Папа, я в домике или Большая Книга Других Миров

«Папа, я в домике или Большая Книга Других Миров»
(Детство познаётся в сравнении)

---

Повесть №1

В которой Никита Круглов доказывает, что живёт хуже всех на свете, а папа достаёт с антресолей нечто тяжёлое

Никита Круглов был совершенно обыкновенным московским мальчиком десяти лет. У него было две руки, две ноги, одна голова и, как ему казалось сегодня, три глобальные катастрофы.

Первая катастрофа случилась утром. Мама положила ему на тарелку курицу. Не пиццу, не суши, а обычную куриную ногу с гречкой. Гречка была рассыпчатой, курица пахла чесноком и паприкой так, что у соседа за стеной, вероятно, потекли слюнки. Но Никита смотрел на тарелку с выражением человека, которому предложили съесть старый ботинок.

— Опять курица? — трагически прошептал он. — Мы что, в каменном веке? Я растолстею, и меня не возьмут в киберспорт!

Вторая катастрофа ждала в прихожей. Кроссовки. Не белые с красными полосками, как у «мажора Влада», а синие с жёлтыми вставками. Мама купила их на распродаже за девять тысяч, гордо назвав «стильными». Никита примерил их и понял: жизнь кончена. С такими кроссовками его максимум возьмут в команду по игре в классики с пенсионерками.

— Это позор, — заявил он, глядя в пол. — Я в них даже в лифт не войду.

Третья, самая страшная катастрофа настигла вечером. Папа вернулся с работы, уставший, с кругами под глазами, но, увидев Никиту, улыбнулся.

— Ну-ка, доставай читательский дневник, — сказал он. — Будем читать «Каштанку».

Мир Никиты рухнул.

— Читать?! — завопил он. — Когда у меня ивент в Brawl Stars заканчивается?! Да я самый несчастный ребёнок в мире! Вы не знаете, как трудно быть мной!

Папа не стал ругаться. Он просто снял очки, потёр переносицу и вздохнул. Этот вздох был тяжелее любого крика.

— Значит, кошмар? — тихо переспросил он. — Ну что ж. Давай проверим.

Он ушёл в коридор и вернулся со старым кожаным портфелем. Из него папа достал книгу. Огромную, в тёмно-синем переплёте, без названия. Только маленький золотой кружок внизу обложки, похожий на дверной глазок.

— Это «Большая Книга Других Миров», — сказал папа. — Мне её подарил мой отец, когда я в твоём возрасте ныл, что меня не пустили в кино.

— И помогло? — фыркнул Никита.

— Нет, — усмехнулся папа. — Просто я начал ныть тише. Слушай, Никит. Эксперимент. Ты читаешь по одной главе в день. Если после любой из них ты ВСЁ ЕЩЁ будешь считать свою жизнь невыносимой, ты говоришь кодовую фразу: «Папа, я в домике». И мы закрываем книгу. Никаких упрёков. Честное слово отца.

Никита прищурился. План казался гениальным. Прочитать скучную историю, сказать волшебные слова — и свобода!

— Согласен, — азартно кивнул он.

Он открыл книгу. Страницы были тёплыми и пахли дымом, старой бумагой и чем-то тревожным.

— Предупреждаю, — сказал папа, садясь в кресло напротив. — Книга не переворачивается, пока не дочитаешь до точки и для каждого у неё будут свои истории происходившие в прошлом, настоящем и будущем. И она любит задавать вопросы. Отвечай честно.

Никита хотел съязвить, но буквы на первой странице поплыли, складываясь в картинки, и комната вокруг него вдруг исчезла…

---

---

Повесть №2

Про мальчика Ома и почему «невкусная курица» — это царский пир

Мальчика звали Ом, что означало «Тот-Кто-Не-Умер-В-Первый-Год». Жил он тридцать тысяч лет назад. Если бы Никита захотел отправить ему сообщение, оно шло бы неприлично долго. Розеток тогда не было, так что зарядить телефон было негде.

Ом просыпался не от будильника, а от вопля дозорного: «Саблезубый тигр идёт пробовать нас на вкус!». У Ома не было мамы в привычном понимании — была Старшая Женщина на десятерых детей. И не было завтрака. Была задача: найти еду. Нет еды — не ешь. День. Два. Три. В племени считали, что «умер от голода» — это такая же естественная причина, как дождь.

Сегодня Ому повезло. Вождь раздал остатки вчерашней охоты — кусок жёсткого мяса с хрящами и пеплом. Ом схватил его обеими руками, впился зубами, облизал пальцы до блеска. Всё. Завтрак кончился, не успев начаться. Больше еды не предвиделось до вечера. А может, и до завтра.

Никита, читая это, невольно покосился на кухню. Там, в холодильнике, стояла та самая курица. Он представил, как поставил бы её перед Омом. Ом, скорее всего, решил бы, что Никита — великий дух, и упал бы на колени.

