничный пролёт», «Ждите очереди».

Миша стоял в очереди на выход из дома четыре года.

Но у него была мечта: увидеть море. Не на картинке, а настоящее — солёное, шумное, с чайками. Волонтёр Антон, узнав о Мише, организовал сбор средств. Нашёл автобус с подъёмником. Договорился с пансионатом в Крыму.

Через полгода Миша сидел на набережной, опускал руку в воду и смеялся.

— Я всё-таки вышел из дома, — сказал он Антону. — Я вышел.

— Пап, а Миша так и живёт в той хрущёвке?

— Да. Но теперь он борется за пандус. Ему ответили, что поставят в следующем году. Может, поставят. А может, опять перенесут. Но он не сдаётся.

— Я хочу помочь, — сказал Никита. — Я не знаю как, но я придумаю.

Никита запомнил адрес: улица Строителей, дом 14.

---

---

Повесть №13

Про девочку Ын Ха и три минуты свободы

Утром у Никиты отключили Wi-Fi. Он открыл рот, чтобы закричать: «Ма-ам! Интернета нет!», но осёкся. Вспомнил Амади без учебников. Вспомнил Амира в подвале.

— Ладно, — сказал он себе. — Переживу.

Ын Ха жила в Северной Корее, в городе Чхонджин. Интернета у неё не было. Вообще. Никакого. Только внутренняя сеть «Кванмён» — несколько сайтов, одобренных государством. Никакого «Ютуба». Никаких соцсетей. Никакой «Википедии».

Ын Ха не знала, что такое «Гарри Поттер». Не знала, кто такие «Мстители». Её мир ограничивался тем, что разрешило государство.

Однажды в школе появился новенький мальчик из Китая. На перемене он показал ей смартфон. Настоящий смартфон с интернетом. Три минуты. Видео с танцующими людьми, яркая музыка, цвета. К-поп из Южной Кореи.

Три минуты. Ын Ха поняла: ТАМ — другая жизнь. Там есть свобода.

Через неделю мальчика арестовали. Телефон конфисковали. Ын Ха осталась одна с тайной. Она запоминала те три минуты. Записывала в тетрадь тайком, при свете фонарика. Мечтала увидеть настоящий мир.

— Она сможет увидеть? — спросил Никита.

— Люди бегут из Северной Кореи. Рискуя жизнью. Через реку Туманган, через Китай, через джунгли. Ради свободы знать.

Никита взял телефон. Зашёл в браузер. Нашёл статьи о жизни в КНДР.

— Интернет — это не просто развлечение, — сказал он. — Это свобода. И ответственность.

---

---

Повесть №14 (Заключительная)

Зеркало

В последнее утро Никита проснулся рано. Книга лежала на столе. Золотой глазок смотрел не мигая.

Никита умылся (кран закрывал), оделся (синие кроссовки — хорошие кроссовки), позавтракал (каша — вкусная).

В школе он написал сочинение «Что я ценю в жизни». Про воду. Про хлеб. Про ноги. Про интернет. Про маму и папу, которые живы. Учительница поставила пять. И обняла.

Вечером вся семья села у окна.

— Последняя глава, — сказал папа.

Никита открыл книгу. Глава называлась «Зеркало».

В ней описывался мальчик Никита. Который ныл, что жизнь — кошмар. Что кроссовки позорные. Что курица невкусная. И после каждой жалобы звучало эхо — не голосом, а образами. Образы сами вставали перед глазами Никиты, как живые:

…Таня сидит в промёрзшей квартире и выводит карандашом: «Мама умерла…»

…Амади бредёт босиком по раскалённой земле с канистрой на плече.

…Насима пришивает язычок к кроссовку — четыре секунды, одно движение, и так тысячи раз.

…Командир Кроха держит автомат, который весит больше его самого, и смотрит в джунгли, ища путь к свободе.

…Миша смотрит в окно пятого этажа, куда не ходит лифт, и мечтает о море.

Все они смотрели на Никиту — без укора, без осуждения, но с вопросом.

«А ты? Ты чем недоволен?»

Никита закрыл книгу. Встал. Подошёл к папе. Обнял его и заплакал. От стыда, благодарности, любви — всего сразу, что не умещалось в груди.

— Пап, спасибо.

— За что?

— За то, что я не Ом. Не Прошка. Не Таня. Не Амади. Не Радха. Не Амир. Не Насима. Не Пабло. Не Тынаку. Не Оба. Не Ын Ха. Не Миша. — Он перечислил всех, ни разу не сбившись. — За то, что я — это я. И у меня есть ты. И мама. И вода из крана. И школа. И ноги. И кроссовки, которые кто-то сшил, и я теперь буду носить их аккуратно. И курица, которая — пир.

Мама тоже подошла. Они стояли втроём. Книга на столе тихо закрылась. Золотой глазок погас.



 «Папа, я в домике! или Большая Книга Других Миров»

---

Повесть №1
В которой Никита Круглов доказывает, что живет хуже всех на свете, а папа достаёт с антресолей нечто тяжёлое.

Никита Круглов был совершенно обыкновенным московским мальчиком десяти лет от роду. У него было две руки, две ноги, одна голова и целых три несчастья.

Первое несчастье случилось сегодня утром. Мама положила ему на тарелку… курицу. Не пиццу, не суши, не хотя бы пельмени из доставки, а самую обыкновенную куриную ногу с гречкой. Гречка, между прочим, была рассыпчатая, а курица пахла чесноком и паприкой. Но Никита смотрел на тарелку так, будто ему подали варёный ботинок.

— Опять курица? — спросил он трагическим шёпотом. — Мы что, в каменном веке? Я, может, растолстею от такой еды и меня не возьмут в киберспорт!

Второе несчастье ждало его в прихожей. Кроссовки. Не те белые с красными полосками, которые носит «этот мажор Влад», а какие-то синие с жёлтыми вставками. Мама сказала, что они «очень даже стильные» и купила их на распродаже за какие-то жалкие девять тысяч. Никита примерил их и сразу понял: жизнь кончена. С такими кроссовками его никогда не возьмут в приличную дворовую футбольную команду. Максимум — в команду по игре в классики с пенсионерками.

— Это позорные кроссовки, — заявил он маме, глядя в пол. — Я в них даже в лифт не войду. В них, наверное, только в Антарктиду за хлебом ходить.

Мама вздохнула и сказала, что в Антарктиде нет хлеба. Никита не оценил.

Но самое страшное — третье несчастье — случилось вечером. Папа вернулся с работы, поцеловал маму, потрепал Никиту по макушке и внезапно сказал:

— Ну-ка, Никита, доставай читательский дневник. Будем читать «Каштанку».

Вот тут-то мир Никиты и рухнул окончательно.

— Читать?! — завопил он так, что соседский кот Васька за стеной подавился шерстью. — Читать какую-то «Каштанку», когда у меня в Brawl Stars ивент заканчивается?! Когда у меня памяти в телефоне вообще нет, потому что вы заставляете скачивать «полезные приложения»?! Да я самый несчастный ребёнок в мире! Вы вообще не знаете, как трудно быть ребёнком в этой семье! У всех нормальных детей родители покупают нормальные вещи, а у меня… У меня жизнь — это кошмар!

Он сделал паузу, чтобы набрать воздух, и вдруг заметил, что папа не сердится. Папа молчал. Папа смотрел на него как-то… изучающе. Как будто Никита был не родным сыном, а редким жуком из энтомологической коллекции.

— Значит, кошмар? — переспросил папа спокойно. — Ну что ж. Давай разбираться.

И он ушёл в коридор.

Никита насторожился. Когда папа спокоен — это хуже, чем когда он ругается. Кричащий папа — это обычный папа. Спокойный папа — это папа, который что-то задумал.

Минуты через три папа вернулся. В руках он держал старый кожаный портфель. Портфель был тяжёлый, пыльный, потрескавшийся, с блестящим замком, который папа открыл маленьким ключом. Из портфеля папа достал книгу.

Это была Огромная Книга. С большой буквы «О» и большой буквы «К». Переплёт у неё был тёмно-синий, как вечернее небо, а страницы — жёлтые и шершавые, как осенние листья. На обложке не было никакого названия. Вообще никакого. Только маленький золотой кружок в самом низу, похожий на дверной глазок.

— Это «Большая Книга Других Миров», — сказал папа каким-то не своим голосом. — Мне её подарил мой папа, когда я точно так же в твоём возрасте возмущался, что меня не пускают в кино на вечерний сеанс.

— И что? — фыркнул Никита. — Прочитал и перестал возмущаться?

— Нет, — усмехнулся папа. — Просто начал возмущаться тише.

Он положил книгу на стол перед Никитой.

— Я предлагаю тебе эксперимент. Ты утверждаешь, что твоя жизнь — это кошмар и ужас. Хорошо. Давай проверим. Ты будешь открывать эту книгу и читать по одной главе в день. Это не наказание. Это, скажем так… сравнительный анализ. После каждой главы, если ты ВСЁ ЕЩЁ будешь считать свою жизнь невыносимой, ты просто скажешь кодовую фразу: «Папа, я в домике». И мы закроем книгу навсегда. Я обещаю. Никаких упрёков, никаких нотаций. Просто закроем, и всё.

Никита хмыкнул.

— И это всё? Просто сказать «Папа, я в домике» — и вы от меня отстанете? С кроссовками, с курицей, с этой вашей «Каштанкой»?

— Слово Круглова-старшего, — кивнул папа.

Никита азартно потёр руки. План казался ему гениально простым. Он сейчас откроет книжку, прочитает про какого-нибудь скучного мальчика, который жил сто лет назад, скажет волшебную фразу — и свободен! Это даже легче, чем домашку списать у отличницы Соньки с первой парты.

Он взял книгу и открыл её.

Страницы были тёплыми. От них пахло почему-то дымом, травой и чем-то ещё — тревожным и незнакомым.

— Читать с начала? — уточнил Никита.

— С начала, — кивнул папа и сел в кресло напротив. — Только предупреждаю: книга не переворачивается, пока не дочитаешь до точки. И ещё… Она иногда задаёт вопросы. Лучше на них отвечать. Честно.

Никита хотел сказать что-то ехидное, но буквы на первой странице вдруг стали складываться в слова, а слова — в картинки, и комната почему-то поплыла…

---

Повесть №2
Про то, как жил мальчик по имени Ом, и почему «невкусная курица» — это вообще-то царский пир

(Это первая история, которую прочитал Никита в «Большой Книге Других Миров»)

Мальчика звали Ом. Это значило «Тот-Кто-Не-Умер-В-Первый-Год». Вообще-то в его племени всем детям давали такие имена. Например, его младшую сестру звали Уна — «Та-Кого-Пока-Не-Съел-Пещерный-Лев». А друга звали Рок — «Тот-У-Кого-Отец-Вчера-Провалился-В-Яму-С-Мамонтом».

Жил Ом примерно тридцать тысяч лет назад. То есть если бы Никита захотел передать ему привет через мессенджер, сообщение шло бы неприлично долго. И заряжать телефон было бы негде, потому что розеток тогда не изобрели. Их вообще сначала не было, а потом их изобрёл какой-то гениальный человек, которому надоело тыкать палкой в электрического угря.

Итак, Ом просыпался не от звонка будильника и не от того, что мама говорила: «Вставай, завтрак стынет». У него не было ни мамы в том смысле, к которому привык Никита, ни будильника, ни самого завтрака. Маму в племени звали просто Старшая Женщина, и она была одна на десятерых детей. А будильником Ому служил вопль дозорного, который означал что-то вроде: «Вставайте, там, кажется, саблезубый тигр идёт нас пробовать на вкус!»

Ом вскочил со шкуры, которая была его кроватью. Шкура была жёсткая, местами с колючками, и пахла так, будто в ней год жил хорёк. Но другой не было, а заикаться о новой шкуре было бессмысленно — папа-охотник мог не так понять и объяснить, что лучшая шкура — это собственная.

Завтрак. Вот тут начиналось самое интересное. Никита, читая эти строки, уже ожидал, что сейчас начнутся страдания. И он не ошибся, но совсем не так, как думал.

Завтрака у Ома в привычном понимании не было. Была задача: найти еду. Ты проснулся — ты ищешь. Нет еды — ты не ешь. День. Два. Три. В племени считалось, что «умер от голода» — это просто такая естественная причина, как дождь или миграция бизонов.

Ому сегодня повезло. Вождь раздал остатки вчерашней охоты — кусок жёсткого мяса, обгоревшего на костре, с хрящами и пеплом. Ом получил половину ладони этого мяса. Ни соли, ни кетчупа, ни хлеба. Просто холодный кусок того, что вчера бегало и пыталось забодать его отца.

Он съел это за три секунды и облизал пальцы. Больше еды не предвиделось до вечера. Может, и до завтра.

Никита читал и невольно покосился на дверь в кухню, где в холодильнике стояла та самая курица. Вкусная, домашняя, с чесноком и паприкой. Он вдруг представил, как поставил бы эту курицу перед Омом. И что бы Ом с ней сделал? Скорее всего, решил бы, что Никита — великий дух, посланный с небес, и упал бы на колени.

Дальше было интереснее. У Ома не было школы. Вообще. Вы сейчас подумали: «Везёт же!» И Никита поначалу тоже так подумал. Но отсутствие школы означало, что тебя учат не математике и литературе, а выживанию. Хочешь жить — учись отличать съедобные грибы от ядовитых. Не выучил — съел неправильный гриб — и всё. Ты больше не Ом, ты Удобрение Для Грибов.

Игрушек у Ома не было. Планшета не было. Телевизора не было. Книг не было. Да что там — даже колеса не было! Вместо этого Ом сидел и учился затачивать камни. Камни были его конструктором. Один камень — молоток. Другой — нож. Третий — просто тяжёлый, чтобы кидаться в кроликов. И если ты затачивал камень плохо, ты не получал двойку в дневник. Ты просто не мог разрезать шкуру, и племя оставалось без одежды. А одежда в ледниковый период — это, знаете ли, немножко важно. Без неё ты становился не модным блогером, а ледяной статуей.

Личное пространство? У Ома его не было. Вся семья — человек пятнадцать — спала в одной пещере, вповалку, грея друг друга. Уединиться можно было только в кустах, но там водились змеи. Тёплый туалет? Туалетом был сугроб или яма за скалой, и ходить туда ночью было смертельно опасно, потому что в темноте блестели чьи-то глаза. Кстати, о туалетной бумаге: её не изобрели. Вместо неё — пучок травы или, в лучшем случае, мох. Крапива, если повезёт, придавала процессу особую остроту.

Ближе к вечеру случилось событие. В пещеру прибежал охотник и закричал: «Саблезубый! Прячьтесь!» Ома схватила за шкирку Старшая Женщина и швырнула в тёмную расщелину, где уже сидели пятеро детей, тряслись и молчали. Никто не хныкал. Хнычущих детей тигр находил быстрее. Ом сидел в холоде, темноте и ждал. Он не знал, вернётся ли отец. Он не знал, будет ли у него завтра завтрак. Он вообще ничего не знал. Единственная его мечта, самая смелая и прекрасная, была: «Дожить до весны и съесть целую ногу мамонта».

Никита представил себя, сидящего в тёмной щели, без телефона, без еды, в ожидании саблезубого тигра. И понял, что его собственная мечта — «чтобы не было курицы, а были суши» — какая-то не очень космическая.

В конце главы Ом выжил. Тигр ушёл. Папа-охотник вернулся с царапиной через всю грудь, но живой. И вечером они ели тёплое мясо, и Ом был СЧАСТЛИВ. Абсолютно, кристально, по-настоящему счастлив. Потому что тёплое мясо, живой папа и отсутствие тигра — это был лучший вечер в его жизни.

Никита закрыл книгу. В комнате было тихо. С кухни доносился запах — мама разогревала ужин. И пахло почему-то особенно. Как будто это была не просто курица, а целая нога мамонта, добытая с риском для жизни.

Папа сидел в кресле и молчал. Он не спрашивал: «Ну что, понял?» Он вообще ничего не спрашивал. Он просто ждал.

Никита проглотил ком в горле. Фраза «Папа, я в домике» куда-то закатилась. Как будто её тигр утащил.

— Ладно, — сказал он хрипло. — А что там дальше? В следующей главе?

Папа улыбнулся краешком губ и перевернул страницу.

—

Повесть №3
В которой Никита узнаёт, что его комната — это не «нищенская клетушка», а кое-что другое, и знакомится с мальчиком по имени Прошка

После истории про Ома Никита сидел молча целых полторы минуты. Для Никиты Круглова это был личный рекорд. Обычно он молчал максимум секунд двенадцать — когда засыпал.

Папа по-прежнему сидел в кресле. Он не говорил «Ну?!» и не сверлил сына торжествующим взглядом. Он просто ждал, листал какие-то свои взрослые бумажки и даже, кажется, тихонько напевал песенку из «Бременских музыкантов».

Это бесило Никиту сильнее всяких нотаций.

— И что, — сказал он наконец, — я теперь должен радоваться, что у меня нет саблезубого тигра в подъезде? Спасибо, конечно, огромное. Просто праздник какой-то. Тигра нет — уже счастье. А кроссовки позорные — это так, мелочи жизни.

Папа ничего не ответил. Только бровь у него чуть-чуть поползла вверх, как будто он хотел сказать: «Ты сам-то веришь в то, что говоришь?» Но он не сказал. Он просто кивнул на книгу.

— Там ещё пятьдесят девять глав, Никит. Мы пока только начало размотали.

Никита вздохнул, открыл книгу и прочитал название следующей главы.

---

Повесть №4
Про мальчика Прошку, который был «душой», хотя души по закону не имел

Если бы Никита встретил Прошку в школьном коридоре, он бы, скорее всего, не обратил на него внимания. Прошка был невысокий, стриженый под горшок (потому что стригла мать кухонными ножницами), в рубахе из грубого льна и в лаптях, которые при ходьбе издавали звук «шлёп-шлёп», будто кто-то месил тесто. Он не носил кроссовок, потому что кроссовок не существовало. Он не знал, что такое телефон, потому что даже слово «телефон» ещё не придумали. Он жил в 1842 году в Смоленской губернии, в селе, принадлежащем помещику Ивану Арнольдовичу Бубликову.

И Прошка был вещью.

Вот тут Никита споткнулся об эту строчку и перечитал её ещё раз. «Вещью»? Мальчик — вещь? Как стол? Как рюкзак?