У Ома не было школы. Его учили выживанию. Хочешь жить — отличай съедобные грибы от ядовитых. Не выучил — стал удобрением для грибов. Игрушек не было. Камни были его конструктором. Плохо заточил камень — не смог разрезать шкуру — племя осталось без одежды. А одежда в ледниковый период — это важно. Без неё ты становился не модным блогером, а ледяной статуей.

Спали все вповалку в пещере, прижавшись друг к другу. Уединиться можно было только в кустах, но там водились змеи. Туалетом был сугроб за скалой, и ходить туда ночью было смертельно опасно — в темноте блестели чьи-то глаза. Иногда эти глаза подходили слишком близко, и тогда племя недосчитывалось одного человека. Часто — ребёнка.

Вечером в пещеру ворвался охотник: «Саблезубый! Прячьтесь!». Ома швырнули в тёмную расщелину, где уже тряслись пятеро детей. Они сидели молча, вцепившись друг в друга. Хнычущих тигр находил быстрее. Ом вглядывался в черноту и ждал. Он не знал, вернётся ли отец. Его единственная, самая смелая мечта была: «Дожить до весны и съесть целую ногу мамонта».

Никита представил себя в той щели. Без телефона. Без еды. В ожидании смерти. И понял, что его мечта «чтобы были суши вместо курицы» какая-то… не космическая.

Тигр ушёл. Папа-охотник вернулся с рваной царапиной через всю грудь, но живой. И вечером они ели тёплое мясо, и Ом был СЧАСТЛИВ. Абсолютно. Потому что тёплое мясо, живой папа и отсутствие тигра — это был лучший вечер в его жизни.

Никита закрыл книгу. На кухне мама разогревала ужин. Запахло особенно сильно. Как будто это была не курица, а нога мамонта, добытая с риском для жизни. Папа молчал. Он не спрашивал: «Ну что, понял?». Он просто ждал, листая свои бумаги.

— Ладно, — хрипло сказал Никита. — А что дальше?

Папа улыбнулся краешком губ.

— Дальше будет про мальчика, у которого не было даже имени.

---

---

Повесть №3

Про мальчика Прошку, который был «вещью»

Если бы Никита встретил Прошку в коридоре, он бы не обратил внимания. Прошка был в рубахе из грубого льна и лаптях, издававших при ходьбе звук «шлёп-шлёп», как будто кто-то месил тесто. Он жил в 1842 году в Смоленской губернии.

И Прошка был вещью.

Никита перечитал строчку. «Вещью»? Как стол? Как рюкзак? Оказалось, именно так. Крепостное право. Прошка принадлежал помещику Бубликову вместе с семьёй и даже котом Мурзиком (хотя кота в перепись не вносили, кошачьих душ не существовало).

Прошке было десять лет. Он не ходил в школу. Грамотный крестьянин — почти бунтовщик. Вместо математики он учился чистить барские сапоги так, чтобы в них отражалось солнце. Вместо физкультуры — таскать вёдра из колодца, зимой и летом, по скользким ступеням. На физкультуре у Никиты был мяч, у Прошки — риск сорвать спину.

Личного пространства не было. Он спал в людской — сарае, где на полу лежали двенадцать человек. Зимой вода в ведре замерзала. Прошка спал у печки. Это считалось привилегией. Другие дрались за место у горячих кирпичей. Никита вспомнил свой тёплый пол, на котором он даже не замечал тепла.

Но самое страшное было не в холоде. Прошку могли продать.

Помещик Бубликов проиграл в карты соседу, Дубинину. И вместо денег предложил отдать Прошку.

— Бери мальчишку, — сказал Бубликов, покуривая трубку. — Расторопный, шустрый.

— Мне сапоги чистить есть кому, — возразил Дубинин. — А вот псарня новая, собак кормить некому.

Прошку отдали к псарне. Даже не спросили. Мать ушла на работу, а вечером сына уже не было — посадили в телегу и увезли. Прошка не плакал. Он знал: слёзы — для свободных людей.

На псарне он вставал в четыре утра, кормил собак сырым мясом, чистил клетки, получал подзатыльники «для профилактики». На обед — краюха хлеба и пустые щи. Но он ел, потому что выбора не было.

Вечером Прошка сидел на пороге и смотрел на звёзды. Он не знал, что Земля круглая. Его вселенная была размером с господский двор. Но он мечтал. О том, чтобы барин не проиграл его снова. О том, чтобы обнять мать. О том, чтобы съесть миску щей с настоящим говяжьим мясом.

Никита оторвался от книги. В окне горели московские огни. В коридоре висела его куртка — непроданная, тёплая. Никто не увозил Никиту на псарню.

— Пап, — тихо спросил он, — а Прошка… он вернулся к маме?

Папа долго молчал. Потом сказал:

— Я не знаю, Никит. В этой книге не всё заканчивается хорошо. Иногда история обрывается.

Комната показалась Никите оглушительно тёплой.

---

---

Повесть №4

Про девочку Таню и 125 граммов жизни

Утро началось странно. Никита проснулся сам. В комнате было прохладно — он забыл закрыть форточку. Поёжился, нащупал тапочки и замер.

Ему стало стыдно. Перед глазами стоял Прошка, спящий у печки. Никита поёжился при +18, в тёплой пижаме, на ортопедическом матрасе.

— Стыд — неправильная эмоция для понедельника, — сказал он вслух. — В понедельник положено страдать.

Но страдать не получалось. Получалось думать.

За завтраком мама поставила кашу. Никита открыл рот, чтобы сказать: «Опять овсянка для бедных», но осёкся.

— Спасибо, мам.

Мама чуть не выронила чайник. Она переглянулась с папой.

— С нашим ребёнком что-то случилось, — прошептала она.

— Книга, — загадочно ответил папа.

Вечером папа сказал тихо:

— Сегодня Ленинград. 1941 год. Декабрь. Забудь всё, что слышал в школе. Просто читай.

Таня Савичева жила в Ленинграде на Васильевском острове. Ей было одиннадцать. До войны у неё на подоконнике росла герань, и она пахла летом. Таня любила мороженое, ссорилась с братом Лёкой и мечтала стать художницей.

В сентябре город окружили. Сомкнулось кольцо. Началась блокада. Исчез свет, вода, отопление. Город превратился в каменный мешок холода и голода.

Декабрь 1941-го. В квартире Савичевых минус десять. Таня сидела в пальто и валенках, но не могла согреться. Герань на подоконнике замёрзла.

Еда: 125 граммов хлеба в день.

Никита остановился. 125 граммов. Булочка в школьной столовой весит 150. Пачка чипсов — 90. Таня получала хлеба чуть больше пачки чипсов. И это был ВЕСЬ рацион на день.

Но это был не хлеб. Он был чёрным, липким, наполовину из опилок и жмыха. Он не утолял голод — он лишь на полчаса приглушал его. А потом голод возвращался. Всегда. Как сердцебиение.

Таня вела дневник. Тонкая записная книжка сестры, оставшаяся нетронутой. Таня записывала самое важное. Строчки, от которых у Никиты начали дрожать руки:

«Женя умерла 28 декабря в 12.00 утра 1941 года».

«Бабушка умерла 25 января в 3 часа дня 1942 года».

(Бабушка отдала Тане свой паёк: «Ты ещё маленькая, тебе жить».)

«Лёка умер 17 марта в 5 часов утра 1942 года».

(Лёка любил читать книги и мечтал стать капитаном.)

«Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи 1942 года».

«Дядя Лёша умер 10 мая в 4 часа дня 1942 года».

«Мама в 13 мая в 7.30 утра 1942 года».

А потом:

«Савичевы умерли».

«Умерли все».

«Осталась одна Таня».

Никита закрыл лицо руками. Он не мог дышать. Одиннадцатилетняя девочка потеряла ВСЕХ. И продолжала писать. Это была её борьба. Способ сказать миру: «Было так. Запомните. Не допустите».

Таню эвакуировали по Дороге жизни, но было поздно. Она умерла 1 июля 1944 года. Из всей семьи выжили только двое дальних родственников, нашедших дневник.

Никита молчал очень долго.

— Пап, а её дневник… где сейчас?

— В Музее истории Ленинграда. И на Нюрнбергском процессе его показывали как документ обвинения. Дневник одиннадцатилетней девочки помог осудить фашизм.

Никита подошёл к окну. На улице мирно горели фонари, шли люди с пакетами. Не падали бомбы. Не выли сирены.

— Я больше никогда не буду жаловаться на кашу, — сказал он.

— Будешь, — мягко сказал папа. — Человек так устроен, он забывает. Но теперь, когда будешь жаловаться, вспомни Таню. И, может быть, остановишься на полуслове.

Никита кивнул. Он думал о герани на подоконнике у Тани, которая пахла летом. А потом замёрзла.

---

---

Повесть №5

Про мальчика Амади и воду, драгоценнее золота

На следующее утро Никита открыл кран. Вода полилась. Чистая, холодная. Он набрал полную ладонь и выпил. Потом почистил зубы, оставляя кран открытым.

— Ты чего не закрываешь? — спросила мама. — Вода денег стоит.

Никита закрыл кран. Но в голове щёлкнуло: «А сколько стоит вода, когда её нет?»

Вечером книга открылась на новой главе.

— Сегодня про воду? — догадался Никита.

— С чего ты взял? — удивился папа.

— Просто подумал.

Амади жил в Сомали, в самом сердце Африканского Рога. Ему было девять. Вокруг его деревни простиралась жёлтая, выжженная солнцем земля, потрескавшаяся, как кожа старого слона. Воды не было уже полгода. Дождь просто перестал приходить.

Утро Амади начиналось с дороги. Он брал пустую канистру — жёлтую, пластмассовую, с отбитой ручкой — и шёл за водой. Шесть километров. По бездорожью, под солнцем, которое палило так, будто кто-то поднёс к земле гигантское увеличительное стекло. Не с рюкзаком, а с пустой тарой, которая обратно будет весить десять килограммов.