Оказалось, именно так. В Российской империи в то время существовало крепостное право. Прошка принадлежал помещику Бубликову вместе с мамой, папой, бабушкой, тёткой и даже котом Мурзиком. Впрочем, кот был относительно свободен — его Бубликов в перепись душ не вносил, потому что кошачьих душ официально не существовало.

Прошке было десять лет — ровесник Никиты. Но он не ходил в школу. Школа для крепостных не предусматривалась, потому что грамотный крестьянин, по мнению господ, — это почти бунтовщик. Вместо математики Прошка учился чистить барские сапоги так, чтобы они блестели, как солнце. Вместо литературы — запрягать лошадь. Вместо физкультуры — таскать вёдра с водой из колодца, зимой и летом, в дождь и в снег. На физкультуре у Никиты хотя бы был мяч и свисток, а у Прошки — скользкие ступени и риск сорвать спину.

Личное пространство? У Прошки его не было от слова совсем. Он спал в людской — это такой сарай при барском доме, где на полу вповалку лежали человек двенадцать дворовых. Зимой там было так холодно, что вода в ведре замерзала. Прошка спал рядом с печкой. Это считалось привилегией. Другие дети дрались за место у печки. Представьте: драться за право спать на жёстком полу возле горячих кирпичей, потому что иначе замёрзнешь. А у Никиты в комнате был тёплый пол, и он даже не замечал этого.

Но самое страшное было не в холоде и не в работе.

Самое страшное было в том, что Прошку могли продать.

В главе описывался случай. Помещик Бубликов проиграл в карты соседу, помещику Дубинину, некоторую сумму. Дубинин был человеком известным — толстым, краснолицым и очень громким. Когда он кричал, у него тряслись щёки. Так вот, Бубликов не хотел платить деньгами. И он предложил отдать Прошку.

Просто так. Отдать ребёнка. Как будто это сломанный велосипед или старый диван.

— Бери мальчишку, — сказал Бубликов, покуривая трубку. — Расторопный, шустрый, сапоги чистит — загляденье.

— Да мне сапоги чистить есть кому, — возразил Дубинин. — А вот у меня псарня новая, собаки борзые, а кормить их некому. Мальчонку к псарне приставлю.

И Прошку отдали к псарне. Даже не спросили его. Даже не сказали «прощай» родителям. Просто мать утром вышла на работу, а вечером сына уже не было — его посадили в телегу и увезли. И Прошка, трясясь по ухабам, не плакал. Он уже знал, что плакать бесполезно. Слёзы — это для свободных людей.

Никита вдруг вспомнил, как позавчера кричал на родителей: «Вы мне жизнь сломали! Вы меня не понимаете!» Из-за чего? Из-за того, что ему не купили игровую клавиатуру с подсветкой. Он кричал это, сидя в своей комнате, среди своих вещей, зная, что мама всё равно через полчаса принесёт ему чай с бутербродами. А Прошку увезли на псарню кормить борзых собак, и никто даже чаю не предложил.

Дальше в главе описывался день Прошки на новом месте. Он вставал в четыре утра, кормил собак сырым мясом (от запаха тошнило), чистил клетки, таскал воду, получал подзатыльники от псаря — просто так, для профилактики. На обед давали краюху хлеба и миску пустых щей — таких, что ложка стояла только если её специально воткнуть в капустный лист. Но Прошка ел, потому что выбора не было. И ложился спать на охапку сена в углу псарни, в окружении собак. Собаки были добрее людей.

В конце главы был вечер. Прошка сидел на пороге псарни и смотрел на звёзды. Он не умел читать и не знал, что Земля круглая. Он не знал, кто такой Пушкин, хотя Пушкин жил совсем недавно. Он не знал, что где-то есть города и страны. Его вселенная была размером с господский двор. Но он мечтал.

О чём мечтал Прошка?
О том, чтобы барин не проиграл его снова.
О том, чтобы мать была жива и чтобы когда-нибудь обнять её.
О том, чтобы съесть когда-нибудь целую миску щей — но чтобы с мясом. Не собачьим. А настоящим, говяжьим.

Никита оторвался от книги. В окне горели московские огни. Где-то на кухне гудел холодильник, полный еды. В коридоре висела его куртка — тёплая, непроданная. Мама смотрела телевизор, папа сидел рядом. Никто никому не проигрывал Никиту в карты. Никто не увозил его на псарню.

— Пап, — сказал Никита тихо, — а Прошка… он потом смог к маме вернуться?

Папа долго молчал. Потом сказал:

— Я не знаю, Никит. В этой книге не всё заканчивается хорошо.

И комната вдруг показалась Никите невероятно, оглушительно тёплой.

— А какая следующая? — спросил он, шмыгнув носом.

Папа перевернул страницу.

Повесть №5
В которой Никита знакомится с беспризорником Колькой и узнаёт, что забытый дома пенал — это не трагедия, а трагедия — это когда ты сам забыт

Никита думал, что после истории про Прошку ему захочется скорее закрыть книгу и пойти смотреть что-нибудь весёлое. Например, ролики про котиков. Или про танцующих хомяков. Или хотя бы про то, как кто-то падает в лужу.

Но вместо этого он сам потянулся к книге.

— Только не говори, — буркнул он папе, — что мне становится интересно. Мне не становится интересно. Просто я хочу знать, чем всё закончится. Это как в сериале. Плохом сериале. Который я смотрю только ради критики.

Папа кивнул с очень серьёзным лицом. Так серьёзно он кивал, когда Никита в пять лет объяснял ему, что шоколадка на завтрак — это полезно, потому что в какао-бобах содержится магний.

— Конечно, только ради критики, — сказал папа и перевернул страницу.

---

Колька не знал своего отчества. Не знал, сколько ему точно лет. Не знал, где его родители — живы ли они, или сгинули в огне Гражданской войны. Он знал только своё имя — да и то потому, что мать когда-то, кажется, называла его Коленькой. С тех пор прошло много зим. Может, три, может, пять. Он не считал.

Было это в 1920 году. Гражданская война катилась по России, как страшная, бессмысленная мясорубка, перемалывая города, деревни, семьи — и детей тоже.

Колька жил на вокзале. Вокзал города Ростова был его домом, его школой, его полем битвы. Здесь всегда было шумно — гудели паровозы, кричали мешочники, бряцали винтовками красноармейцы. И здесь всегда можно было найти еду. Если повезёт.

Удача у Кольки была девочкой капризной. В хорошие дни удавалось стащить у зазевавшейся торговки варёную картофелину. В плохие — приходилось есть шелуху от семечек, которую выбрасывали пассажиры. А в очень плохие — ничего. Просто лежать, прижавшись животом к холодному полу, и ждать, пока голод перестанет быть острым и станет тупым, как старый нож.

Сегодня день был средний. Не хороший и не плохой. Колька нашёл горбушку хлеба, обронённую каким-то солдатом. Горбушка была твёрдой и пахла махоркой. Но это была ЕДА. Колька засунул её за пазуху и побежал в свой угол.

Угол находился под лестницей в дальнем конце вокзала. Там было темно, пахло углём и мочой, и жили ещё четверо таких же, как Колька. Беспризорники. У них была своя стая, свои законы. Главный закон: если нашёл еду — поделись со стаей. Иначе — побьют и выгонят.

Колька поделился горбушкой. На пятерых. Каждому досталось по кусочку размером со спичечный коробок.

— Живём, — сказал Ванька Косой, слизывая крошки с ладони.

— Живём, — согласился Колька.

И это было правдой. Они жили. В мире, где смерть ходила за ними по пятам — в виде тифа, голода, облавы или просто зимней ночи, — они всё ещё дышали.

Никита читал и ёжился. Он вспомнил, как в прошлую пятницу устроил скандал, потому что бутерброды в школьной столовой были с колбасой, а он хотел с сыром. С СЫРОМ, ВЫ ПОНИМАЕТЕ. Он швырнул бутерброд в урну. Швырнул ЕДУ в УРНУ. А Колька в это же самое утро, только сто лет назад, делил горбушку на пятерых и говорил «живём».

Никите вдруг стало нехорошо. Не так, как бывает от несварения, а как-то глубже. Как будто внутри что-то свернулось в клубок.

Дальше в главе описывалась ночь. Ночь для беспризорников была самым страшным временем. Днём можно было бегать, прятаться, притворяться, искать. Ночью же приходилось просто лежать и слушать. Как завывает ветер в разбитых окнах. Как кашляет Манька — самая младшая, ей было лет шесть, и она кашляла кровью. Как где-то стреляют. Как лают собаки.

Зимой они спали все вместе, навалившись друг на друга кучей. Это называлось «греться в собачку». Сверху наваливали тряпьё. Если кто-то просыпался ночью от холода, он будил остальных, и они переворачивались, чтобы та сторона, которая лежала сверху и замёрзла, оказалась снизу. Такая вот карусель выживания.

У Кольки не было одеяла. Не было подушки. Не было даже смены белья — он носил всё, что нашёл, пока оно не истлевало. Вши были его постоянными спутниками. Однажды он заболел тифом и лежал в бреду, пока Ванька Косой не притащил откуда-то кипяток и не отпаивал его. Выжил. Повезло.

Никита вдруг вспомнил свою кровать. Тёплую, с ортопедическим матрасом, который родители выбирали целый месяц, чтобы «осанка была правильной». С подушкой, мягкой и прохладной. С одеялом, которое пахло кондиционером для белья. Он мог лежать в этой кровати и смотреть в потолок, когда болел простудой, а мама приносила ему малиновый чай и сидела рядом. А Колька лежал на холодном полу вокзала и пил кипяток из консервной банки. И это называлось «повезло».

Самое страшное в главе было не описание голода и не описание холода. Самое страшное было в том, что Колька НЕ ЗНАЛ, что бывает по-другому.

Никита знал, что где-то есть другая жизнь. Он видел её в телефоне — красивые дома, дорогие машины, счастливые семьи на рекламе йогуртов. Он знал, что у кого-то есть кроссовки за двадцать тысяч, и завидовал. А Колька не знал, что дети могут жить в тепле, есть три раза в день и не бояться завтрашнего дня. Он думал, что так живут все. Ну, кроме буржуев, которых он никогда не видел.

— А о чём он мечтал? — спросил Никита вслух, сам того не заметив.

Папа, кажется, ждал этого вопроса.

— Прочитай дальше, — сказал он.

Никита прочитал. Колька мечтал о трёх вещах.

Первая: найти ботинки. Не красивые, не модные — просто ЦЕЛЫЕ. Чтобы в дырки не задувал ветер и не набивался снег.

Вторая: найти маму. Но эта мечта была такой невозможной, что Колька почти не думал о ней. Только иногда, перед сном, он представлял, как мама гладит его по голове. Он не помнил точно её лица, но помнил тепло руки. Этого было достаточно.

Третья: съесть когда-нибудь ЦЕЛЫЙ КУСОК ХЛЕБА. Не горбушку с махоркой, не объедки, а целый, мягкий, пахнущий жизнью кусок.

Никита закрыл книгу. У него защипало в глазах. Он вспомнил, как вчера отказался от яблока, потому что оно было «какое-то не такое». Вспомнил ботинки в прихожей — тёплые, непромокаемые, «позорные». Вспомнил маму, которая сегодня утром крикнула из кухни: «Никита, чай остывает!»

— Пап, — сказал он, — а Колька… он выжил?

Папа долго молчал.

— Я не знаю, — ответил он наконец. — Но знаешь, что важно? Он не сдался. Ни на минуту. И если он выжил, то только потому, что верил — завтра будет лучше.

— А кто написал эту книгу? — вдруг спросил Никита. — Откуда она всё знает?

Папа загадочно улыбнулся.

— Это книга свидетелей, Никит. Тех, кто был. Тех, кто помнит. Может, сам Колька и рассказал.

Никита посмотрел на книгу. Обложка была тёплой, как живая. Золотой глазок внизу, кажется, подмигнул.

— А что завтра? — спросил Никита.

— Завтра, — сказал папа, — мы прочитаем про Ленинград. Декабрь 1941 года.

И Никита вдруг понял: он не скажет «Папа, я в домике». Не сегодня. Наверное, никогда. Потому что после Кольки и Прошки и даже после Ома ему было что-то нужно сказать родителям. Что-то важное.

— Мам, — крикнул он в сторону кухни, — а можно мне добавки? Той самой курицы?

На кухне что-то упало. Кажется, у мамы из рук выпала ложка от удивления.

— Можно, — сказала она осторожно, выглядывая в коридор. — А ты… ты хорошо себя чувствуешь?

— Нормально, — сказал Никита. — Просто я тут подумал. Курица — это ничего. Это даже вкусно.

И он пошёл на кухню, оставив папу с книгой. Папа улыбался в усы. Золотой глазок на обложке, кажется, тоже.

Завтра их ждал блокадный Ленинград. Но это уже совсем другая история.

Повесть №6
В которой Никита узнаёт про девочку Таню, её дневник и про то, что 125 граммов — это не упаковка чипсов, а целая жизнь

Утро следующего дня началось для Никиты непривычно.

Обычно он просыпался от того, что мама по пять раз заходила в комнату и пела «Подъём, солнышко, в школу проспишь», а он натягивал одеяло на голову и орал «Ну ещё пять мину-у-ут». Это был такой утренний ритуал, как чистка зубов, только громче.

Сегодня было иначе. Никита проснулся сам. В комнате было темно и холодновато — он забыл закрыть форточку, и ночной воздух выстудил помещение. Никита поёжился, нащупал ногой тёплые тапочки и вдруг замер.

Ему стало стыдно.

Перед глазами всё ещё стоял Колька-беспризорник, который спал на полу вокзала при минус двадцати, зарывшись в тряпьё вместе с другими детьми. Никита только что поёжился в своей комнате при плюс восемнадцати. В тёплой пижаме. На ортопедическом матрасе.

— Это неправильно, — сказал Никита вслух. — Стыд — это неправильная эмоция для понедельника. В понедельник положено страдать.

Но страдать почему-то не получалось. Получалось думать.

За завтраком мама поставила перед ним тарелку с кашей. Никита машинально открыл рот, чтобы сказать: «Опять овсянка, как в детском саду для бедных», но осёкся. В горле что-то щёлкнуло. Вместо этого он сказал:

— Спасибо, мам.

Мама чуть не выронила чайник.

— Господи, — сказала она папе шёпотом, — с нашим ребёнком что-то случилось.

— Книга, — сказал папа загадочно и подмигнул Никите.

После школы (обычной, скучной, где Никита забыл пенал и его спасла Сонька-отличница, а он даже не огрызнулся в ответ) папа и Никита снова сели у окна. Книга уже лежала на столе, открытая.

— Сегодня Ленинград, — сказал папа тихо. — 1941 год. Декабрь. Ты знаешь, что такое блокада?

Никита кивнул. Что-то такое проходили на уроке «Разговоры о важном». Но он тогда рисовал в тетради танки, потому что тема казалась далёкой, как динозавры.

— Забудь всё, что ты слышал в школе, — сказал папа. — Просто читай. И слушай.

---

Таня Савичева жила в Ленинграде на 2-й линии Васильевского острова. Ей было одиннадцать лет.

До войны у неё была обычная жизнь. Мама, папа, бабушка, два брата, сестра, дядя. Таня ходила в школу, обожала мороженое, ссорилась с братом Лёкой и мечтала стать художницей. В её комнате на подоконнике стоял горшок с геранью. Герань пахла летом.

В сентябре 1941 года вокруг Ленинграда сомкнулось кольцо. Немцы не вошли в город, но сделали страшнее — они перекрыли подвоз продовольствия. Началась блокада. И вместе с ней началась другая жизнь. Не та, к которой готовят в школе и к которой готовят родители. А та, к которой не готовит никто.

Сначала исчезло электричество. Потом водопровод. Потом канализация. Потом отопление. Город, красивейший в стране, превратился в каменный мешок, наполненный холодом, тьмой и голодом.

Декабрь 1941 года. Температура в квартире Савичевых опустилась до минус десяти. Таня сидела в пальто, валенках и платке, но всё равно не могла согреться. Мама приносила воду с Невы — прорубала прорубь, рискуя попасть под обстрел. Вода была ледяная и мутная. Но другой не было.

А еда? Еда была вот какой: 125 граммов хлеба в день. На иждивенческую карточку.

Никита остановился, поражённый цифрой. Он представил себе 125 граммов. Булочка в школьной столовой весит 150. Кусок пиццы — 200. Пачка чипсов — 90. Чипсы весят 90 граммов, а Таня получала хлеба чуть больше пачки чипсов. И это был ВЕСЬ дневной рацион.

Но это был не хлеб. Хлеб, который знал Никита, — белый, пышный, с корочкой. Танин хлеб был чёрным, липким, на две трети состоящим из целлюлозы, опилок и жмыха. Муки там было почти что нет. Этот хлеб не утолял голод — он просто на полчаса приглушал его. А потом голод возвращался. Всегда. Как часы. Как сердцебиение.

Никита читал, и ему казалось, что в комнате похолодало. Хотя батареи грели, как обычно. Он читал дальше.

Таня вела дневник. Записная книжка сестры, тонкая, в коричневой обложке. Таня записывала туда самое важное. Буквами, которые становились всё слабее.

«Женя умерла 28 декабря в 12.00 утра 1941 года».

Женя — сестра. Она работала на заводе, делала мины для фронта. Приходила пешком через весь город — транспорт уже не ходил. Однажды не пришла.

«Бабушка умерла 25 января в 3 часа дня 1942 года».

Бабушка отдала Тане свой паёк: «Ты ещё маленькая, тебе жить». Умерла тихо, во сне. Таня сидела у её кровати до вечера, не в силах пошевелиться.

«Лёка умер 17 марта в 5 часов утра 1942 года».

Лёка — брат. Он любил читать книги и мечтал стать капитаном дальнего плавания. Умер от дистрофии. Перед смертью попросил прощения у мамы за то, что не может больше встать и принести воду.

«Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи 1942 года».

«Дядя Лёша умер 10 мая в 4 часа дня 1942 года».

Страницы дневника — девять записей. Девять смертей. Последняя:

«Мама в 13 мая в 7.30 утра 1942 года».

А потом:

«Савичевы умерли».

«Умерли все».

«Осталась одна Таня».

Никита закрыл лицо руками. Он не плакал — он просто не мог дышать. Девять записей. Девять родных людей. Тане было одиннадцать лет. Она потеряла ВСЕХ. И продолжала писать. Потому что писать — это была её форма борьбы. Её способ не сойти с ума. Её способ сказать миру: «Было так. Запомните. Не допустите».

Таню эвакуировали по Дороге жизни через Ладожское озеро. Но было поздно. Дистрофия и нервное истощение сделали своё дело. Она умерла 1 июля 1944 года в эвакогоспитале. Из всей семьи Савичевых выжили только двое — брат Михаил и сестра Нина, которая и нашла потом дневник.

Никита прочитал эти строчки и долго молчал. Очень долго.

Он вспомнил вчерашнее «Мама, опять курица». Вспомнил блокадный хлеб — 125 граммов на день. Вспомнил своё «я хочу пиццу». Вспомнил Таню, которая записывала даты смерти близких в записную книжку. Ей было одиннадцать. Ему — десять. Она вела дневник смерти. Он ведёт канал в мессенджере, где постет смешные мемы.

— Пап, — сказал Никита, и голос у него дрогнул, — а её дневник… он где сейчас?

— В Музее истории Ленинграда, — сказал папа. — И на Нюрнбергском процессе его показывали как документ обвинения. Дневник одиннадцатилетней девочки стал документом, который помог осудить фашизм.

Никита встал. Подошёл к окну. На улице горели фонари, шли люди с пакетами из магазина, гудела машина. Всё было мирно, сыто, тепло. Не падали бомбы, не выли сирены, не умирали дети от голода.

— Я больше никогда не буду жаловаться на кашу, — сказал Никита.

— Будешь, — мягко сказал папа. — Потому что человек так устроен. Он забывает. Но теперь, когда будешь, ты, может быть, вспомнишь Таню. И остановишься.

Никита кивнул. Он всё ещё смотрел в окно и думал о том, что герань на подоконнике у Тани пахла летом. До войны. А потом перестала пахнуть. Потому что замёрзла.

— Завтра будем читать? — спросил он.

— Завтра, — сказал папа, — если хочешь.

— Хочу, — сказал Никита и сам удивился.

Потому что это была правда. Он хотел. Ему было больно, но он хотел. Может быть, впервые в жизни он чувствовал что-то настоящее, а не просто злился на кроссовки.

Мама позвала ужинать. Была картошка с котлетой. Никита съел всё до крошки. И даже собрал хлебом остатки с тарелки. Мама ничего не сказала. Только посмотрела на папу долгим взглядом.

А вечером, перед сном, Никита залез в интернет и нашёл фотографию Тани Савичевой. Смотрел на неё минуту. Потом выключил телефон и лёг спать. И почему-то ему приснилась герань. Живая. Пахнущая летом. И девочка, которая поливает её из ладошек. Потому что водопровода нет, а цветы должны жить.

Повесть №7
В которой Никита узнаёт про мальчика Амади, у которого вода была драгоценнее золота, а школа — несбыточной мечтой

На следующее утро Никита проснулся и сразу подошёл к крану.

Открыл. Вода полилась. Чистая, холодная, вкусная. Он набрал полную ладонь и выпил. Потом ещё. Потом почистил зубы, и вода всё лилась и лилась, пока он намыливал щётку.

— Ты чего кран не закрываешь? — спросила мама, заглядывая в ванную. — Вода денег стоит, между прочим.

Никита закрыл кран. Но в голове у него что-то щёлкнуло. «Вода денег стоит». А сколько стоит вода, когда её нет совсем?

Вечером они с папой снова сели у окна. Книга ждала. Никита заметил, что золотой глазок на обложке сегодня как будто прищурился по-другому — хитро и печально одновременно.

— Сегодня будет про воду? — спросил Никита.

Папа удивлённо поднял брови.

— С чего ты взял?

— Сам не знаю, — пожал плечами Никита. — Просто подумал.

Папа открыл книгу.

---

Амади жил в стране, которой нет на глобусе Никиты. Точнее, она есть — называлась Сомали, — но Никита про неё никогда не слышал. А если бы и слышал, то вряд ли запомнил бы, потому что в учебнике географии про эту страну было написано мелким шрифтом и без картинок.

Амади было девять лет. Он жил в деревне из глиняных хижин, крытых соломой, в самом сердце Африканского Рога. Вокруг простиралась жёлтая, выжженная солнцем земля, потрескавшаяся, как кожа старого слона. Деревьев почти не было — их вырубили на дрова. Травы не было — её съел скот. Воды не было — её не было уже полгода.

Дождь в этих краях когда-то шёл два раза в год. Потом стал идти один раз. Потом — раз в два года. А теперь дождь просто перестал приходить. Старики говорили, что небо сердится. Учёные говорили, что меняется климат. Амади не знал ни стариковских сказок, ни учёных слов. Он знал только одно: ПИТЬ ХОЧЕТСЯ ВСЕГДА.

Утро Амади начиналось не с завтрака. Завтрака не было. Не было и вчера. И позавчера. Еда в деревне была редкостью — сухое зерно, которое выдавали раз в неделю из гуманитарного центра ООН. Но зерно без воды не сваришь. А воды не было.

Утро Амади начиналось с дороги. Он брал пустую канистру — жёлтую, пластмассовую, с отбитой ручкой — и отправлялся за водой. До ближайшего источника было шесть километров. Шесть километров по бездорожью, под солнцем, которое палило так, будто кто-то поднёс к земле гигантское увеличительное стекло.

Никита представил себе шесть километров. Это примерно от его дома до школы и обратно. Только без тротуаров, без тени, без попутного ларька с мороженым. И не с рюкзаком, где лежат учебники, а с пустой канистрой, которая по дороге ОБРАТНО будет весить десять килограммов.

Амади шёл. Мимо высохших полей, где когда-то росла кукуруза. Мимо скелета коровы — она умерла от жажды месяц назад, и теперь её кости белели под солнцем, как забытая мебель. Мимо других детей — они шли с такими же канистрами. Шли молча. На разговоры уходила влага, а влагу нужно было экономить.

Источник был жалким подобием родника. Из трещины в скале сочилась тонкая струйка мутной, коричневатой воды. Вокруг толпились люди — женщины, дети, старики. Очередь. Иногда за водой стояли по три-четыре часа. Иногда начинались драки. Иногда приезжали вооружённые люди и забирали воду себе. Тогда Амади возвращался с пустой канистрой. И это значило, что в доме сегодня не будут пить.

Сегодня повезло. Воды хватило. Амади наполнил канистру до половины — больше не унести — и побрёл обратно. Десять килограммов на плече. Солнце в зените. Ноги босые — обувь в этих краях была роскошью, которую Амади не мог себе позволить. Он наступал на колючки, на острые камни, на горячий песок и просто шёл. Потому что дома ждали.

Дома ждали мать и две младшие сестры. Отец погиб два года назад — ушёл искать работу в город и не вернулся. То ли убили, то ли просто не смог добраться. Мать с тех пор почти не вставала с циновки — её мучила какая-то болезнь, которую Амади не знал, как назвать. Сестёр звали Хава и Амина. Им было пять и три. Они ещё не ходили за водой. Они только ждали и плакали.

Амади принёс воду. Мать отпила глоток, сестры — по два. Сам Амади сделал три глотка. Вода была тёплой, мутной и пахла железом. Но это была ВОДА. Единственная жидкость, которую они увидят до завтра. Или до послезавтра.

Никита вдруг вспомнил, как в прошлый четверг он купил в школьном автомате бутылку газировки. Сделал глоток, сморщился — «Фу, какая-то тёплая, не охлаждённая» — и выбросил почти полную бутылку в урну. Просто потому, что она была не ледяная.

Он выбросил воду. Которая была не ледяная.

А Амади в это же самое время, в другой части планеты, делал три глотка ржавой воды из треснувшей канистры и благодарил небо за то, что сегодня никто не умер.

Никита почувствовал, как краска стыда заливает лицо. Хорошо, что в комнате было темновато.

Дальше шла школа. Вернее, её отсутствие. В деревне Амади когда-то была школа — глиняная хижина с чёрной доской и одним учебником на всех. Но учитель уехал в город, потому что ему перестали платить. Учебник истлел от жары. Доска треснула. Теперь в школьной хижине жили козы. Амади не умел читать и писать. Он умел только носить воду и разводить костёр из сухого навоза.

Но он МЕЧТАЛ о школе. Представляете? Никита, читая это, сначала не поверил. Мечтать о школе? Это как мечтать о зубном враче или о прививке. Но Амади именно мечтал. Потому что он видел однажды, как в городском центре мальчик его возраста читал книгу. ЧИТАЛ КНИГУ — и смеялся. Амади не знал, что в книге смешного, но сам факт, что можно СМОТРЕТЬ В БУМАГУ И СМЕЯТЬСЯ, поразил его до глубины души.

Он хотел узнать буквы.
Он хотел прочитать книгу.
Он хотел понять, почему мальчик смеялся.

Никита отложил книгу и уставился в стену. Он, который каждое утро ныл «опять в школу», который прятал дневник, чтобы не показывать родителям двойку, который мечтал, чтобы школу закрыли на карантин, — он вдруг представил себе Амади, который сидит в пустой хижине с козами и мечтает о том, что у Никиты есть КАЖДЫЙ ДЕНЬ. Бесплатно. С тёплой столовой. С учебниками, которые можно рвать и рисовать в них карикатуры.

Вечером Амади сидел у порога хижины и смотрел на закат. Сестры спали. Мать тихо кашляла внутри. Живот сводило от голода — зерно кончилось три дня назад, следующая выдача через четыре дня. Но Амади не плакал. Он думал о книге. О той, которую видел у мальчика в городе. И представлял, что однажды тоже прочитает её. И тоже засмеётся.

Никита закрыл главу.

— Пап, — сказал он, — а почему мы ничего не знаем про таких, как Амади?

— Знаем, — сказал папа. — Просто не думаем. Потому что думать тяжело.

— И что с ним стало?

— Книга не всегда рассказывает финал, — ответил папа. — Иногда она оставляет историю открытой. Чтобы ты сам решил, чем помочь.

— Чем я могу помочь? — Никита даже привстал. — Я же ребёнок! У меня даже карманных денег нет, вы мне на кроссовки не даёте!

— Во-первых, даём, просто не на такие, как у Влада, — улыбнулся папа. — А во-вторых, помощь — это не только деньги. Ты можешь рассказать другим про Амади. Ты можешь перестать выливать воду просто так. Ты можешь, когда вырастешь, стать тем, кто бурит скважины. Или врачом. Или учителем. Или просто человеком, который ПОМНИТ.

Никита замолчал. Он посмотрел на свои руки. Они были чистые. Он не таскал канистры с водой шесть километров. Он не наступал на колючки. Он мог пойти на кухню, открыть кран и выпить сколько угодно. Мог даже налить воду в водяной пистолет и стрелять по стенам. И он так делал. Делал много раз.

— Я больше не буду играть с водяным пистолетом, — сказал Никита твёрдо.

— Это твоё решение, — кивнул папа. — Но помни: не в пистолете дело. А в памяти. Если ты запомнил Амади — ты уже изменился.

Никита запомнил. Он даже записал в заметки телефона: «Амади. Сомали. Вода». Чтобы не забыть. Чтобы когда-нибудь кому-нибудь рассказать.

А потом он пошёл на кухню, налил стакан воды из-под крана и выпил его медленно, чувствуя вкус. Вода была чистая. Вода была прохладная. Вода была БЕСЦЕННАЯ. И она лилась просто так. Из крана. В любой момент.

— Спасибо, — сказал Никита крану.

Кран ничего не ответил. Но Никите показалось, что он одобрительно забулькал.

Перед сном Никита долго лежал и думал. За четыре дня он узнал про Ома, Прошку, Кольку, Таню и Амади. Пять жизней. Пять детей. Каждый из них смотрел на мир Никиты откуда-то из глубины времени или пространства, и каждый спрашивал — без слов, без укора: «А ты? Ты чем недоволен?»

Никита не знал, что ответить. Поэтому он просто натянул одеяло до подбородка, закрыл глаза и представил, как где-то в Сомали маленький мальчик смотрит на те же звёзды и мечтает прочитать книгу.

— Завтра будет Азия, — сказал папа из коридора. — Совсем другой мир.

— Я готов, — ответил Никита.

И он действительно был готов.

Повесть №8
В которой Никита узнаёт про девочку Радху, которая была «неприкасаемой», хотя больше всего на свете хотела, чтобы её просто коснулись

Утром Никита экономил воду.

Чистил зубы с закрытым краном — представлял, что он Амади, который несёт канистру шесть километров. Наливал в стакан ровно столько, сколько выпьет, и ни капли больше. Мама заметила, но ничего не сказала. Только переглянулась с папой и еле заметно улыбнулась.

В школе была контрольная по математике. Никита получил четвёрку и даже не расстроился. Хотя нет — расстроился, но как-то иначе. Раньше он бы ныл: «Почему не пятёрка, это учительница придирается». А теперь он подумал: «У меня есть школа. У меня есть учительница. У меня есть контрольная, которую я могу решать. Амади сидит в глиняной хижине и мечтает прочитать хотя бы одну книгу. А я ною из-за четвёрки. Чудеса».

После школы он сделал уроки — САМ, без напоминаний, — и к вечеру уже сидел у окна, ожидая папу. Книга лежала на столе. Золотой глазок на обложке поблёскивал.

— Ну что, — сказал папа, усаживаясь в кресло, — сегодня у нас Индия.

— Тадж-Махал? Слоны? Болливуд? — оживился Никита.

— Нет, — сказал папа. — Сегодня у нас Радха. Девочка десяти лет. Которая живёт в двух километрах от Тадж-Махала, но никогда его не видела.

— Почему?

— Потому что ей нельзя.

Никита открыл книгу.

---

Радха родилась в городе Агра, в двух километрах от одного из чудес света. Миллионы туристов приезжали сюда, чтобы сфотографироваться на фоне белоснежного мавзолея. Миллионы снимков в телефонах. Миллионы улыбок. Но Радха не улыбалась на фоне Тадж-Махала. Она вообще никогда не улыбалась на фоне чего-либо. Потому что Радха была «неприкасаемая».

В Индии существует кастовая система. Официально её отменили в 1950 году. Но бумага — это одно, а жизнь — совсем другое. В жизни Радхи касты были реальны, как солнце над головой. И она родилась в самой низшей касте — далиты. «Неприкасаемые». Люди, к которым нельзя прикасаться. Люди, чья тень оскверняет. Люди, которые делают самую грязную работу.

Радхе было десять. У неё были тёмные глаза, тонкие руки и работа. Работа появилась у неё раньше, чем зубы.

Каждое утро она вставала в пять утра и шла на окраину города, где находились общественные туалеты. Туалеты эти были просто дырами в земле, прикрытыми жестяными листами. И эти дыры должна была чистить Радха. Голыми руками. Потому что перчаток не давали. Потому что вода была не всегда. Потому что это была работа далитов — самая грязная работа для самых «грязных» людей.

Никита читал и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он представил себе школьный туалет — чистый, с белым кафелем, с жидким мылом, с сушилкой для рук. Представил, как иногда брезговал заходить туда после кого-то и морщил нос. А Радха чистила дыры в земле. Голыми руками. И ни разу в жизни не видела белого кафеля.

Потом Радха шла на рынок. Её задача была — подметать улицу. Подметать метлой из пальмовых листьев, согнувшись в три погибели, пока вокруг сновали люди в ярких сари, туристы с фотоаппаратами, продавцы манго и пряностей. Люди проходили мимо Радхи, стараясь не задеть её даже краем одежды. Некоторые бросали мелкие монеты — не в руку, а на землю, потому что коснуться руки далита значило оскверниться. Радха подбирала монеты и кланялась.

Школа? О, школа была. Школа была в трёхстах метрах от дома Радхи. Маленькое белое здание с синими ставнями. Каждое утро Радха видела, как туда идут дети. Дети из высших каст. Они несли учебники, смеялись, толкались. У них были рюкзаки. У них были мечты. У них было право стать кем угодно — врачами, инженерами, программистами.

Радха стояла у дороги со своей метлой и смотрела им вслед.

Она тоже хотела в школу. Она хотела научиться читать. Она хотела узнать, что написано в книгах. Она хотела понять, почему Тадж-Махал называют чудом света и кто его построил. Но далитам в школу было нельзя. Теоретически — можно. Практически — нет. Учитель не пускал далитов в класс. Другие дети отказывались сидеть рядом. Родители забирали своих детей из школы, если туда принимали далита.

Радха знала своё место. Ей объяснили его рано. Очень рано.

Никита читал и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на кого-то конкретно — на несправедливость. На то, что человек рождается, и ему сразу говорят: «Ты грязный. Ты недостоин. Твоё место — у дыры в земле». И он вырастает, веря в это. И его дети вырастают, веря в это. И так — столетиями.

Однажды с Радхой случилась история. В город приехала женщина — социальный работник из Дели, в очках и с блокнотом. Она ходила по трущобам и записывала детей, которые не посещают школу. Увидела Радху.

— Почему ты не в школе? — спросила она.

— Мне нельзя, — сказала Радха.

— Почему? — удивилась женщина. — По закону все дети имеют право на образование.

Радха не знала слова «закон». Она знала слово «нельзя».

Женщина записала её имя в блокнот и пообещала прийти завтра. Радха не спала всю ночь. Она впервые в жизни думала, что, может быть, МОЖЕТ БЫТЬ, она увидит школу. Изнутри. С книгами и доской.

На следующий день женщина пришла. Взяла Радху за руку — ПРЯМО ВЗЯЛА ЗА РУКУ, не побрезговала — и повела в школу. Учитель вышел на порог.

— Она не может здесь учиться, — сказал он, глядя не на Радху, а куда-то в сторону.

— Почему? — спросила женщина.

— Потому что другие родители будут против. Потому что школа не приспособлена. Потому что... — он замолчал, не договорив.

Настоящая причина повисла в воздухе, тяжёлая и липкая. «Потому что она далит».

Женщина спорила, кричала, размахивала блокнотом. Но учитель стоял на своём. И Радха ушла. Вернулась к своей метле. К своим дырам в земле. К своему «нельзя».