Никита представил: шесть километров — это от дома до школы и обратно. Только без тротуаров, тени и ларька с мороженым.

Амади шёл мимо скелета коровы, умершей от жажды. Её кости белели под солнцем, как забытая мебель. Мимо других детей с канистрами. Они шли молча. На разговоры уходила влага, а влагу нужно было экономить.

Источник был жалкой струйкой мутной, коричневатой воды из трещины в скале. Вокруг толпились люди — женщины, дети, старики. Очередь. Драки. Вооружённые люди, забирающие воду себе.

Сегодня повезло. Амади наполнил канистру до половины и побрёл обратно. Десять килограммов на плече. Солнце в зените. Босые ноги наступали на колючки и острые камни. Но он шёл, потому что дома ждали.

Дома ждали мать и две младшие сестры. Отец погиб — ушёл искать работу и не вернулся. Мать почти не вставала с циновки, её мучила какая-то болезнь.

Амади принёс воду. Мать отпила глоток, сёстры — по два. Сам Амади сделал три глотка. Вода была тёплой и пахла железом. Но это была ВОДА. Единственная жидкость, которую они увидят до завтра. Или до послезавтра.

Никита вспомнил, как в четверг купил в автомате бутылку газировки, сделал глоток, сморщился — «Фу, не охлаждённая» — и выбросил почти полную в урну. Он выбросил воду. А Амади делал три глотка ржавой влаги и благодарил небо, что никто не умер.

Краска стыда залила лицо Никиты. Хорошо, что в комнате было темно.

Школы у Амади не было. Учитель уехал, учебник истлел. Теперь в школьной хижине жили козы. Но Амади МЕЧТАЛ о школе. Однажды он видел в городе мальчика, читавшего книгу. Мальчик СМОТРЕЛ В БУМАГУ И СМЕЯЛСЯ. Амади не знал, что там смешного, но сам факт поразил его до глубины души. Он хотел узнать буквы. Хотел понять, почему мальчик смеялся.

Никита отложил книгу. Он, который прятал дневник с двойками и мечтал о карантине, вдруг представил Амади, сидящего в хижине с козами и мечтающего о том, что у Никиты есть КАЖДЫЙ ДЕНЬ.

— Пап, а почему мы ничего не знаем про таких, как Амади?

— Знаем. Просто не думаем. Думать тяжело.

— И что с ним стало?

— Книга не всегда рассказывает финал. Иногда она оставляет историю открытой. Чтобы ты сам решил, чем помочь.

— Чем я могу помочь? — Никита даже привстал. — У меня даже карманных денег нет!

— Помощь — это не только деньги, — улыбнулся папа. — Ты можешь рассказать другим. Перестать выливать воду просто так. Или, когда вырастешь, стать тем, кто бурит скважины. Или просто человеком, который ПОМНИТ.

Никита посмотрел на свои чистые руки. Он не таскал канистры. Он мог налить воду в пистолет и стрелять по стенам. И делал это много раз.

— Я больше не буду играть с водяным пистолетом, — твёрдо сказал он.

— Это твоё решение. Но помни: дело не в пистолете. А в памяти.

Никита запомнил. Перед сном он налил стакан воды из-под крана и выпил медленно, чувствуя вкус.

— Спасибо, — сказал он крану.

Кран одобрительно забулькал.

---

---

Повесть №6

Про девочку Радху и бунт Никиты

Утром Никита экономил воду. В школе получил четвёрку по математике и не расстроился. Подумал: «У меня есть школа. Амади мечтает прочитать хотя бы одну книгу. А я ною из-за оценки. Чудеса».

Но к вечеру настроение испортилось. Голова гудела. Хотелось просто забыть всё и играть в приставку.

— Сегодня Индия, — сказал папа.

— Опять? — Никита поморщился. — Пап, может, сделаем перерыв? Я устал. Это всё… слишком много.

Папа внимательно посмотрел на него.

— Ты имеешь право устать, Никит. Мир тяжёлый. Но если закроешь глаза сейчас, они останутся закрытыми навсегда. Попробуй хотя бы начало.

Никита вздохнул и открыл книгу.

Радха жила в Индии, в городе Агра, в двух километрах от Тадж-Махала. Но она никогда его не видела. Потому что она была «неприкасаемая». Далит. Люди, к которым нельзя прикасаться. Чья тень оскверняет.

Радхе было десять. Каждое утро она вставала в пять и шла чистить общественные туалеты — дыры в земле, прикрытые жестяными листами. Голыми руками. Потому что перчаток не давали. Потому что это была работа далитов — самая грязная работа для самых «грязных» людей.

Никита почувствовал тошноту. Он представил школьный туалет с белым кафелем и жидким мылом. Вспомнил, как брезговал заходить туда после кого-то. А Радха чистила дыры в земле голыми руками.

Потом она подметала улицу, согнувшись в три погибели, пока вокруг сновали люди в ярких сари. Монеты ей бросали на землю — чтобы не коснуться руки.

Школа была в трёхстах метрах. Радха видела, как туда идут дети из высших каст. С рюкзаками. С мечтами. Радха стояла с метлой и смотрела им вслед. Ей нельзя было в школу.

Однажды социальный работник из Дели, женщина в очках и с блокнотом, взяла Радху за руку — ПРЯМО ВЗЯЛА, не побрезговала — и повела в школу. Учитель вышел на порог.

— Она не может здесь учиться, — сказал он, глядя в сторону.

— Почему?

— Потому что другие родители будут против.

Радха ушла. Вернулась к своей метле. К своему «нельзя». В тот вечер она смотрела на белый Тадж-Махал вдалеке и мечтала о том, чтобы кто-нибудь взял её за руку и не отдёрнул.

Никита захлопнул книгу.

— Это неправильно! — закричал он. — Это ужасно! Почему никто ничего не делает? Почему я должен это читать? Мне плохо!

— Потому что равнодушие страшнее боли, — тихо сказал папа. — Ты чувствуешь злость. Это правильная злость.

— Я не хочу больше! — Никита вскочил. — Я хочу играть! Я хочу забыть про Радху!

— Можешь не читать завтра, — спокойно сказал папа. — Кодовая фраза всё ещё действует. Скажи «Папа, я в домике», и мы закроем книгу.

Никита замер. Он посмотрел на книгу. Золотой глазок молчал.

Он вспомнил Радху, стоящую у дороги. Вспомнил, как однажды новенький мальчик из Узбекистана сел за его стол, и все пересели. Никита тогда остался, потому что лень было двигаться.

«А что чувствовал тот мальчик?» — пронзила мысль.

Никита медленно сел обратно.

— Нет, — прошептал он. — Я не скажу эту фразу.

— Почему?

— Потому что если я забуду Радху, она останется одна.

Папа кивнул.

— Тогда завтра будет Сирия.

---

---

Повесть №7

Про мальчика Амира и школу в подвале

Амиру было одиннадцать. Он жил в Алеппо, древнем городе, где когда-то пахло кофе с кардамоном. Но война пришла и переписала историю. Теперь пахло гарью.

Дом Амира разрушился. Три уцелевшие стены и кусок потолка. Они жили в подвале. В подвале было темно, сыро, но там не свистели осколки.

Утро Амира начиналось с тишины. Тишина в Алеппо была страшнее бомбёжки. Она означала, что где-то что-то готовится. Амир вылезал наружу и шёл за водой — по улице, где вчера стоял соседний дом, а сегодня лежала груда бетона.

Школы не было. Ракета попала прямо в школьный двор «Аль-Фараби». Погибли двадцать три человека. Среди них — его лучший друг Омар, с которым они сидели за одной партой. Омар, который мечтал стать врачом. Омар, который однажды дал Амиру половину своей лепёшки, когда тот забыл завтрак.

Теперь Омара не было. И апельсиновых деревьев во дворе не было. Только воронка, глубокая и чёрная, как глаз мёртвой земли.

Но через несколько месяцев в другом подвале открылась «подземная школа». Учитель Юсуф, седой старик в очках, склеенных скотчем, собрал уцелевших детей и начал учить их при свете керосиновой лампы. Парт не было — сидели на ящиках из-под снарядов. Тетрадей не было — писали на обрывках картона.

И Амир пошёл в эту школу. Через обстрелы. Через страх. Через холод. Он шёл, потому что хотел УЧИТЬСЯ.

Однажды учитель задал сочинение: «Что ты хочешь увидеть, когда кончится война». И Амир написал:

«Я хочу увидеть нашу школу. Чтобы она снова стояла. Чтобы во дворе цвели апельсиновые деревья. Чтобы Омар был жив, но он не будет, поэтому я хочу положить цветок на его могилу. И ещё я хочу услышать тишину. Только не такую, как перед бомбёжкой, а другую. Тишину, в которой поют птицы. Я не помню, как поют птицы».

Никита заплакал. По-настоящему. Потому что вспомнил своё школьное сочинение «Моя мечта», где написал три слова: «Хочу новый телефон». Учительница сказала: «Маловато». А он ответил: «А чего ещё писать?».

Амир писал про птиц.

— Он выжил? — спросил Никита, вытирая лицо рукавом.

— Такие, как Амир, есть и сейчас, — сказал папа. — Дети, которые учатся в подвалах при свете фонарика.

— Я перепишу сочинение, — сказал Никита. — Про мечту. О том, чтобы все дети могли ходить в школу. И слышать птиц.

---

---

Повесть №8

Про девочку Насиму и цену кроссовок

Утром Никита обошёл свои «позорные» кроссовки стороной.

— Обувайся! — крикнула мама.

Никита вздохнул и сунул ноги в обувь. Они были мягкие, удобные. Но теперь он знал: за каждой парой может стоять чья-то история.