В тот вечер она сидела на пороге своей лачуги и смотрела на закат. Где-то вдалеке белел Тадж-Махал. Его построил император Шах-Джахан в память о любимой жене. Тысячи рабочих возводили его двадцать два года. Прекраснейшее здание на земле. А в двух километрах от него сидела девочка с тёмными глазами и мечтала о том, что Никите давалось даром. О школе. О праве быть человеком. О том, чтобы кто-нибудь взял её за руку. Просто взял за руку — и не отдёрнул.

Никита закрыл книгу. У него дрожали руки.

— Пап, — сказал он, — это же неправильно. Это же ужасно. Почему никто ничего не делает?

— Делают, — ответил папа. — Медленно, но делают. В Индии работают фонды, открываются школы для далитов, меняются законы. Но кастовой системе несколько тысяч лет. Её не отменишь за один день. Но знаешь, что важно? Ты сейчас чувствуешь злость. И это правильная злость. Потому что равнодушие — вот что страшнее всего.

Никита долго молчал. Потом встал и подошёл к окну.

— Я раньше злился, что у нас в классе нет кондиционера, — сказал он. — И что парты старые. И что доска не интерактивная, как в частных школах.

— А теперь? — спросил папа.

— А теперь я думаю: у меня есть парта. У меня есть доска. У меня есть УЧИТЕЛЬ, который не выгоняет меня с порога. И одноклассники, которые не шарахаются. И я могу прийти в школу и просто сесть. И никто не скажет, что я «грязный».

— Это очень много, — кивнул папа. — Больше, чем кажется.

Никита вдруг вспомнил, как однажды в школьной столовой новенький мальчик из Узбекистана сел за его столик, и все замолчали и пересели. Никита тогда остался — просто потому, что лень было пересаживаться. А сейчас он подумал: а что чувствовал тот мальчик? Может, он тоже был «неприкасаемым» в своей прежней жизни? И никто не взял его за руку.

— Пап, — сказал Никита, — а можно я завтра кое-что сделаю? В школе?

— Что именно?

— Пока секрет.

Папа улыбнулся.

— Добро — это не секрет. Но если хочешь — держи в тайне. Так даже интереснее.

Вечером Никита долго сидел в интернете. Искал информацию про Индию. Про далитов. Про школы для неприкасаемых. Оказалось, есть благотворительные организации, которые помогают таким детям. Оказалось, можно отправить деньги. Оказалось, можно написать письмо. Никита пока не знал, что именно сделает. Но он уже знал, что сделает хоть что-то.

А перед сном он подумал: «Завтра Азия продолжится. Какая ещё несправедливость ждёт меня на страницах?» И почему-то это пугало и одновременно тянуло. Как страшная, но важная тайна, которую обязательно нужно узнать.

Книга на столе тихо мерцала золотым глазком. Она ждала.

Повесть №9
В которой Никита узнаёт про мальчика Амира, чья школа превратилась в пыль, а домашнее задание было — выжить

На следующее утро Никита шёл в школу и почему-то внимательно разглядывал её.

Обычное четырёхэтажное здание из серого кирпича. Облупившаяся кое-где краска. На крыльце — стайка младшеклассников. Вахтёрша тётя Зина, которая всегда кричала: «Сменку покажи!» В коридоре пахло булочками из столовой и чуть-чуть — краской от новых стендов. Обычная школа. Ничего особенного.

Но сегодня она казалась Никите другой. Как будто он смотрел на неё чьими-то чужими глазами. Глазами мальчика, у которого школы больше нет.

Он поделился этой мыслью с Сонькой-отличницей. Сонька подозрительно на него посмотрела и сказала: «Ты какой-то странный в последнее время. Тебя инопланетяне похищали?» Никита хотел ответить «Нет, просто папа книжку дал почитать», но промолчал. Книга была их с папой тайной.

Вечером он почти бежал домой. Папа уже ждал. Книга лежала раскрытой на новой странице.

— Сегодня Ближний Восток, — сказал папа. — Сирия. Город Алеппо. 2016 год.

— Я слышал про войну в Сирии, — кивнул Никита. — По телевизору говорили.

— По телевизору говорят про политику, — сказал папа. — А книга расскажет про Амира.

---

Амиру было одиннадцать. Он жил в Алеппо — древнем городе, где когда-то шумели базары, пахло кофе с кардамоном и туристы фотографировали старинные мечети. Но война пришла и переписала историю города заново. Вместо запаха кофе теперь пахло гарью. Вместо туристов по улицам ходили вооружённые люди. Вместо фотографий — воронки от снарядов.

Дом Амира стоял в Восточном Алеппо — той части города, которую бомбили чаще всего. Раньше это была квартира на пятом этаже. Теперь — три уцелевшие стены и кусок потолка, который каким-то чудом держался. Амир, его мама и младшая сестра Лейла жили в подвале под разрушенным домом. В подвале было темно, сыро и пахло плесенью. Но там не свистели осколки.

В то утро Амир проснулся от тишины. Тишина в Алеппо была страшнее бомбёжки. Бомбёжка — это понятно: грохочет, страшно, но ты жив. Тишина означала, что где-то что-то готовится. Амир лежал на матрасе и прислушивался.

Тишина. Подвал. Мама дышит ровно. Лейла спит, сжавшись в комочек. Амир осторожно встал и выглянул наружу.

Улица изменилась за ночь. Соседнего дома больше не было — он осыпался грудой бетона и арматуры. На куче обломков сидел пёс с обгоревшей шерстью и смотрел в пустоту. Амир знал этого пса. Раньше его звали Барсик, и он жил у старика Хасана. Старик Хасан погиб месяц назад. Барсик остался.

Амир пошёл за водой. Воду привозили раз в три дня в цистерне. Очередь занимали с ночи. Матери с детьми, старики, мужчины с пустыми канистрами. Амир стоял и слушал разговоры. Говорили о том, кто погиб вчера. О том, где сегодня раздавали хлеб. О том, что гуманитарный коридор опять не открыли. Никто не говорил о школе. Потому что школы больше не было.

Школа Амира называлась «Аль-Фараби». Она стояла в центре квартала — красивое жёлтое здание с арками и зелёным двориком, где росли апельсиновые деревья. Амир любил эти деревья. Однажды он сорвал апельсин прямо с ветки, и он был тёплым от солнца.

В тот день, когда прилетела ракета, Амир был дома — болел. Ракета попала прямо в школьный двор. Не осталось ни арок, ни апельсиновых деревьев. Только воронка. Глубокая и чёрная, как глаз мёртвой земли. Погибли двадцать три человека. Среди них — его лучший друг Омар. Омар, с которым они сидели за одной партой. Омар, который мечтал стать врачом. Омар, который однажды дал Амиру половину своей лепёшки, когда Амир забыл завтрак.

Теперь Омара не было. И школы не было. И апельсиновых деревьев не было.

Амир перестал ходить в школу осенью 2015 года. Не потому, что не хотел. А потому, что её не стало. С тех пор его главным уроком был урок выживания.

Урок первый: как отличить свист падающего снаряда от шума ветра.

Урок второй: как найти съедобное в руинах (консервные банки — сокровище, лепёшка — праздник).

Урок третий: как не попасться снайперу, когда перебегаешь улицу.

Урок четвёртый: как успокоить сестру, когда она плачет от страха.

Урок пятый: как хоронить близких. Без гробов, без церемоний, просто заворачивая в простыню и опуская в землю под обстрелом.

Никита читал и чувствовал, как сжимается сердце. Он вдруг вспомнил своё вчерашнее возмущение: «В школе скучно, домашка дурацкая, учительница придирается». Он, который мог спокойно сидеть за партой, рисовать в тетради рожицы и мечтать о перемене. А Амир в это же время учился хоронить друзей.

Но школа Амира не исчезла совсем. Она стала другой. Через несколько месяцев после бомбёжки в одном из уцелевших подвалов открылась «подземная школа». Учитель Юсуф, седой старик в очках, склеенных скотчем, собрал уцелевших детей и начал учить их прямо на полу, при свете керосиновой лампы. Парт не было — сидели на ящиках. Тетрадей не было — писали на обрывках бумаги. Учебников не было — учитель помнил всё наизусть.

И Амир пошёл в эту школу. Через обстрелы. Через страх. Через холод. Он шёл, потому что хотел УЧИТЬСЯ. Хотел, несмотря ни на что.

Никита представил себе этот подвал. Лампу. Старика со склеенными очками. Детей, которые жадно ловят каждое слово. И себя — в тёплом классе, с новыми учебниками, с интерактивной доской, — жалующегося на то, что урок длинный.

Однажды Амир написал сочинение. Учитель задал тему: «Что я хочу увидеть, когда кончится война». И Амир написал: «Я хочу увидеть нашу школу. Чтобы она снова стояла. Чтобы во дворе цвели апельсиновые деревья. Чтобы мы сидели за партами, а не на ящиках. Чтобы Омар был жив, но он не будет, поэтому я хочу увидеть хотя бы его могилу и положить туда цветок. И ещё я хочу услышать тишину. Только не такую, как перед бомбёжкой, а другую. Тишину, в которой поют птицы. Я не помню, как поют птицы».

Никита закрыл лицо ладонями.

Он плакал. Впервые за всё время чтения этой книги — по-настоящему, со слезами, со сбитым дыханием. Потому что вспомнил, как вчера на уроке литературы писал сочинение «Моя мечта» и написал: «Хочу новый телефон». Всего три слова. Учительница сказала: «Маловато, Никита». А он ответил: «А чего ещё писать?»

Амир написал про птиц. Про тишину. Про апельсиновые деревья.

Папа не говорил «успокойся». Он просто сидел рядом, положив руку на плечо Никиты. И молчал.

Через несколько минут Никита вытер лицо рукавом и спросил:

— Он выжил? Амир?

— Книга не отвечает на этот вопрос, — сказал папа. — Но такие, как Амир, есть и сейчас. В Сирии, в Йемене, в Палестине, в Украине. Дети, которые учатся в подвалах при свете фонарика. Которые мечтают об учебниках. Которые помнят, как пахнут апельсиновые деревья, и ждут, когда они зацветут снова.

Никита долго смотрел в книгу. Потом сказал:

— Знаешь, пап, я завтра перепишу сочинение. Про мечту. Я знаю теперь, о чём писать.

— О чём же? — спросил папа.

— О том, чтобы все дети на свете могли ходить в школу. И чтобы у них были апельсиновые деревья. И чтобы они слышали, как поют птицы.

Папа ничего не ответил. Только прижал Никиту к себе покрепче. И так они сидели — папа, сын и Большая Книга Других Миров, которая с каждой страницей становилась всё тяжелее и всё нужнее.

А потом Никита отстранился, вытер нос и сказал:

— А что завтра?

— Завтра, — ответил папа, — мы отправимся в Бангладеш. Там живёт девочка по имени Насима. Ей десять лет. Она шьёт кроссовки. Возможно, те самые, которые ты просил.

Никита вздрогнул.

— Кроссовки?

— Да. И завтра ты узнаешь, сколько стоит дешёвая мода.

Золотой глазок на обложке блеснул. Никита почему-то посмотрел на свои «позорные» синие кроссовки, стоявшие в прихожей. И они вдруг показались ему совсем не позорными. А очень даже... тревожными.

Повесть №10
В которой Никита знакомится с девочкой Насимой и узнаёт, что его кроссовки сшиты руками, которые должны были держать карандаш

Утром Никита не смотрел на свои кроссовки. Он их обходил стороной. Синие, с жёлтыми вставками, купленные на распродаже за девять тысяч, — они стояли в прихожей и, кажется, смотрели на него с немым укором.

— Ты чего босиком? — удивилась мама. — Обувайся, в школу опоздаешь!

Никита вздохнул и сунул ноги в кроссовки. Они были мягкие, удобные, с хорошей стелькой. Но теперь он знал — за каждой парой кроссовок может стоять чья-то история. И эта история вряд ли весёлая.

В школе он то и дело поглядывал на ноги одноклассников. Кроссовки, кроссовки, кроссовки. У Влада — белые, те самые, за двадцать тысяч. У Соньки — розовые с блёстками. У Тёмы — чёрные с красной подошвой. Интересно, кто их сшил? Какие руки? Какие глаза? Какая жизнь за этими швами и ярлыками?

Вечером он задал этот вопрос папе.

— Сегодня узнаешь, — сказал папа и открыл книгу. — Бангладеш. Город Дакка. Швейная фабрика «Парадайз».

Никита замер. Название звучало красиво. «Парадайз» — «рай». Но он уже знал: в этой книге красивые слова редко означают красивые вещи.

---

Насиме было десять лет. Как Никите.

Она жила в Бангладеш — стране, где реки разливаются муссонными дождями, где рисовые поля светятся изумрудной зеленью и где в городах-муравейниках люди работают так, как не работают машины.

Насима не помнила своего отца. Он ушёл, когда она была совсем маленькой, — то ли утонул во время наводнения, то ли уехал на заработки и сгинул. Мать осталась одна с тремя детьми. Женщина без образования, без профессии, без денег. В Бангладеш это означало: выживай как хочешь.

Когда Насиме исполнилось восемь, мать взяла её за руку и отвела на швейную фабрику. Это был не выбор. Это была необходимость. Либо Насима работает, либо семья не ест.

Фабрика называлась «Парадайз». Но раем она не была.

Огромное серое здание без окон, с тусклыми лампами дневного света, с рядами швейных машин, которые стрекотали так громко, что через месяц работы Насима перестала различать тишину. В цехе пахло клеем, синтетикой и горячим металлом. Вентиляции не было — только душный, спёртый воздух, пропитанный микроскопическими нитями ткани, которые оседали в лёгких.

Насима работала по двенадцать часов в день. Двенадцать. С восьми утра до восьми вечера. Иногда — дольше, если был срочный заказ.

Её задача была — пришивать язычки к кроссовкам. Один язычок — одно движение. Одно движение — четыре секунды. Четыре секунды — и следующая пара. И так сотни, тысячи раз в день. Руки к вечеру немели и становились чужими. Спина болела так, что ночью она не могла уснуть без слёз. Глаза слезились от напряжения.

Никита читал и машинально гладил свои кроссовки. Язычок. Швы. Стелька. Всё это держали в руках маленькие пальцы Насимы.

Школа? Нет, Насима не ходила в школу. Она не умела читать. Не умела писать. Не знала, кто такой Пушкин и где находится Россия. Её вселенная сжалась до размеров цеха. Её главный навык был — пришить язычок ровно, чтобы контролёр не заметил кривизны и не оштрафовал.

Штрафы были отдельным кошмаром. За опоздание на пять минут — минус час работы. За бракованную строчку — минус два часа. За разговор с соседкой — минус полдня. Деньги утекали сквозь пальцы. Из жалких грошей, которые платили за смену, вычитали за всё. За воду. За туалет. За воздух, казалось, тоже скоро начнут вычитать.

Насима получала в месяц сумму, равную примерно трём тысячам рублей. Три тысячи рублей — столько Никита иногда тратил на чипсы и газировку за две недели. А Насима кормила на эти деньги мать и младших братьев. И ещё копила на самое главное.

— На что она копила? — спросил Никита, отрываясь от книги.

— Читай дальше, — сказал папа.

Она копила на школьную форму.

Да, Насима, которая работала по двенадцать часов в день, пришивая язычки к кроссовкам для детей из богатых стран, — она копила деньги, чтобы когда-нибудь ВЫКУПИТЬ СЕБЯ С ФАБРИКИ и пойти в школу. Она узнала, что в их районе есть вечерняя школа для работающих детей. Там учили читать и писать. Там выдавали тетради. Там можно было сидеть за партой — не за швейной машинкой, а за партой — и слушать учителя.

Но чтобы туда попасть, нужна была форма. Простая синяя юбка и белая рубашка. И учебники. И тетради. И карандаш. Всё это стоило денег. Тех самых денег, которые Насима откладывала по одной монетке, пряча их в жестяную банку из-под чая под циновкой.

Никита представил себе: он, который каждое утро ноет «опять в школу», — и Насима, которая МЕЧТАЕТ О ШКОЛЕ. Он, у которого полный шкаф одежды, — и Насима, которая копит на простую синюю юбку. Он, который разбрасывает тетради, не дописав и половины, — и Насима, которая ещё ни разу в жизни не держала в руках новой, чистой, пахнущей типографской краской тетради.

Однажды на фабрике случилось страшное. Старая проводка заискрилась, вспыхнул пожар. Огнетушители не работали. Запасные выходы были заперты — хозяин боялся, что работницы будут выходить покурить. Девочки метались в дыму, давили друг друга, пытались выбить двери. Погибли семнадцать человек. Насима выжила — её вытащила через окно старшая подруга по цеху, пятнадцатилетняя Фарида.

После пожара фабрику закрыли на неделю. А потом открыли снова. Потому что заказы надо выполнять. Потому что кроссовки должны быть на полках магазинов к новому сезону. Потому что дети в Европе и Америке хотят новые модели. А кто шьёт эти модели — какая разница?

Никита почувствовал, как к горлу подступает ком. Он посмотрел на свои кроссовки. Они молчали. Но теперь он знал: где-то внутри них, между швами и стельками, запрятана история маленькой девочки, которая пришивала язычки и мечтала о синей юбке.

— Пап, — сказал он, — я больше никогда не буду просить кроссовки за двадцать тысяч.

— Дело не в цене, — ответил папа. — Дело в том, КАК они сделаны. Есть бренды, которые следят за условиями труда. А есть те, кто делает вид, что не знает. И мы, покупатели, голосуем своим кошельком каждый день. За то, чтобы дети работали по двенадцать часов, или за то, чтобы они сидели за партами.

Никита задумался. Потом спросил:

— А что стало с Насимой? Она накопила на форму?

Папа улыбнулся одними глазами.

— Книга говорит: она накопила. Через два года. И пошла в вечернюю школу. Сейчас ей четырнадцать. Она читает. Она пишет. Она хочет стать учительницей, чтобы учить таких же детей, какой была сама.

Никита выдохнул. Ему вдруг стало легче. Значит, не всё безнадёжно. Значит, даже в кромешной тьме можно найти дорогу.

— Знаешь, — сказал он, — а синие кроссовки, оказывается, очень даже ничего.

— Я знаю, — кивнул папа. — Мама у нас хорошо разбирается в удобной обуви.

Вечером Никита долго сидел в интернете. Искал информацию о том, как узнать, этично ли сделан бренд. Оказалось, есть специальные сайты, которые проверяют фабрики. Оказалось, можно выбирать. Оказывается, его выбор — даже его, десятилетнего мальчика, — что-то значит.

Перед сном он аккуратно поставил кроссовки в прихожей. Они больше не казались ему позорными. Они казались ему ценными. Потому что, возможно, где-то в Бангладеш маленькая девочка по имени Насима теперь сидит не за швейной машинкой, а за партой. И пишет в тетради своё первое слово.

— Завтра Африка, — сказал папа из коридора. — Точнее, Конго. Ты узнаешь, откуда берётся кобальт для аккумулятора твоего телефона.

Никита посмотрел на смартфон, лежащий на тумбочке. Тот беззаботно помигивал зелёным огоньком.

— Кажется, я не хочу это знать, — прошептал Никита.

— Именно поэтому нужно, — ответил папа.

И был прав.

Повесть №11
В которой Никита знакомится с мальчиком Жан-Батистом и узнаёт, что его смартфон родом из глубокой ямы

Утром Никита взял в руки телефон и замер.

Обычно он хватал его сразу после пробуждения — проверить чаты, глянуть видео, пройти уровень в игре. Телефон был тёплым, привычным, своим. Но сегодня он показался Никите... тяжёлым. Не в смысле веса — весил он как обычно, — а в каком-то другом смысле, который Никита пока не мог объяснить словами.

Он покрутил телефон в руках. Пластиковый корпус, стеклянный экран, три камеры сзади. Внутри — аккумулятор. Папа вчера сказал про какой-то кобальт. Что это такое?

За завтраком он спросил у мамы:
— Мам, а из чего делают аккумуляторы для телефонов?

Мама чуть не поперхнулась чаем. Обычно Никита спрашивал: «А скоро блины?» или «А почему у Влада есть игровая приставка, а у меня нет?» — но вопросы про устройство мироздания от него слышали редко.

— Литий, кобальт, ещё что-то, — сказала мама, вытирая губы салфеткой. — Ты почему спрашиваешь?

— Да так, — сказал Никита, поспешно доедая кашу. — Интересно.

В школе на перемене он погуглил «кобальт». Оказалось — металл. Добывают в шахтах. Больше всего — в Демократической Республике Конго. Никита прочитал это, и что-то внутри ёкнуло. Он уже догадывался, про что будет сегодняшняя глава.

Вечером они с папой сидели на своих обычных местах. Книга была открыта. Золотой глазок на обложке, казалось, смотрел прямо в душу Никите.

— Конго? — спросил Никита.

— Конго, — кивнул папа. — Провинция Катанга. Город Кольвези. Кобальтовая шахта.

Никита вздохнул и начал читать.

---

Жан-Батисту было одиннадцать. Он жил в Демократической Республике Конго — огромной стране в сердце Африки, где река Конго извивается, как гигантская змея, а в земле таятся сокровища, из-за которых люди сходят с ума. Золото, алмазы, медь, кобальт. Особенно кобальт. Без него не работают смартфоны, ноутбуки, электромобили. Кобальт — это кровь современной техники. И у этой крови есть цена.

Жан-Батист не знал, что такое смартфон. Он никогда не держал в руках планшет. В его деревне не было электричества, а до ближайшего города нужно было трястись на грузовике полдня. Но он знал, что такое кобальт. Вернее, он знал, как этот кобальт добывать.

Шахта называлась «Камитуга». Когда-то здесь работала международная компания, но потом она ушла, и шахту захватили старатели — обычные люди, которые копают руду вручную. Среди них были дети. Много детей. Таких, как Жан-Батист.

Утро Жан-Батиста начиналось затемно. Он спускался в шахту — это была не шахта в том смысле, как её представлял Никита (лифт, каски, лампы, техника безопасности). Это была яма. Глубокая, неровная, с осыпающимися краями. В яму вела верёвочная лестница, которую плели из старых покрышек. Жан-Батист спускался по ней на глубину двадцать, тридцать, иногда сорок метров. Без страховки. Без каски. Без фонаря — только налобная лампочка на батарейках, которая часто гасла, и тогда он работал в полной темноте, на ощупь.

Внизу было жарко, душно и пахло серой. Воздух был таким тяжёлым, что грудь сдавливало после первых же минут. Жан-Батист брал кирку — самодельную, с кривой ручкой — и начинал долбить породу. Ударить. Отколоть кусок. Осмотреть: есть синеватый блеск? Есть. Это кобальт. Сложить в мешок. Ударить снова. И снова. И снова. Десять часов подряд.

Никита вдруг подумал о том, что он делает десять часов подряд в обычный день. Спит. Сидит в школе. Ест. Играет в телефон. Смотрит видео. Валяется на диване. Жан-Батист долбил породу.

К концу смены у него болело всё — руки, спина, шея, глаза. Ладони были в мозолях, которые лопались и кровоточили. Он заматывал их тряпками, но тряпки быстро пропитывались грязью, и раны начинали гноиться. Многие дети в шахте болели. Лекарств не было. Врачей не было. Если кто-то заболевал сильно, он просто переставал приходить.

Зарабатывал Жан-Батист один-два доллара в день. На эти деньги нужно было купить еду для матери и трёх младших сестёр. Отец погиб три года назад — его завалило в этой же шахте. Обвал. Тело не достали. Шахта просто сомкнулась над ним, как вода над утопленником.

Никита представил себе эту картину и похолодел. Отец Жан-Батиста лежит где-то там, под тоннами породы. А сын каждый день спускается в ту же шахту, ходит по тому же грунту, дышит той же пылью. И знает: сегодня — он, завтра — может быть, я.

Школа? Жан-Батист слышал это слово. В их деревне когда-то была школа — одна комната с чёрной доской. Но учитель уехал, потому что ему не платили. Учебники растащили. Здание заросло травой. Жан-Батист не умел читать. Не умел писать. Но он умел считать — до ста. Потому что до ста считаются мешки с рудой.

Никита вспомнил, как вчера на математике получил тройку за контрольную и даже не расстроился. Подумаешь, тройка. А Жан-Батист считал до ста, рискуя жизнью, и мечтал просто научиться читать.

Однажды с Жан-Батистом случилось чудо. В деревню приехали люди из международной организации — проверять, есть ли на шахтах детский труд. Хозяин шахты, прознав про проверку, велел всем детям спрятаться. Жан-Батист и ещё десяток мальчишек залезли в старую дренажную трубу и сидели там четыре часа — в грязи, без воды, без воздуха. Проверка ушла. Детей выпустили. Работа продолжилась.

Но один из проверяющих — молодой парень из Европы, по имени Томас — что-то заподозрил. Он вернулся вечером, один, без предупреждения. И увидел Жан-Батиста, выползающего из шахты с мешком руды. Томас сфотографировал его. А потом написал статью. Статью прочитали в большой газете. Поднялся шум. Международная компания, которая покупала кобальт, пообещала разобраться.

Жан-Батист не знал всех этих подробностей. Он просто в один прекрасный день узнал, что в соседнем городе открывается школа. Бесплатная. Для детей шахтёров. И что туда можно записаться.

— Ты хочешь в школу? — спросила мать.

— Да, — сказал Жан-Батист. — Но я не могу — надо работать.

— Я буду работать больше, — сказала мать. — Иди учись. Отец бы этого хотел.

И Жан-Батист пошёл. Ему было одиннадцать. Он сел за парту впервые в жизни. Он не знал, с какой стороны брать карандаш. Он путал буквы и стеснялся говорить вслух. Но он УЧИЛСЯ. И с каждым днём мир вокруг него становился чуть-чуть больше.

Никита закрыл главу и долго молчал.

— Пап, — сказал он наконец, — а в моём телефоне есть кобальт из этой шахты?

— Скорее всего, да, — честно ответил папа. — Почти весь кобальт в мире — из Конго. И почти половина его добывается вот такими старателями. Включая детей.

— Как же мне теперь пользоваться телефоном? — спросил Никита тихо. — Я буду думать о Жан-Батисте каждый раз.

— И это правильно, — сказал папа. — Думать — не значит мучиться. Думать — значит помнить. И когда ты в следующий раз захочешь выбросить телефон только потому, что он «старая модель», — ты вспомнишь, ЧЕГО стоила даже эта «старая модель».

Никита взял свой телефон и внимательно посмотрел на него. Тот же экран. Те же кнопки. Но теперь он видел за ними не просто пластик и стекло. Он видел яму глубиной сорок метров, верёвочную лестницу, мальчика с мозолистыми руками и синеватый блеск кобальтовой руды.

— Что я могу сделать? — спросил он.

— Во-первых, не гнаться за каждой новой моделью, — сказал папа. — Твой телефон работает — этого достаточно. Во-вторых, поддерживать организации, которые борются с детским трудом. Когда ты станешь постарше, ты сможешь голосовать, подписывать петиции, делать пожертвования. А пока — просто ЗНАЙ.

Никита кивнул. Знать. Помнить. Не забывать.

Вечером он положил телефон на тумбочку, но прежде чем выключить свет, долго смотрел на него. А потом вдруг сказал шёпотом, как будто обращаясь к кому-то далеко-далеко:

— Жан-Батист, держись. Ты крутой. И школа — это правда здорово.

Телефон мигнул зелёным огоньком. Может, просто уведомление. А может, привет из Конго.

— Завтра — Латинская Америка, — сказал папа. — Ты узнаешь про девочку, которая живёт на свалке.

Никита вздохнул. Эта книга не давала передышки. Но именно за это он её уже почти любил.

Повесть №12
В которой Никита знакомится с девочкой Розой, которая живёт на свалке, и узнаёт, что «мусорная еда» бывает разной

Утром Никита делал зарядку. Это было настолько необычно, что мама дважды заглядывала в комнату — проверить, не подменили ли сына инопланетяне. Никита просто стоял, тянул руки вверх и думал о том, что у него есть руки. И ноги. И спина, которая не болит от десятичасового сидения за швейной машинкой или долбления породы киркой.

В школе на большой перемене он внимательно осмотрел свой обед. Суп, котлета с пюре, компот. Еда, которую он раньше называл «так себе». Сегодня он съел всё до последней ложки и даже собрал крошки хлеба со стола.

— Ты на диете? — подозрительно спросил Тёма.

— Нет, — сказал Никита. — Просто я теперь знаю, сколько детей в мире мечтают о такой еде.

Тёма покрутил пальцем у виска и пошёл играть в футбол. Никита не обиделся. Он привык, что его новое состояние никто пока не понимает.

Вечером они с папой сели у окна. Книга раскрылась на новой странице, и Никита прочитал название:

«Девочка, которая завтракала тем, что выбросили вы».

— Сильно, — сказал Никита. — Это прям в меня.

— Читай, — сказал папа.

---

Роза Мария Санчес жила в городе Гватемала. Город Гватемала — столица страны Гватемала. Это чтобы не запутаться.

Гватемала — страна в Центральной Америке, где растут бананы, кофе и сахарный тростник. Каждый год туда приезжают туристы — фотографировать вулканы, старинные церкви и красочные рынки. Но Роза не знала ни одного туриста. Она никогда не была на рынке — разве что на одном, особенном. На рынке, куда туристы не ходят. На городской свалке.

Свалка называлась «Басурэро де ла Сона 3» — это звучало как музыка, но музыка была печальной. Представьте себе: гора. Огромная гора, только не из земли и камней, а из мусора. Пакеты, банки, объедки, сломанные игрушки, рваные ботинки, старые телевизоры, картонные коробки, пластиковые бутылки — всё это возвышалось на десятки метров, дымилось, гнило и пахло так, что у непривычного человека начинала кружиться голова через минуту.

На этой горе жили люди. Целая деревня из трёхсот семей. Они называли себя «гуаджерос» — сборщики мусора. Они не были бомжами в привычном смысле. У них были дома — хибарки из жести, картона и найденных досок. У них были семьи. У них была работа. И эта работа была — рыться в мусоре.

Розе было десять. Она родилась на свалке. Её мать родилась на свалке. Бабушка пришла сюда тридцать лет назад, когда в деревне случился голод. С тех пор семья жила здесь, на горе из отходов, и каждый день смотрела, как приезжают мусоровозы и вываливают новый слой жизни.

Утро Розы начиналось в пять. Она вылезала из-под одеяла (одеялом служил старый брезентовый плащ), брала крюк — длинную палку с загнутым гвоздём на конце — и шла на «свежий сектор». Свежий сектор — это место, куда мусоровозы свалили отходы сегодня ночью. Там можно найти самое ценное, пока не пришли другие.

Что искала Роза? Всё. Пластиковые бутылки — их сдавали по цене три сентаво за штуку. Картон — его прессовали и продавали переработчикам. Металл — его можно было сдать в скупку. Иногда, если очень везло, попадались выброшенные игрушки, одежда, книги. Однажды Роза нашла почти целого плюшевого медведя — без одного глаза, но мягкого. Это был лучший день в её жизни.

Еду тоже искали на свалке. Представьте себе: доставать свой завтрак из мусорного бака. Не из холодильника. Не из школьной столовой. А из груды отходов, куда его выбросил кто-то, кому еда показалась «невкусной» или «просроченной на день».

Роза знала правила безопасности: если банка вздутая — не брать, если мясо пахнет — не брать, если пакет с молоком тёплый — не брать. Но правила не всегда спасали. Дети на свалке часто болели. Желудок крутило, кожа покрывалась сыпью, глаза слезились от дыма — мусор на свалке постоянно горел, и едкий дым окутывал всё вокруг.

Школа? Да, школа была. Далеко, внизу, в городе. Но чтобы туда попасть, нужно было заплатить за форму, за учебники, за проезд. У семьи Розы таких денег не было. Иногда на свалку приезжали волонтёры — они учили детей читать прямо здесь, на старых ящиках из-под бананов. Роза выучила алфавит. Научилась писать своё имя. Научилась считать до ста. Это было больше, чем знала её мать.

Никита читал и чувствовал, как переворачивается что-то внутри. Он вспомнил, как вчера выбросил в мусорное ведро огрызок яблока. Просто так — надоело. И половинку бутерброда, потому что «колбаса какая-то невкусная». Его огрызки и объедки уехали в мусоропровод и... куда? Может, на такую же свалку. Может, их нашла другая Роза и сказала «хороший день».

Однажды на свалке случилась трагедия. Пошёл сильный дождь — в Гватемале это называется «сезон ливней». Мусорная гора намокла, стала тяжёлой и поползла. Оползень. Двадцать хибарок смыло в одно мгновение. Погибли люди. Дети. Роза выжила — она была на дальнем краю свалки, когда услышала крики.

После этого случая власти снова вспомнили про свалку. Приехали журналисты. Приехали благотворительные организации. Розу и ещё несколько семей переселили в посёлок, где были нормальные дома из блоков, водопровод и даже электричество. Розе дали стипендию на школу.

— Ты хочешь учиться? — спросила её социальный работник.

— Да, — сказала Роза. — Я хочу выучиться, чтобы потом вернуться и помочь тем, кто остался на свалке.

— Кем ты хочешь стать?

— Инженером по переработке мусора, — сказала Роза. — Чтобы свалок больше не было. Чтобы мусор превращался не в горы, а в новые вещи.

Никита закрыл главу. У него в голове крутилась одна мысль: Роза хочет стать инженером по переработке мусора. Не актрисой, не блогером, не миллиардером. А инженером. По переработке мусора. Потому что она своими глазами видела, что такое гора из отходов, и хочет, чтобы никто больше на ней не жил.

— Пап, — сказал Никита, — а мы сортируем мусор?

— Нет, — честно ответил папа. — Наш дом не оборудован для раздельного сбора.

— А давай начнём? — предложил Никита. — Можно хотя бы пластик отдельно. И батарейки. И бумагу.

Папа внимательно посмотрел на сына.

— Это ты сам придумал?

— Нет, — признался Никита. — Это Роза придумала. Я просто... я больше не могу выбрасывать яблоко в общую кучу. Мне будет казаться, что оно упадёт на чью-то голову.

Папа обнял его за плечи.

— Договорились. С завтрашнего дня заведём три ведра. Но учти — это ответственность. Нужно будет мыть пластик, снимать крышки, не путать.

— Я справлюсь, — сказал Никита серьёзно. — Я теперь много чего могу.

Вечером он сидел в своей комнате, оглядывал вещи и думал: сколько всего у него есть. Игрушки, которые валяются без дела. Одежда, которую он не носит. Книги, которые не читает. А где-то в Гватемале девочка Роза мечтает о целом плюшевом мишке и одном новом учебнике. И эта девочка собирается изменить мир. Переработать его. Сделать чище.

Никита вдруг понял, что тоже хочет изменить мир. Не весь — хотя бы немножко. Хотя бы три ведра для сортировки.

— Завтра — Филиппины, — сказал папа из коридора. — Там есть тюрьмы, в которых сидят дети.

— Дети в тюрьме? — ужаснулся Никита.

— Дети в тюрьме, — подтвердил папа. — Завтра узнаешь.

Никита лёг в кровать и долго не мог уснуть. Эта книга открывала мир за миром, и каждый новый мир был страшнее предыдущего. Но Никита не хотел останавливаться. Он уже знал: завтра будет больно. И всё равно хотел знать.

Потому что знать правду — это первый шаг к тому, чтобы что-то изменить. Так сказала Роза. И Никита ей верил.


Повесть №13
В которой Никита знакомится с мальчиком Пабло, у которого украли детство, и узнаёт, что тюрьма — это не всегда про взрослых

Утро выдалось суетливое. Никита проспал — впервые за неделю. Папа не разбудил его, потому что ушёл на работу раньше обычного, мама убежала в поликлинику, а будильник Никита, оказывается, вчера забыл завести.

Он вскочил, заметался по комнате в поисках чистой рубашки, натянул джинсы задом наперёд (потом переодел), схватил рюкзак и выбежал в прихожую. Кроссовки. Те самые, синие. Он обулся, завязывая шнурки на бегу, и вдруг замер. Подумал: «Я спешу. Я нервничаю. Я злюсь. Но у меня есть школа, в которую я могу опоздать. Есть кроссовки, в которых могу бежать. Есть рюкзак с учебниками. У меня всё есть».

Он выдохнул, завязал шнурки спокойно и вышел из дома. Даже если опоздает — ничего страшного. В мире есть вещи пострашнее опоздания на первый урок.