Насима жила в Бангладеш. Ей было десять. Когда ей исполнилось восемь, мать взяла её за руку и отвела на швейную фабрику «Парадайз». «Парадайз» означало «рай». Но это был не рай.

Огромное серое здание без окон. Душный воздух, пропитанный мельчайшими нитями ткани, которые оседали в лёгких. Ряды машин, стрекочущих так громко, что через месяц Насима перестала различать тишину.

Насима работала по двенадцать часов в день. Пришивала язычки к кроссовкам. Одно движение — четыре секунды. И так тысячи раз. Руки немели и становились чужими. Спина болела так, что ночью она не могла уснуть без слёз.

Зарабатывала она три тысячи рублей в месяц. Никита иногда тратил столько на чипсы и газировку за две недели. А Насима кормила на эти деньги мать и младших братьев.

Но она копила. У неё была банка из-под чая, куда она складывала монетки. Она копила на школьную форму. Чтобы выкупить себя с фабрики и пойти в вечернюю школу.

Однажды случился пожар. Проводка заискрилась. Запасные выходы были заперты — хозяин боялся, что работницы будут выходить курить. Погибли семнадцать девочек. Насима выжила чудом — её вытащила через окно старшая подруга.

Фабрику закрыли на неделю. Потом открыли снова. Потому что заказы надо выполнять. Потому что кроссовки должны быть на полках магазинов к новому сезону.

Никита посмотрел на свои кроссовки. Где-то внутри них, между швами, запрятана история девочки, которая пришивала язычки и мечтала о синей юбке.

— Пап, я больше никогда не буду просить дорогие бренды, — сказал он.

— Дело не в цене. А в том, КАК они сделаны. Мы голосуем кошельком каждый день. За то, чтобы дети работали, или за то, чтобы они сидели за партами.

Никита узнал, что Насима накопила на форму через два года. Сейчас ей четырнадцать. Она учится и хочет стать учительницей.

— Синие кроссовки, оказывается, очень даже ничего, — сказал Никита.

— Я знаю, — кивнул папа. — Мама у нас разбирается в удобной обуви.

---

---

Повесть №9

Про мальчика Пабло и тюрьму за манго

Утром Никита проспал. Выбежал в прихожую, обулся. И замер.

«Я спешу. Я злюсь. Но у меня есть школа, в которую я могу опоздать. Есть кроссовки. Есть рюкзак. У меня всё есть».

Он выдохнул и вышел спокойно.

Пабло жил в Маниле, на Филиппинах. В районе Тондо, куда таксисты отказываются ехать даже днём. Лабиринт узких переулков, провисшие провода, запах гниющих отбросов.

Он стал чистильщиком обуви — деревянный ящичек, щётки, вакса. Сидел на корточках у входа в метро. Зарабатывал сорок рублей в день. На рис. Рисом завтракали, обедали и ужинали.

Однажды он проходил мимо рынка. На прилавке лежали манго — спелые, жёлтые, пахнущие солнцем. Он не ел манго уже год. Рука сама потянулась и схватила один плод.

Продавец заметил. Закричал. Прибежала полиция.

Его посадили в камеру на тридцать человек. Спали по очереди на бетонном полу. В углу стояло ведро — туалет. Вонь стояла такая, что глаза слезились.

Пабло сидел и думал: «За манго. Которое я даже не съел».

Через три недели правозащитники вытащили его. После тюрьмы он долго не мог спать в темноте — ему снились решётки. Но он вернулся в школу. И решил стать адвокатом. Чтобы защищать детей, которых никто не защитил.

— У нас детей сажают в тюрьму? — спросил Никита.

— В России иначе. Но в мире много стран, где детей сажают за бродяжничество и мелкую кражу. За то, что они пытаются выжить.

Никита записал в дневник: «Пабло. Манго. Тюрьма. Адвокат. Никогда не жаловаться на еду».

---

---

Повесть №10

Про Тынаку и личное пространство

Ночью Никите приснилась тюрьма. Он проснулся в пять утра, выпил воды из крана и подумал: «У меня есть кран. Я богатый человек».

Тынаку жил на Чукотке, в яранге из оленьих шкур. Зимой минус пятьдесят. Плевок замерзает на лету, падая на снег ледяной горошиной.

В яранге не было комнат. Вся семья — папа, мама, бабушка, братья — спала вместе, укрывшись одной большой шкурой. Личного пространства не было. Было тепло. Тепло — это когда все дышат рядом и дыхание друг друга не даёт замёрзнуть.

Туалет — на улице, за торосами. В минус пятьдесят это очень быстрый процесс. Воду добывали, растапливая снег в котелке. Каждый литр давался трудом.

Тынаку учился читать при свете жировой лампы — плошки с тюленьим жиром, в которой плавал фитилёк из мха. Он выводил буквы карандашом, завёрнутым в тряпку, чтобы не обморозить пальцы. Но он учился. Он хотел узнать мир за тундрой.

Однажды отец ушёл на охоту и пропал. Пять дней. Еда кончалась. Мать молчала, но глаза у неё стали тёмными и глубокими, как зимняя прорубь.

На пятый день отец вернулся — обмороженный, голодный, но живой. Он заблудился в пурге и шёл по звёздам. Тынаку заплакал от радости. Он понял: у них есть всё. Потому что папа жив.

Никита посмотрел на папу, сидящего в кресле с газетой. Обычного, не обмороженного.

— Пап, я тебя люблю, — сказал он вдруг.

— Я тоже, сынок. Что случилось?

— Просто так. Ты живой. Это важно.

---

---

Повесть №11

Про Командира Кроху и автомат тяжелее ребёнка

Никита попытался представить себя с автоматом. Не получилось. АК-47 весит 4,3 кг. Никита весит 35. Автомат — одна седьмая его веса. Носить это каждый день. Воевать.

Оба жил в Уганде. Когда-то его звали Оба, что на языке ачоли значило «рождённый после близнецов». Но повстанцы из «Армии сопротивления Господа» сожгли деревню, убили мужчин, а детей забрали. Теперь его звали Командир Кроха. Ему было десять.

Посвящение в солдаты было простым и чудовищным. Каждому дали автомат и заставили выстрелить в пленного, привязанного к дереву. Не выстрелишь — убьют тебя. Оба выстрелил. Отдача швырнула его на землю. Его подняли, похлопали по спине и сказали: «Теперь ты солдат».

Жизнь в лагере — ад. Марши до изнеможения, чистить оружие, учиться убивать. Еды — горсть маиса в день. Девочек делали «жёнами» командиров.

Оба трижды пытался бежать. Трижды его ловили. После третьего раза ему прострелили ногу — не насмерть, но так, чтобы далеко не ушёл.

Но он мечтал о свободе. Каждую ночь, лёжа под брезентом, он вспоминал мать. Её голос. Сказки про хитрую черепаху и глупого леопарда.

Однажды во время боя Оба бросил автомат и побежал. Хромая, сквозь джунгли. Ветки хлестали по лицу, нога горела от боли. Три дня он шёл, питаясь кореньями, пока не вышел к военной базе.

Его отправили в центр реабилитации. Ему вернули имя.

— Меня зовут Оба, — сказал он психологу. — Я не Командир Кроха. Я Оба.

И заплакал. Впервые за три года.

— Почему это происходит? — спросил Никита.

— Потому что есть люди, которым выгодно, чтобы дети воевали. Ребёнок-солдат не просит зарплату. Ему не нужны выборы. Ему достаточно страха.

— Но Оба спасся?

— Да. Сейчас ему шестнадцать. Он пишет стихи. Хочет стать журналистом, чтобы рассказывать миру правду.

Никита записал в дневник: «Дети не должны воевать. НИКОГДА. Когда я вырасту, я не буду молчать».

---

---

Повесть №12

Про Мишу и пять этажей свободы

Утром Никита споткнулся о порог. Задумался.

«У меня есть ноги. Они ходят. Это дар».

Миша Ветров жил в Москве, на улице Строителей, в хрущёвке на пятом этаже без лифта. В четыре года — авария, пьяный водитель. Повреждён позвоночник. Коляска.

Миша не был на улице четыре года.

Четыре года он смотрел на мир из окна. Видел, как цветут липы во дворе, как бегают собаки, как дети идут в школу. И не мог ко всему этому прикоснуться.

Мама выносила его на руках раз в месяц — просто подышать. Но с каждым годом ему становилось тяжелее, а ей — труднее его поднимать. Мама писала письма в управляющую компанию, в соцзащиту, в администрацию. Ответ всегда один: «Нет технической возможности», «Узкий лестничный пролёт», «Ждите очереди».

Миша стоял в очереди на выход из дома четыре года.

Но у него была мечта: увидеть море. Не на картинке, а настоящее — солёное, шумное, с чайками. Волонтёр Антон, узнав о Мише, организовал сбор средств. Нашёл автобус с подъёмником. Договорился с пансионатом в Крыму.

Через полгода Миша сидел на набережной, опускал руку в воду и смеялся.

— Я всё-таки вышел из дома, — сказал он Антону. — Я вышел.

— Пап, а Миша так и живёт в той хрущёвке?

— Да. Но теперь он борется за пандус. Ему ответили, что поставят в следующем году. Может, поставят. А может, опять перенесут. Но он не сдаётся.

— Я хочу помочь, — сказал Никита. — Я не знаю как, но я придумаю.

Никита запомнил адрес: улица Строителей, дом 14.

---

---

Повесть №13

Про девочку Ын Ха и три минуты свободы

Утром у Никиты отключили Wi-Fi. Он открыл рот, чтобы закричать: «Ма-ам! Интернета нет!», но осёкся. Вспомнил Амади без учебников. Вспомнил Амира в подвале.

— Ладно, — сказал он себе. — Переживу.