В школе его ждала неожиданность. Оказывается, Никита Круглов, вечный нарушитель дисциплины, опоздал всего на пять минут, и учительница даже не сделала замечания. Потому что последнюю неделю он вообще не опаздывал. Это был рекорд.

Вечером Никита сидел у окна, ждал папу и разглядывал обложку книги. Золотой глазок — маленький кружок внизу переплёта. Никита готов был поклясться, что он изменился. Раньше он был размером с пуговицу, а теперь — с пятирублёвую монету. Или это просто свет так падал?

Пришёл папа, сел в кресло, открыл книгу.

— Филиппины, — сказал он. — Город Манила. Тюрьма для несовершеннолетних.

— Разве детей сажают в тюрьму? — спросил Никита.

— Сажают, — сказал папа. — И за очень странные вещи. Читай.

---

Пабло Сантосу было двенадцать. Он жил в Маниле — огромном, шумном городе, где небоскрёбы соседствуют с трущобами, где сверкающие торговые центры стоят в трёх кварталах от картонных хижин, и где судьба ребёнка часто зависит от того, на какой улице он родился.

Пабло родился не на той улице.

Его семья жила в районе Тондо — это такой район, куда таксисты отказываются ехать даже днём. Лабиринт узких переулков, провисшие провода, запах гниющих отбросов и открытой канализации. В одной комнатке ютились мать, трое младших братьев и сам Пабло. Отец сидел в тюрьме — за мелкую кражу, — и когда вернётся, никто не знал.

Мать стирала бельё в богатых домах — приходила в семь утра, уходила в восемь вечера, получала гроши. Денег не хватало ни на что. Школа? Пабло ходил в школу до десяти лет. Потом бросил. Не потому, что не хотел — хотел, очень. Но нужны были деньги на форму, на тетради, на проезд. И Пабло пошёл на улицу.

Улица в Тондо — это работа. Тысячи людей живут тем, что продают, меняют, чистят, носят, караулят. Пабло стал чистильщиком обуви. Деревянный ящичек, щётки, вакса. Сидишь на корточках у входа в метро и трёшь ботинки прохожих. За день можно заработать двадцать-тридцать песо — это примерно сорок рублей. На эти деньги можно купить рис. Рис — основа жизни. Рисом завтракали, обедали и ужинали. Иногда — только рисом.

Однажды вечером Пабло шёл домой через рынок. На прилавке лежали манго — спелые, жёлтые, пахнущие солнцем. Пабло не ел манго уже год. Он остановился, посмотрел. Продавец отвернулся. Рука сама потянулась и схватила один плод.

Это была кража. Манго. Одно манго.

Но продавец заметил. Закричал. Прибежала полиция. Пабло схватили за шкирку, как котёнка.

Дальше всё было быстро и страшно. Участок. Допрашивали без родителей. Бумаги — он не понимал, что в них написано, потому что не умел читать юридический язык. Отпечатки пальцев. Камера.

На Филиппинах есть закон: уголовная ответственность наступает с пятнадцати лет. Но дети младше тоже могут быть задержаны «до выяснения обстоятельств». И эти «обстоятельства» иногда выясняются месяцами.

Пабло отправили в центр временного содержания. Это громкое название. На самом деле это была тюрьма. Обычная тюрьма для несовершеннолетних, где сидели мальчишки от десяти до семнадцати. За что? За кражу. За попрошайничество. За бродяжничество. За то, что родились не на той улице.

Камера была рассчитана на десять человек. Сидело тридцать. Спали по очереди — на бетонном полу, на циновках, которые кишмя кишели насекомыми. В углу стояло ведро — туалет. Вонь стояла такая, что глаза слезились. Еду давали два раза в день: горстка риса и кружка мутной воды. Иногда — кусочек рыбы. Чаще — просто рис.

Пабло сидел и думал: «За манго. Меня посадили за манго. Которое я даже не съел».

Никита оторвался от книги. У него горели щёки. Он вспомнил, как однажды в супермаркете, в пять лет, взял с полки шоколадку и спрятал в карман. Мама заметила, заставила вернуть и извиниться. Его не арестовали. Его не посадили в тюрьму. Ему просто сказали: «Так нельзя». А Пабло, которому было двенадцать и который украл манго, потому что ХОТЕЛ ЕСТЬ, оказался за решёткой.

Дальше было хуже. В тюрьме Пабло встретил других мальчишек. Некоторые сидели уже по полгода. Их дела «выяснялись». Родители не приходили — у кого-то их не было, у кого-то не было денег на адвоката. Мальчишки образовывали банды, дрались за место у окна, делили еду, болели. Один парнишка, лет тринадцати, умер от дизентерии прямо в камере. Его вынесли утром, и никто даже не запомнил имени.

Пабло повезло. Через три недели в тюрьму пришёл человек из правозащитной организации. Он записывал истории детей, проверял документы. Увидел дело Пабло — и ужаснулся. Мальчик двенадцати лет сидит три недели за кражу одного манго, которое даже не было украдено, а «изъято до выяснения»? Он поднял шум, позвонил адвокату, связался с матерью Пабло.

Через неделю Пабло выпустили. Он вышел из ворот тюрьмы, щурясь от солнца, и увидел мать. Она стояла с младшим братом на руках и плакала. Они пошли домой. Пешком — денег на автобус не было.

После тюрьмы Пабло долго не мог спать в темноте. Ему снились решётки и запах ведра из угла. Но он вернулся в школу. Не сразу — сначала работал, копил деньги. Но в тринадцать лет он сел за парту во второй раз. И теперь он знал точно: он выучится. Станет адвокатом. Будет защищать детей, которых никто не защитил. Потому что никто не должен сидеть в тюрьме за манго.

Никита закрыл главу. Папа молчал.

— Пап, — сказал Никита, — а у нас детей сажают в тюрьму?

— В России по-другому, — сказал папа. — У нас есть специальные центры для несовершеннолетних. Но в мире много стран, где дети сидят вместе со взрослыми. Или отдельно, но в таких же условиях. И часто — за такие же «преступления». Бродяжничество. Мелкая кража. Попрошайничество. То есть за то, что они просто пытаются выжить.

Никита задумался. Он вдруг вспомнил все свои «преступления». Разбил окно мячом — папа заплатил штраф. Не заплатил за проезд в автобусе — контролёр просто высадил. Списал контрольную — учительница поставила двойку и сказала: «Чтобы больше так не делал». Его ни разу не сажали. Ни разу не били. Ни разу не запирали в камере с тридцатью незнакомыми людьми и ведром вместо туалета.

— Почему мир такой несправедливый? — спросил он.

— Мир сложный, — ответил папа. — Но он становится чуточку справедливее каждый раз, когда кто-то узнаёт правду и перестаёт отворачиваться. Вот как ты сейчас.

Никита посмотрел на свои руки. Они дрожали. Но это была не слабость. Это была злость. Правильная злость, про которую папа говорил в главе про Радху.

— Я хочу что-то сделать, — сказал Никита.

— Ты уже делаешь, — ответил папа. — Ты читаешь. Ты думаешь. Ты меняешься. Этого мало для всего мира, но достаточно для начала.

Вечером Никита написал в своём новом дневнике — том самом, который завёл после главы про Амади:

«Пабло. Филиппины. Манго. Тюрьма. Адвокат. Никогда не жаловаться на еду. Никогда».

Потом подумал и дописал:

«И манго я теперь буду есть медленно. Вкусно. Как Пабло не ел никогда».

— Завтра, — сказал папа, заглядывая в комнату, — будет очень холодная глава. Про Север. Про мальчика, который живёт там, где минус пятьдесят — это норма.

— Якутия? — догадался Никита.

— Почти. Чукотка. И это будет не про мороз. А про то, что значит «далеко от всех».

Никита натянул одеяло до подбородка. В комнате было тепло — целых двадцать два градуса. Батарея уютно пощёлкивала. За окном ветер гонял осенние листья. А где-то на Чукотке мальчик, которого Никита ещё не знал, засыпал в яранге при минус пятидесяти. И это было для него НОРМАЛЬНО.

— Спокойной ночи, — сказал Никита книге.

Золотой глазок, кажется, мигнул в ответ.

Повесть №14
В которой Никита знакомится с мальчиком Тынаку и узнаёт, что «личное пространство» — это когда вокруг тебя тундра на триста километров

Ночью Никите приснилась тюрьма. Не та, в которой сидел Пабло, а какая-то своя, из обрывков впечатлений: бетонные стены, ведро в углу, запах манго. Он проснулся в пять утра, весь в поту, и долго лежал, глядя в потолок.

Потом встал, пошёл на кухню, налил воды из крана. Вода была холодная, чистая. Он выпил два стакана и вдруг подумал: «У меня есть кран. У меня есть вода. У меня есть стакан. Я богатый человек».

С этой мыслью он пошёл умываться.

В школе на географии проходили климатические зоны. Учительница вызвала Никиту к доске и попросила показать арктический пояс. Никита вышел, показал и вдруг спросил:

— А как там живут люди?

Учительница поправила очки, удивлённая вопросом от Круглова, который обычно спрашивал только «а скоро звонок?».

— Живут, — сказала она. — Веками живут. Оленеводы, охотники. У них там своя цивилизация, не похожая на нашу.

— А дети?

— И дети. Ходят в школы-интернаты или кочуют с родителями. А почему ты спрашиваешь?

— Да так, — сказал Никита. — Просто интересно.

Сонька-отличница посмотрела на него с подозрением и прошептала: «Ты точно инопланетянин». Но Никита уже привык.

Вечером папа пришёл с работы замёрзший — на улице похолодало, подул северный ветер. Он потёр руки, налил себе горячего чаю и сел в кресло.

— Сегодня Чукотка? — спросил Никита, усаживаясь напротив.

— Сегодня Чукотка, — кивнул папа и открыл книгу.

---

Тынаку было одиннадцать. Его полное имя звучало длинно и красиво — Тынакувье, что означало «Тот, кто видит далеко». Но все звали его просто Тынаку.

Он жил на Чукотке — полуострове, который на карте похож на нос великана, высунувшийся в океан. Зимой здесь минус сорок, минус пятьдесят, а иногда, если ветер с Ледовитого океана разойдётся, и все минус шестьдесят. В такую погоду плевок замерзает на лету и падает на снег ледяной горошиной.

Тынаку родился в семье оленеводов. Его домом была яранга — круглое жилище из оленьих шкур, натянутых на деревянный каркас. Посередине горел костёр, дым уходил в отверстие вверху. Вокруг костра — лежанки из шкур. Вот и весь дом.

В яранге не было комнат. Не было «твоей половины» и «моей половины». Вся семья — папа, мама, бабушка, двое младших братьев и сам Тынаку — жила в одном пространстве размером с небольшую комнату Никиты. Личное пространство? Тынаку не знал этого слова. Он знал слово «тепло». Тепло — это когда все спят рядом, укрывшись одной большой шкурой, и дыхание друг друга не даёт замёрзнуть.

Туалет? Туалет был на улице. Вернее, просто на улице. Отойти за торосы, выкопать ямку в снегу — и всё. В минус пятьдесят это был очень быстрый процесс. Никакой туалетной бумаги — мох, снег, кусочек шкуры. Никаких «помыть руки» — вода была драгоценностью, её растапливали из снега и льда, и каждый литр давался трудом.

Воду Тынаку добывал сам. Набирал снег в котелок, растапливал на костре. На семью из шести человек — несколько часов работы в день. Снег не должен быть жёлтым (это понятно), не должен быть рыхлым (мало воды), не должен быть с настом (трудно копать). Тынаку знал сотню оттенков снега — так, как Никита знал вкусы газировки.

Еда? Оленина. Строганина — замороженная рыба, нарезанная тонкими ломтиками. Иногда — ягоды, собранные летом и замороженные. Никаких супермаркетов, никаких доставок пиццы, никаких «мам, купи чипсы». Еда была тем, что добыла семья. Если охота удалась — сыты. Если нет — затягивали пояса потуже.

Школа? В тундре нет школы. Точнее, есть кочевая школа — учитель приезжает раз в месяц на снегоходе, привозит учебники, проверяет задания, оставляет новые. Тынаку учился читать при свете жировой лампы — плошки с тюленьим жиром, в которой плавал фитиль из мха. Он выводил буквы карандашом, завёрнутым в тряпку, чтобы не обморозить пальцы. Но он учился. Он хотел узнать мир — тот, что лежит за тундрой.

Никита читал и поёживался. Нет, не от холода — в комнате было плюс двадцать два. Он ёжился от понимания. Тынаку жил в яранге без отопления, без водопровода, без электричества, без интернета, без телевизора, без телефона — и он был СЧАСТЛИВ. Не потому, что не знал другой жизни. Он знал — видел в посёлке, куда приезжал раз в полгода. Но его счастье было не в вещах. Оно было в том, что олени сыты, что семья жива, что небо сегодня ясное и будет хорошая дорога.

Однажды случилась беда. Отец Тынаку ушёл на охоту и не вернулся. Задержался на день. На два. На три. В яранге кончалась еда. Мать молчала, но глаза у неё стали тёмными и глубокими, как зимняя прорубь. Тынаку понимал: если отец не вернётся, им придётся идти в посёлок. Пешком. По тундре. В минус сорок. С двумя младшими братьями и старой бабушкой.

На пятый день отец вернулся. Обмороженный, голодный, но живой. Он заблудился в пурге и шёл по звёздам. Тынаку впервые в жизни заплакал — не от страха, а от радости. Он понял: у них есть всё. Потому что папа жив.

Никита закрыл главу и вдруг посмотрел на папу. Тот сидел в кресле, пил чай и листал какие-то документы. Обычный папа. Не обмороженный. Не потерявшийся в пурге. Просто папа.

— Пап, — сказал Никита, — я тебя люблю.

Папа поперхнулся чаем.

— Я тоже тебя люблю, сынок. Что вдруг?

— Просто так, — сказал Никита. — Ты живой. Это важно.

Папа отложил бумаги, подошёл к Никите и обнял его. И они сидели так, в тепле, в безопасности, а за окном ветер гнал осенние листья. И Никита думал: какое это чудо — быть вместе. Просто быть вместе.

— Завтра, — сказал папа, отпуская его, — будет глава про то, чего у Тынаку нет, а у тебя есть в избытке. Про интернет. Вернее, про то, что бывает, когда интернет — это не развлечение, а оружие.

— Ого, — сказал Никита. — Это про кого?

— Про девочку из Северной Кореи. Которая никогда не видела интернета.

Никита присвистнул. Северная Корея — он слышал про неё в новостях, но очень смутно. Какая-то закрытая страна, где всё запрещено. Кажется, завтра будет очень странная глава.

Он лёг спать, укутался в одеяло — тёплое, мягкое, махровое — и подумал: «У меня есть одеяло. У меня есть подушка. У меня есть папа в соседней комнате. Я богаче всех на свете».

И с этой мыслью он заснул — спокойно, глубоко, без снов. Как человек, который наконец-то понял что-то очень важное.

Повесть №15
В которой Никита знакомится с девочкой Ын Ха и узнаёт, что интернет — это не когда «опять медленный», а когда его нет совсем

Утро началось с интернета. Вернее, с его отсутствия.

Никита проснулся, по привычке потянулся за телефоном, открыл браузер — и увидел, что Wi-Fi не работает. Роутер мигал красной лампочкой. Никита дёрнул провод, перезагрузил, подождал — ничего. Красная лампочка горела, как глаз рассерженного робота.

— Ма-ам! — закричал он привычно. — Интернета нет! Как я уроки делать буду?!

И осёкся.

Вспомнил вчерашнего Тынаку, который делал уроки при свете жировой лампы из тюленьего жира. Вспомнил Амади, у которого вообще не было ни лампы, ни учебников. Вспомнил Радху, которую не пускали в школу. И ему стало стыдно. Остро, горячо, до кончиков ушей.

— Ладно, — сказал он сам себе. — Переживу. Подумаешь, интернет.

Но мама уже звонила провайдеру, и через полчаса интернет снова заработал. Никита смотрел на загоревшуюся зелёную лампочку и думал: «Как быстро я привыкаю к хорошему. И как быстро забываю».

В школе на информатике проходили устройство интернета. Учитель рассказывал про серверы, про оптические кабели, проложенные по дну океана, про спутники, которые висят в космосе и раздают сигнал. Никита слушал внимательно — впервые за весь год. И думал: «А что, если бы всего этого не было? Что, если интернет — не просто развлечение, а что-то другое? Что-то, чего у кого-то нет совсем?»

Вечером он задал этот вопрос папе.

— Сегодня узнаешь, — сказал папа и открыл книгу. — Северная Корея. Город Чхонджин. Девочка по имени Ын Ха.

— Ын Ха? — переспросил Никита. — Странное имя.

— Для нас — странное. Для неё — обычное. Читай.

---

Ын Ха родилась в Корейской Народно-Демократической Республике. Так официально называется Северная Корея — страна, про которую Никита слышал только то, что она «закрытая» и там «всё запрещено». Но что значит «закрытая»? И что значит «всё»?

Ын Ха жила с мамой и папой в городе Чхонджин — промышленном центре на восточном побережье. Папа работал на сталелитейном заводе. Мама — на текстильной фабрике. Жили в типовой многоэтажке, в квартире с портретом вождя на стене. Портретов было два: дедушка-вождь и папа-вождь. Ын Ха знала их имена наизусть с трёх лет. Знала их биографии. Знала песни, которые о них поют. Это был главный школьный предмет.

Школа в Северной Корее — это не просто школа. Это место, где тебя учат быть верным. Верным идеям, партии, вождю. История — особая, не такая, как во всём мире. География — особая. Даже математика: задачи про то, сколько риса собрали для фронта, сколько снарядов сделали для армии.

Ын Ха любила учиться. Она была старательной девочкой, хорошо запоминала, красиво писала иероглифы. Но одна вещь мучила её: ей было СКУЧНО. Она не понимала, почему ей скучно, — просто иногда на уроках она смотрела в окно и представляла себе что-то... другое. Что-то, чего она не видела никогда.

Интернета у Ын Ха не было. Не было вообще. Никакого. Северная Корея — единственная страна в мире, где у обычных людей нет доступа в глобальную сеть. Есть внутренняя сеть — «Кванмён», что значит «Яркий свет». Но это не интернет. Это просто несколько сайтов, одобренных государством: новости, научные статьи, песни о вождях. Никакого «Ютуба». Никаких социальных сетей. Никакой «Википедии». Никакой возможности узнать, что там, за пределами.