Ын Ха жила в Северной Корее, в городе Чхонджин. Интернета у неё не было. Вообще. Никакого. Только внутренняя сеть «Кванмён» — несколько сайтов, одобренных государством. Никакого «Ютуба». Никаких соцсетей. Никакой «Википедии».

Ын Ха не знала, что такое «Гарри Поттер». Не знала, кто такие «Мстители». Её мир ограничивался тем, что разрешило государство.

Однажды в школе появился новенький мальчик из Китая. На перемене он показал ей смартфон. Настоящий смартфон с интернетом. Три минуты. Видео с танцующими людьми, яркая музыка, цвета. К-поп из Южной Кореи.

Три минуты. Ын Ха поняла: ТАМ — другая жизнь. Там есть свобода.

Через неделю мальчика арестовали. Телефон конфисковали. Ын Ха осталась одна с тайной. Она запоминала те три минуты. Записывала в тетрадь тайком, при свете фонарика. Мечтала увидеть настоящий мир.

— Она сможет увидеть? — спросил Никита.

— Люди бегут из Северной Кореи. Рискуя жизнью. Через реку Туманган, через Китай, через джунгли. Ради свободы знать.

Никита взял телефон. Зашёл в браузер. Нашёл статьи о жизни в КНДР.

— Интернет — это не просто развлечение, — сказал он. — Это свобода. И ответственность.

---

---

Повесть №14 (Заключительная)

Зеркало

В последнее утро Никита проснулся рано. Книга лежала на столе. Золотой глазок смотрел не мигая.

Никита умылся (кран закрывал), оделся (синие кроссовки — хорошие кроссовки), позавтракал (каша — вкусная).

В школе он написал сочинение «Что я ценю в жизни». Про воду. Про хлеб. Про ноги. Про интернет. Про маму и папу, которые живы. Учительница поставила пять. И обняла.

Вечером вся семья села у окна.

— Последняя глава, — сказал папа.

Никита открыл книгу. Глава называлась «Зеркало».

В ней описывался мальчик Никита. Который ныл, что жизнь — кошмар. Что кроссовки позорные. Что курица невкусная. И после каждой жалобы звучало эхо — не голосом, а образами. Образы сами вставали перед глазами Никиты, как живые:

…Таня сидит в промёрзшей квартире и выводит карандашом: «Мама умерла…»

…Амади бредёт босиком по раскалённой земле с канистрой на плече.

…Насима пришивает язычок к кроссовку — четыре секунды, одно движение, и так тысячи раз.

…Командир Кроха держит автомат, который весит больше его самого, и смотрит в джунгли, ища путь к свободе.

…Миша смотрит в окно пятого этажа, куда не ходит лифт, и мечтает о море.

Все они смотрели на Никиту — без укора, без осуждения, но с вопросом.

«А ты? Ты чем недоволен?»

Никита закрыл книгу. Встал. Подошёл к папе. Обнял его и заплакал. От стыда, благодарности, любви — всего сразу, что не умещалось в груди.

— Пап, спасибо.

— За что?

— За то, что я не Ом. Не Прошка. Не Таня. Не Амади. Не Радха. Не Амир. Не Насима. Не Пабло. Не Тынаку. Не Оба. Не Ын Ха. Не Миша. — Он перечислил всех, ни разу не сбившись. — За то, что я — это я. И у меня есть ты. И мама. И вода из крана. И школа. И ноги. И кроссовки, которые кто-то сшил, и я теперь буду носить их аккуратно. И курица, которая — пир.

Мама тоже подошла. Они стояли втроём. Книга на столе тихо закрылась. Золотой глазок погас.

— Всё? — спросил Никита.

— Для тебя — да, — сказал папа. — Но книга никогда не заканчивается. Она передаётся дальше. Когда-нибудь ты дашь её своему сыну. Или другу, который ноет, что его жизнь — «кошмар».

Никита взял книгу. На корешке мелкими буквами было вытиснено одно слово: «Помни».

— Я запомню, — сказал он. — Честное слово.

---

---

Эпилог

Три дня спустя Никита стоял у подъезда на улице Строителей, дом 14. С ним были папа, мама и волонтёр Антон. В руках у Никиты был плакат: «МИША, МЫ С ТОБОЙ! ПАНДУС — ЭТО ПРАВО!».

Вокруг собрались соседи. Кто-то ворчал, кто-то фотографировал. Но кто-то сказал: «Давно пора. Чем помочь?».

Никита не знал, получится ли добиться пандуса. Но он уже написал официальное письмо в управляющую компанию. Письмо от десятилетнего мальчика по имени Никита Круглов.

Вечером он вернулся домой. Поужинал курицей с гречкой. Вкусной. Сказал «спасибо» маме. Папе. И даже коту Ваське за стеной.

Перед сном он записал в дневник последнюю строку:

«Я в домике. В самом лучшем. Обещаю помнить».

Книга лежала на полке и ждала. Своего нового читателя.