Ын Ха не знала, что такое «Гарри Поттер». Не знала, кто такие «Мстители». Не знала, что на свете есть другие языки, кроме корейского и немного китайского. Её мир был ограничен тем, что разрешило государство.

Но она была любопытной. И однажды случилось то, что перевернуло её жизнь.

В школе появился новенький мальчик. Его звали Чжун, и он приехал из Китая — его отец был дипломатом. Чжун был странный: он носил кроссовки с логотипом, который Ын Ха не видела никогда, и однажды на перемене он показал ей... ТЕЛЕФОН. Настоящий смартфон. С интернетом. С экраном, на котором можно было смотреть видео.

— Хочешь посмотреть? — спросил он шёпотом, оглядываясь.

Ын Ха хотела. Она хотела так сильно, что у неё закружилась голова. Чжун включил какое-то видео. На экране танцевали люди. Ярко, красиво, под музыку, которую Ын Ха никогда не слышала. Это был корейский поп — К-поп, — но не из Северной Кореи. Из Южной. Из той самой страны, которую на уроках называли «марионеткой американских империалистов».

Ын Ха смотрела три минуты. Три минуты, которые открыли ей глаза. Она поняла: ТАМ — другая жизнь. Не такая, как здесь. Там люди танцуют, смеются, поют, носят яркую одежду. Там нет портретов вождей на каждом углу. Там есть интернет. Там есть СВОБОДА.

Через неделю Чжуна арестовали. Просто увели с урока, и больше его никто не видел. Отца-дипломата выслали из страны. Телефон конфисковали. Ын Ха осталась одна со своей тайной — с памятью о трёх минутах другого мира.

Никита читал и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Три минуты видео. Всего три минуты — и жизнь перевернулась. А он, Никита, смотрит «Ютуб» каждый день. Часами. И не ценит этого. Воспринимает интернет как данность, как воду из крана, как воздух.

Ын Ха после этого случая изменилась. Она не стала революционеркой. Она просто начала ЗАПОМИНАТЬ. Она запоминала всё, что видела в те три минуты: цвета, музыку, движения. Она записывала это в тетрадку тайком, ночью, при свете фонарика. Она мечтала: когда-нибудь она увидит этот мир снова. Настоящий мир. Без стен.

— Пап, — спросил Никита, — а она сможет? Увидеть?

— Не знаю, — ответил папа. — Из Северной Кореи трудно выбраться. Но люди бегут. Рискуя жизнью. Через реку Туманган, через Китай, через джунгли. Ради свободы. Ради интернета, ради книг, ради права знать.

Никита замолчал. Он вспомнил, как злился на медленный интернет. Как жаловался, что видео грузится целых десять секунд. Как кричал на роутер. А Ын Ха мечтала о трёх минутах.

— Я больше никогда не буду жаловаться на интернет, — сказал он.

— Это хорошо, — улыбнулся папа. — Но помни: интернет — это не только развлечение. Это знание. Это свобода. Это возможность видеть мир. И когда он у тебя есть — это ответственность. Ответственность перед теми, у кого его нет.

Никита взял телефон. Зашёл в браузер. Набрал «Ын Ха Северная Корея». Ничего не нашёл — слишком мало информации. Но он нашёл статьи о жизни в КНДР. О том, как люди живут без интернета. О том, как информация становится драгоценностью.

И он подумал: «Интересно, а Ын Ха сейчас знает, что где-то в Москве мальчик Никита прочитал про неё и теперь никогда не будет прежним?»

Золотой глазок на обложке книги блеснул. Казалось, он говорил: «Уже знает. Потому что истории соединяют людей, даже если между ними стены и границы».

Никита закрыл книгу. За окном горели московские огни. И каждый огонёк был как маленькое окошко в большой мир, который доступен не всем.

— Завтра, — сказал папа, — будет глава про тех, у кого есть интернет, но нет детства. Про детей, которые стали взрослыми слишком рано.

— Это про кого?

— Про девочку из Афганистана. Которую продали за долги.

Никита сглотнул. Завтра будет ещё тяжелее. Но он был готов. Потому что Ын Ха смотрела свои три минуты — и не сломалась. И он не сломается.

— Спокойной ночи, Ын Ха, — сказал он тихо. — Где бы ты ни была.

И заснул с телефоном в руке, на экране которого горела строчка: «Свобода информации — право каждого человека».

Такого Никита раньше не гуглил. Времена менялись. И он менялся вместе с ними.

Повесть №16
В которой Никита знакомится с девочкой Лейлой и узнаёт, что «замуж» иногда значит «продана»

Утром Никита впервые сам, без напоминаний, проверил, не капает ли кран в ванной. Не капал. Он почистил зубы с закрытой водой — уже привычка. Потом постоял у окна и посмотрел на улицу. Октябрьское небо было серым, моросил дождь. Обычная московская осень.

— Скорее бы зима, — пробормотал он и осёкся.

Зима. Минус пятьдесят в яранге Тынаку. Печка-буржуйка в блокадном Ленинграде. Снег, который ел Амади, чтобы утолить жажду. Каждое слово теперь тянуло за собой целую цепочку смыслов, и Никита уже не мог просто так бросаться словами.

В школе на большой перемене девчонки что-то обсуждали, сбившись в кучку. Никита прислушался. Оказывается, Сонька-отличница смотрела какой-то фильм про Афганистан, и теперь рассказывала:

— Представляете, там девочек выдают замуж в десять лет! За стариков! За долги!

— Кошмар, — сказала Катя. — В десять лет замуж. Я в десять лет ещё в куклы играла.

— А я и сейчас играю, — призналась Сонька. — Но это другое.

Никита подошёл ближе.

— Сонь, а что за фильм?

Девчонки удивлённо уставились на него. Никита Круглов интересуется документальным кино? Мир перевернулся.

— «Девять лет в Афганистане», — сказала Сонька. — Там много про детей. Но очень тяжёлый.

— Я выдержу, — сказал Никита. — Я теперь много чего выдерживаю.

Вечером он рассказал папе про этот разговор.

— Интересно, — сказал папа. — Потому что сегодня у нас как раз Афганистан.

— Я так и подумал, — сказал Никита. — Книга как будто... подслушивает?

— Может, и подслушивает, — улыбнулся папа. — А может, в мире всё связано сильнее, чем мы думаем. Читай.

---

Лейла не знала точно, сколько ей лет. Мать говорила — десять. Отец говорил — уже большая. Соседки говорили — пора замуж. Лейла боялась слова «замуж». Оно пахло чужим домом, чужими руками и концом всего, что она любила.

Она жила в провинции Гор — одной из самых бедных провинций Афганистана. Горы здесь были суровые, небо — пронзительно-синее, а жизнь — тяжёлая, как мешок с зерном, который Лейла таскала от колодца до дома. Дом — две комнаты из глиняных кирпичей. Пол — земляной. Мебель — циновки и пара подушек. Но это был её дом, и она любила его.

У Лейлы было три младших брата и младшая сестра. Мать болела — что-то с лёгкими, кашель не проходил уже год. Отец работал на стройке в Герате, присылал деньги, но их не хватало. А потом отец заболел. И денег не стало совсем.

Однажды вечером в дом пришли чужие люди. Старший из них — с седой бородой и холодными глазами — сел на почётное место и долго пил чай. Лейла сидела в углу, накрывшись платком, и слушала. Речь шла о долге. Отец занял деньги на лечение — и не смог отдать. Теперь долг вырос, и отдавать было нечем.

— У тебя есть дочь, — сказал седой. — Зачем тебе лишний рот? Отдай её за моего сына. Долг будет закрыт.

Лейла похолодела. Она знала, что такое «отдать дочь». В их деревне это случалось. Девочек забирали в дом мужа, и больше их никто не видел. Они становились жёнами. В десять, в одиннадцать, в двенадцать лет.

Отец молчал. Мать плакала, но молчала тоже. Потому что у них не было выбора. Долг надо отдавать. Честь семьи — это всё.

Через неделю Лейлу одели в новое платье — зелёное, с вышивкой, — и посадили в машину. Она не плакала. Она смотрела в окно на проплывающие горы и мысленно прощалась со всем: с куклами из тряпок, с младшей сестрой, с маминым голосом по утрам.

Мужу было двадцать пять. Лейла увидела его впервые — и ужаснулась. Он был чужой, взрослый, с тяжёлым взглядом. Он не спросил, как её зовут. Он просто сказал: «Теперь ты моя жена».

Никита остановился. Перечитал последнюю строчку.

— Пап, — сказал он, — ей десять лет. Как мне. И она — жена? Взрослому мужчине?

— Да, — сказал папа. — Детские браки. В Афганистане, в Йемене, в некоторых африканских странах это до сих пор обычное дело. Девочек выдают замуж, чтобы погасить долги, чтобы «облегчить» семью, чтобы «обеспечить будущее». Но будущего у них нет.

Никита сглотнул ком в горле и продолжил читать.

Жизнь Лейлы в доме мужа была похожа на медленное умирание. Она вставала затемно, готовила еду, убирала, стирала, таскала воду, ухаживала за скотиной. Муж бил её — не сильно, но часто, просто чтобы «знала своё место». Свекровь кричала, что Лейла «неумеха» и «позор семьи». Лейла молчала. Ей было некому жаловаться.

Школа? Нет. Муж запретил. «Жена должна сидеть дома», — сказал он. Все Лейлины мечты — стать учительницей, выучить братьев, открыть маленькую школу для девочек — рассыпались в пыль. Она больше не видела букв. Она видела только кастрюли, веник и тёмные углы чужого дома.

Но Лейла не сдалась. Тайком, ночью, она доставала старый блокнот — тот самый, который сохранила с детства, — и писала. Писала коряво, с ошибками, но писала. Стихи. Письма маме, которые никогда не отправит. Истории о девочках, которые летают на крыльях. Это было её единственное утешение.

Однажды её тайну раскрыли. Муж нашёл блокнот. Прочитал. И сжёг в печи. Лейла смотрела на огонь и чувствовала, как вместе с бумагой сгорает что-то внутри неё.

— Будешь писать — убью, — сказал муж.

Лейла перестала писать. Но она не перестала мечтать.

Никита закрыл книгу. В комнате было тихо-тихо. Только дождь стучал по стеклу, как маленькие пальцы.

— Пап, — сказал Никита, — она спаслась?

— Некоторые спасаются, — сказал папа. — Бегут в убежища для женщин, которые организованы международными фондами. Рискуют жизнью. Иногда их ловят и возвращают. Иногда — убивают за «позор». Но некоторые всё-таки вырываются. Учатся. Становятся теми, кем мечтали.

— А Лейла?

— Книга не говорит. Но Лейла — это не одна девочка. Это тысячи Лейл. И каждая из них нуждается в том, чтобы о ней знали.

Никита долго молчал. Потом встал, подошёл к своему рюкзаку и вытащил старый блокнот — тот, в котором рисовал танки и писал «школа — дура». Открыл чистую страницу.

— Что ты делаешь? — спросил папа.

— Пишу письмо, — сказал Никита. — Не знаю, дойдёт ли. Но я хочу, чтобы Лейла знала: кто-то о ней помнит.

Папа ничего не сказал. Только положил руку на плечо сына. И они сидели так — папа, Никита и раскрытый блокнот с первыми строчками: «Здравствуй, Лейла. Меня зовут Никита. Я из Москвы. Я прочитал твою историю...»

— Завтра, — сказал папа, — мы отправимся в другое место. Там живёт мальчик, у которого есть интернет, но нет имени.

— Как это? — не понял Никита.

— Узнаешь. Это будет глава про детей-солдат.

И Никита вдруг понял, что «ужас» — это слово, которое он только начинает понимать по-настоящему.

Повесть №17
В которой Никита знакомится с мальчиком по имени Командир Кроха и узнаёт, что автомат Калашникова весит больше, чем он сам

Утро выдалось странное.

Никита проснулся, умылся, оделся и вдруг поймал себя на том, что стоит перед зеркалом и разглядывает своё отражение. Обычный мальчик. Светлые волосы, веснушки на носу, царапина на подбородке — вчера неудачно слез с турника. На вид — совершенно обычный. Не герой, не солдат, не раб. Просто Никита Круглов, десять лет.

Он попытался представить себя с автоматом в руках. Не игрушечным, с которым они с Тёмой играли в «войнушку» на даче, а настоящим. Тяжёлым, железным, пахнущим порохом. Представил — и не смог. Картинка не складывалась. Автомат и Никита были из разных вселенных.

— Ты чего застыл? — спросила мама, заглядывая в прихожую. — В школу опоздаешь.

— Мам, — сказал Никита, — а автомат Калашникова сколько весит?

Мама выронила пакет с завтраком.

— Господи, зачем тебе?!

— Да так. Для общего развития.

— Четыре с половиной килограмма, — сказал папа, выходя из кухни с чашкой кофе. — Незаряженный. Заряженный — больше пяти. А что, у вас в школе доклад про вооружение?

— Типа того, — сказал Никита и поспешно обулся.

В школе на перемене он загуглил. Действительно: АК-47 весит 4,3 кг без патронов. С полным магазином — 4,8. Почти пять килограммов. Никита весил тридцать пять. Получалось, автомат — это одна седьмая его собственного веса. Каждый день носить с собой одну седьмую себя. При этом ещё ходить, бегать, воевать...

Он закрыл браузер и уставился в одну точку. Он уже догадывался, про что будет сегодняшняя глава.

Вечером папа открыл книгу.

— Сегодня Африка, — сказал он. — Страна — Уганда. Тема — дети-солдаты.

— Я так и знал, — выдохнул Никита. — Про автомат.

— Читай, — сказал папа. — И помни: это не кино. Это реальные судьбы.

---

У него не было имени.

Вернее, когда-то было. Давно. В другой жизни, которая осталась где-то за дымкой страха и боли. Мать называла его Оба, что на языке ачоли значило «рождённый после близнецов». Но мать погибла, когда в деревню пришли повстанцы из «Армии сопротивления Господа». Деревню сожгли. Мужчин убили. Детей забрали.

Теперь его звали Командир Кроха. Ему было десять лет.

«Армия сопротивления Господа» — это звучало почти благородно. На самом деле это была банда, которая терроризировала север Уганды и соседние страны. Её лидер, сумасшедший пророк по имени Джозеф Кони, объявил себя посланником Бога и воевал против всего мира. А солдатами ему служили дети. Потому что дети послушны. Дети не задают вопросов. Детей легко запугать. Детей можно заставить сделать что угодно.

Обу похитили ночью. Выволокли из хижины, связали руки, бросили в кузов грузовика. Таких, как он, было человек тридцать — мальчишек и девчонок от восьми до четырнадцати. Их везли всю ночь по разбитым дорогам. Кого-то укачало и рвало. Кто-то плакал. Кто-то молчал, вжавшись в угол.

К утру приехали в лагерь — несколько палаток посреди джунглей, костры, часовые с автоматами. Детей построили в шеренгу и начали «посвящение».

Посвящение было простым и чудовищным. Каждому дали автомат — тяжёлый, больше самого ребёнка. Заставили выстрелить. В кого? В пленного. В человека, которого привязали к дереву. Если не выстрелишь — убьют тебя. Если выстрелишь — ты убийца, и обратной дороги нет.

Оба выстрелил. Он не помнил, как нажимал на спуск. Только грохот и отдача в плечо, от которой он упал. Его подняли, похлопали по спине и сказали: «Теперь ты солдат. Командир Кроха».

Никита читал эти строки, и ему казалось, что мир вокруг становится чёрно-белым. Он перестал слышать шум холодильника, шаги мамы на кухне, тиканье часов. Только слова. Только Командир Кроха, который весил тридцать килограммов и держал автомат весом пять.

Жизнь в лагере была адом на земле. Вставали в четыре утра. Маршировали до изнеможения. Чистили оружие. Учились убивать. Еды почти не давали — горсть маиса раз в день, иногда банан. Воды не хватало. Спали прямо на земле, под куском брезента. Болезни косили детей десятками, но мёртвых просто выбрасывали в джунгли — на съедение зверям.

Девчонкам было ещё хуже. Их делали «жёнами» командиров. В десять, в одиннадцать, в двенадцать лет они становились рабынями — готовили, стирали, терпели побои и насилие. Если кто-то пытался бежать — убивали на месте. Или заставляли других детей убивать беглеца — чтобы все видели и боялись.

Оба трижды пытался бежать. Трижды его ловили и избивали до полусмерти. После третьего раза ему прострелили ногу — не насмерть, но так, чтобы далеко не ушёл. Он хромал с тех пор.

Но он всё равно мечтал о свободе. Каждую ночь, лёжа под брезентом, он вспоминал мать. Её голос. Её руки. Вспоминал, как они сидели у костра и она рассказывала ему сказки про хитрую черепаху и глупого леопарда. Вспоминал школу — ту самую, в которую ходил до войны, где учитель рисовал буквы на старой доске и говорил: «Ты будешь умным человеком, Оба».

Он не хотел быть солдатом. Он хотел быть умным человеком.

Однажды ночью в лагерь пришли правительственные войска. Завязался бой. В суматохе Оба — Командир Кроха — бросил автомат и побежал. Бежал, хромая, сквозь джунгли, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, колючки рвали одежду, нога горела от боли. Но он бежал. Три дня он шёл через лес, питаясь кореньями и дождевой водой. Пока не вышел к военной базе.

Его не убили. Его отправили в центр реабилитации — специальное место, где бывших детей-солдат учили жить заново. Это было трудно. Оба разучился улыбаться. Разучился доверять. По ночам ему снился грохот выстрелов, и он просыпался в холодном поту. Но с ним работали психологи. Учителя. Врачи. Ему дали новую одежду, новую кровать, новые книги. И — главное — ему вернули ИМЯ.

— Меня зовут Оба, — сказал он на первой встрече с психологом. — Я не Командир Кроха. Я Оба. Рождённый после близнецов.

И заплакал. Впервые за три года.

Никита закрыл книгу. Он не плакал — он просто сидел и смотрел в одну точку. Папа молчал. Мама на кухне включила радио — там играла какая-то весёлая музыка. Никита вдруг разозлился. Как может играть музыка, когда где-то в Уганде дети держат автоматы, которые тяжелее их самих?!

— Пап, — сказал он, — я не понимаю. Почему это происходит?

— Потому что есть люди, которым выгодно, чтобы дети воевали, — сказал папа. — Ребёнок-солдат не просит зарплату. Ему не нужны выборы. Его не нужно уговаривать. Ему достаточно страха. И пока в мире продаётся оружие, а взрослые не могут договориться, — дети будут умирать.

— Но Оба спасся?

— Оба спасся. Сейчас ему шестнадцать. Он ходит в школу. Он пишет стихи. Он хочет стать журналистом, чтобы рассказывать миру правду о детях-солдатах. Но таких, как он, тысячи. И не всем везёт.

Никита подошёл к окну. Во дворе горели фонари, мальчишки играли в футбол, кто-то выгуливал собаку. Обычный московский вечер. Никто не стрелял. Никто не прятался в джунглях. Никто не боялся, что его похитят и заставят убивать.

— Пап, а что я могу сделать?

— Ты уже делаешь. Ты знаешь. И когда ты вырастешь, ты не будешь закрывать глаза. Ты не купишь оружие. Ты не проголосуешь за войну. Ты не скажешь: «Это меня не касается». Потому что теперь это касается тебя.

Никита кивнул. Он всё ещё смотрел в окно, и ему казалось, что где-то там, в темноте, стоит мальчик с автоматом — маленький, худой, с глазами, в которых нет детства. И этот мальчик смотрит на него и говорит: «Ты знаешь. Теперь ты отвечаешь».

— Я отвечаю, — прошептал Никита.

Он не знал точно, за что. Но слово было правильным.

Вечером он записал в дневник:

«Командир Кроха. Оба. Уганда. Автомат весит больше ребёнка. Дети не должны воевать. НИКОГДА».

Потом подумал и дописал:

«Когда я вырасту, я не буду молчать».

— Завтра, — сказал папа, — будет глава про мальчика, который не может ходить. Но не потому, что ему прострелили ногу. А потому, что лифта в его доме не предусмотрено.

— Это Россия? — догадался Никита.

— Да. Соседний район. Пятый этаж. Хрущёвка без пандуса. И мальчик, который смотрит в окно уже четыре года.

Никита вдруг понял: эта глава будет самой близкой. Потому что это не Конго и не Уганда. Это здесь. Рядом. В получасе езды.

И от этого почему-то становилось ещё страшнее.

Повесть №18
В которой Никита узнаёт про мальчика Мишу, который живёт в двадцати минутах езды от него, но никогда не видел своего двора

Утром Никита споткнулся о порог.

Не потому, что был неловким. А потому, что задумался. Он вдруг понял: у него есть ноги. Две. И они ходят. Каждый день. В школу, из школы, на футбол, в магазин за чипсами. Он никогда не задумывался о том, что «ходить» — это не просто слово. Это дар. Как вода из крана. Как тёплый пол. Как интернет.

Он остановился посреди прихожей и пошевелил пальцами ног. Пальцы шевелились. Всё работало.

— Никита, ты чего замер? — крикнула мама. — Обувайся!

— Мам, а в нашем подъезде есть пандус? — спросил Никита.

Мама выглянула из кухни с половником в руке.

— Пандус? Нет. А зачем тебе?

— Просто так.

Никита обулся и вышел. В подъезде пахло, как обычно — чуть-чуть сыростью, чуть-чуть кошкой. Ступеньки. Обычные ступеньки. Пять штук до лифта. Лифт — старый, дребезжащий, но работающий. Никита спустился вниз, вышел на улицу и обернулся на свой подъезд. Пять ступенек. Всего пять. Но если ты на коляске — это непреодолимая стена. Как Эверест.

В школе он спросил у Соньки:
— Сонь, а ты знаешь кого-нибудь, кто не может ходить?

Сонька задумалась.
— У нас во дворе есть мальчик. Миша. Но он никогда не выходит. Я его видела только в окне. Он на пятом этаже живёт.

— А почему не выходит?

— А как? У них лифта нет. Дом старый, хрущёвка. Коляска не проходит.

Никита замолчал. Хрущёвка — это такой пятиэтажный дом без лифта. Таких в Москве ещё много. И в одном из них живёт мальчик Миша, который видит мир только из окна.

Вечером папа открыл книгу.

— Сегодня близко, — сказал он. — Очень близко. Улица Строителей, дом 14. Пятый этаж.

— Это по-настоящему? — спросил Никита.

— По-настоящему, — сказал папа. — Читай.

---

Миша Ветров родился в обычной московской семье. Папа — инженер, мама — медсестра. Родился он здоровым, весёлым, голосистым. В год пошёл. В два — заговорил. В три — знал все марки машин. В четыре — случилось то, что разделило его жизнь на «до» и «после».

Нелепая авария. Пьяный водитель. Удар. Миша выжил, но позвоночник был повреждён. С тех пор он не мог ходить. Только коляска.

Сейчас Мише одиннадцать. Он умный, начитанный, с хорошим чувством юмора. Он учится дистанционно — через интернет. У него есть друзья в чатах, есть любимые блогеры, есть книжный клуб. Но у него нет одного: возможности выйти на улицу.

Его дом — старая пятиэтажка на улице Строителей. Лифта нет. Пандуса нет. Подъёмника нет. Пять этажей — пятьдесят ступенек. Каждая ступенька — как год жизни в заточении.

Миша не был на улице четыре года.

Четыре года он смотрит на мир из окна. Видит, как дети идут в школу. Видит, как старушки тащат сумки. Видит, как цветут липы во дворе, как падает снег, как бегают собаки. И не может ко всему этому прикоснуться.

Мама выносит его на руках раз в месяц — просто чтобы подышать воздухом. Но это трудно и больно для обоих. Папа пытался заказать пандус, написать в управляющую компанию, в соцзащиту, в администрацию района. Ответ всегда один: «Нет технической возможности», «Узкий лестничный пролёт», «Не предусмотрено конструкцией дома», «Ждите очереди на оборудование».

Очередь. Миша стоит в очереди на выход из дома уже четыре года. Пока он ждёт, во дворе выросло новое поколение голубей.

Никита читал и чувствовал стыд. Не обычный — а какой-то оглушающий, парализующий. Миша живёт в получасе езды. Может, они даже видели друг друга — Никита проходил мимо его дома, когда ездил с папой в тот торговый центр. И он не знал. Не интересовался. Не думал.

А Миша в это время сидел у окна и смотрел, как Никита идёт мимо — на своих ногах, в своих кроссовках, свободный.

— Почему ему не помогают? — спросил Никита.

— Потому что помогать — это дорого и хлопотно, — сказал папа. — Пандус стоит денег. Подъёмник стоит денег. А Миша — он один. Ему не провести митинг. Не написать петицию. Не достучаться.

— Но это несправедливо!

— Да. И это тоже часть жизни, про которую нужно знать.

Никита читал дальше. Миша не жаловался. Он привык. Привык к тому, что его мир — это комната, кухня, балкон. Привык к тому, что гости приходят редко — всем некогда, всем неудобно подниматься на пятый этаж без лифта. Привык к тому, что врачи приходят не всегда — вызвать специалиста на дом сложно. Привык к одиночеству.

Но у него была мечта. Простая, как у всех детей: он хотел увидеть море. Не на картинке. Не в видео. А настоящее — солёное, шумное, с чайками и волнами. Он никогда не был на море. Потому что поезд — это лестница. Машина — это лестница. Самолёт — это лестница. Везде лестницы, ступеньки, преграды.

Однажды в его жизни появился волонтёр — молодой парень Антон, который узнал про Мишу через соцсети. Антон пришёл в гости и спросил: «Что ты хочешь больше всего?» Миша ответил: «Море». И Антон организовал сбор средств. Нашёл специальный автобус с подъёмником. Договорился с пансионатом в Крыму, где есть доступная среда. Через полгода Миша увидел море.

Никита читал это и улыбался. Первая улыбка за долгое время.

Миша сидел на набережной, смотрел на волны и плакал. Не от боли. От счастья. Он дождался. Море было такое же, как на картинках, только живое. Оно пахло водорослями и свободой. Миша опустил руку в воду и засмеялся.

— Я всё-таки вышел из дома, — сказал он Антону. — Я вышел.

Никита закрыл главу. В горле стоял ком. Но это был не ком ужаса, как раньше. Это был ком надежды.

— Пап, — сказал он, — а Миша так и живёт в той хрущёвке?

— Да, — сказал папа. — Но теперь к нему приходят друзья. И он борется за пандус. Пишет письма во все инстанции. Ему уже ответили, что поставят в следующем году. Может, поставят. А может — опять перенесут. Но он не сдаётся.

Никита подошёл к окну и посмотрел во двор. Там, на скамейке, сидели бабушки. Гуляли мамы с колясками. Мальчишки гоняли мяч. Обычный двор. Обычная жизнь.

— Я хочу помочь, — сказал Никита. — Я не знаю как, но хочу.

— Начни с малого, — сказал папа. — Обрати внимание. Если видишь, что где-то нет пандуса — скажи взрослым. Если видишь, что кому-то нужна помощь — предложи. Не проходи мимо. Это уже много.

Никита кивнул. Он запомнил адрес: улица Строителей, дом 14. Может, когда-нибудь он туда приедет. Познакомится с Мишей. Расскажет ему про «Большую Книгу Других Миров». Про Ома, Прошку, Кольку, Таню, Амади, Радху, Амира, Насиму, Жан-Батиста, Розу, Пабло, Тынаку, Ын Ха, Лейлу, Обу. Про всех, кто научил его одному: ценить то, что есть. И помогать тем, у кого нет.

Вечером он записал в дневник:

«Миша. Улица Строителей, 14. Пятый этаж. Море. Пандус. Не проходить мимо».

Папа заглянул в комнату.

— Завтра, — сказал он, — книга сделает кое-что необычное.

— Что? — насторожился Никита.

— Она покажет тебе зеркало.

Никита посмотрел на обложку. Золотой глазок прищурился. Казалось, он говорил: «Ты готов. Почти».

Сердце забилось чаще. Никита чувствовал: что-то приближается. Что-то главное. Что-то, ради чего он читал все эти дни.

— Я готов, — сказал он.

И книга закрылась сама собой. На завтра оставалась одна страница. Всего одна.

---

Повесть №19 (заключительная)
В которой Никита смотрит в зеркало и понимает, кто он такой на самом деле

В то утро Никита проснулся рано. Очень рано. За окном ещё только-только серело, мама не гремела кастрюлями на кухне, папа не шуршал газетой в ванной. Было тихо. Так тихо, что Никита слышал, как бьётся его собственное сердце.

Он знал: сегодня — последняя глава.

Книга лежала на столе, закрытая. Золотой глазок на обложке, казалось, смотрел на Никиту не мигая. Он был размером с крупную монету — гораздо больше, чем в первый день. Или это только казалось?

Никита встал, умылся (кран закрывал), оделся (кроссовки синие, удобные, «ничего, хорошие кроссовки»), позавтракал (каша, вкусная, с маслом, «спасибо, мам»). Всё это он делал молча, сосредоточенно, как будто готовился к чему-то важному.

В школе тоже всё было не как обычно. На контрольной по русскому он написал сочинение на тему «Что я ценю в жизни». Учительница потом долго сидела над его тетрадью, перечитывала и сморкалась в платок. Никита написал про воду. Про хлеб. Про то, что у него есть ноги. Про интернет, который не просто развлечение. Про то, что он может ходить в школу. Про маму и папу, которые живы и рядом.

— Круглов, — сказала учительница, когда прозвенел звонок, — ты меня сегодня поразил. Я ставлю тебе пять. И обниму, если разрешишь.

Никита разрешил.

Вечером они с папой сели у окна. В последний раз — по крайней мере, над этой книгой. Мама заглянула в комнату и тихо присела на краешек дивана. Папа кивнул ей: «Можно». И она осталась.

— Сегодня последняя глава, — сказал папа.

— Я знаю, — сказал Никита. — Я готов.

Он открыл книгу. Страницы сами легли на нужном месте.

Глава называлась «Зеркало».

---

Никита читал — и не верил своим глазам.

В этой главе описывалась обычная московская семья. Папа, мама, сын. Сын — мальчик десяти лет, светлые волосы, веснушки на носу. Живут в трёхкомнатной квартире. У мальчика своя комната, тёплая кровать, шкаф с одеждой, телефон, планшет, приставка. В холодильнике — еда. Из крана — чистая вода. В школе — учителя и учебники. Во дворе — друзья.

И этот мальчик каждое утро ноет, что его жизнь — «кошмар».

Что кроссовки — «позорные» (всего-то девять тысяч, не двадцать, как у Влада).

Что курица — «невкусная» (а пиццу заказывают редко).

Что комната — «нищенская клетушка» (всего-то двенадцать метров, а гардеробной вообще нет).

Что интернет — «тормозной» (видео грузится целых десять секунд).

Что уроки — «дурацкие», а учительница — «придира».

Что родители — «не понимают» и «вообще жизнь сломали».

Никита читал и краснел. Потому что это был он. Абсолютно, до последней буквы, до последней жалобы. Книга аккуратно, слово за словом, перечисляла все его претензии, все его «несчастья», все его «катастрофы». И после каждого пункта — как эхо — звучала короткая фраза:

«А в это же самое время…»

…в блокадном Ленинграде Таня Савичева записывала в дневник даты смертей своих родных.

…в Сомали Амади шёл шесть километров с пустой канистрой за мутной водой.

…в Бангладеш Насима пришивала язычки к кроссовкам, мечтая когда-нибудь просто сесть за парту.

…в Уганде Командир Кроха держал автомат, который весил больше его самого.

…в хрущёвке на улице Строителей Миша четвёртый год смотрел на мир из окна пятого этажа.

И так далее. Все восемнадцать имён. Все восемнадцать судеб. Они выстроились вокруг Никиты, как молчаливые свидетели, и смотрели на него — без укора, без осуждения, но с вопросом. Тем самым, который он теперь слышал каждый раз, когда открывал кран или выбрасывал недоеденный бутерброд.

«А ты? Ты чем недоволен?»

Никита закрыл книгу.

В комнате повисла тишина. Мама сидела на диване, сжав руки на коленях. Папа смотрел на Никиту — спокойно, без торжества, без «ну вот, я же говорил».

И тогда Никита сделал то, чего не делал, кажется, с трёх лет. Он встал, подошёл к папе, обнял его и заплакал. Не от жалости к себе. Не от обиды. А от стыда, благодарности, любви — всего сразу, что не умещалось в груди и выливалось слезами.

— Пап, — прошептал он, — спасибо.

— За что? — спросил папа, обнимая его в ответ.

— За то, что я не Ом. Не Прошка. Не Колька. Не Таня. Не Амади. Не Радха. Не Амир. Не Насима. Не Жан-Батист. Не Роза. Не Пабло. Не Тынаку. Не Ын Ха. Не Лейла. Не Оба. Не Миша. — Он перечислил всех по именам, ни разу не сбившись. — За то, что я — это я. И у меня есть ты. И мама. И вода из крана. И школа. И ноги. И интернет, который можно тратить на то, чтобы узнавать про мир, а не только играть. И кроссовки, которые кто-то сшил, и я теперь буду носить их аккуратно и помнить про Насиму. И курица, которая — пир, а не «невкусная». И вообще всё.

Мама всхлипнула и тоже подошла. Обняла обоих. Так они и стояли втроём — папа, мама и Никита. А книга лежала на столе, и золотой глазок на её обложке, кажется, одобрительно мерцал.

Потом Никита отстранился и вытер лицо.

— Пап, — сказал он, — я никогда не скажу «Папа, я в домике». Никогда. Потому что я и так в домике. В самом лучшем домике на свете. Просто я раньше этого не замечал.

— А теперь? — спросил папа.

— А теперь замечаю. И буду замечать. И буду делать что-то. Для Миши. Для других. Я пока не знаю что, но я придумаю.

Папа улыбнулся. Мама шмыгнула носом. Книга на столе тихо закрылась, и золотой глазок погас.

— Всё? — спросил Никита. — Она закончилась?

— Для тебя — да, — сказал папа. — Но знаешь, в чём секрет этой книги? Она никогда не заканчивается. Она просто передаётся дальше. Когда-нибудь ты дашь её своему сыну. Или дочери. Или просто другу, который ноет, что его жизнь — «кошмар».

Никита взял книгу в руки. Обложка была тёплой, но не горячей. Обычная старая книга в тёмно-синем переплёте. Только теперь Никита заметил то, чего не видел раньше: на корешке, мелкими золотыми буквами, было вытиснено одно слово.

«Помни».

— Я запомню, — сказал он книге. — Честное слово.

И ему показалось, что книга чуть заметно, совсем легонько, дрогнула в его ладонях. Как будто кивнула.

---

Эпилог

Три дня спустя Никита стоял у подъезда на улице Строителей, дом 14. С ним были папа, мама и Антон — тот самый волонтёр, который когда-то помог Мише увидеть море. Никита сам нашёл его через интернет.

В руках у Никиты был плакат. На плакате большими буквами было написано:

«МИША, МЫ С ТОБОЙ! ПАНДУС — ЭТО НЕ РОСКОШЬ, ЭТО ПРАВО!»

Вокруг собрались соседи. Кто-то ворчал, кто-то фотографировал, кто-то просто смотрел. Но были и те, кто подошёл и сказал: «Давно пора. Чем помочь?»

Никита не знал, получится ли у них добиться пандуса. Может, да. Может, нет. Но он узнал у Антона телефон управляющей компании и уже написал своё первое в жизни официальное письмо. Письмо от десятилетнего мальчика по имени Никита Круглов.

А ещё он носил с собой в рюкзаке ту самую книгу. Не потому, что боялся забыть. А потому, что она напоминала ему: мир большой. Разный. Иногда страшный. Но его можно менять. По чуть-чуть. Начиная с себя. И заканчивая — кем угодно, кто ждёт помощи.

Вечером он вернулся домой. Поужинал курицей с гречкой. Вкусной. И маме сказал «спасибо». И папе. И даже коту Ваське за стенкой — за компанию.

А перед сном он записал в дневник — последнюю, самую короткую запись:

«Я в домике. В самом лучшем. Обещаю помнить».

И закрыл глаза.

А книга лежала на полке и ждала. Своего часа. Своего нового читателя. Потому что историй в ней было гораздо больше, чем восемнадцать. И каждая — ждала, когда её откроют. Прочитают. Запомнят.

КОНЕЦ