Клоун 2

Поезд прибыл на вокзал ровно в семь утра. Пупков — нет, теперь он мысленно звал себя Геной, по паспорту — стянул с лица маску из сырой резины. Такое лицо нельзя носить при свете, если не хочешь проблем с ментальным порядком. Он сложил грим в жестяную коробку из-под монпансье, сунул в рюкзак, поверх блока сигарет и блокнота с именами.

Имён было сорок три.

Он вёл список с тех пор, как понял: память подводит. Лица сливаются, голоса накладываются, как плохо сведённые партии в оркестре. Только имена остаются — крючочки, за которые можно повесить воспоминание. «Алла, февраль, Рыбинск. Белые колготки». «Марина, июнь, Тверь. Плакала, когда он уходил. Её парень ждал в машине». «Света, ноябрь, Волгоград. Самая громкая. Соседи стучали по батарее».

Он никого не убивал. Пока.

Это важно. Для него самого. Потому что грань между тем, чтобы разбить женщине жизнь, и тем, чтобы разбить ей череп, — она тоньше лезвия. Но он её не переступал. Он был артистом, а не мясником. В конце концов, какая разница, каким ножом резать душу? Она всё равно истечёт кровью. Только медленнее.

На вокзале Пупков — Гена — прошёл сквозь турникеты, ни разу не подняв глаз. Он знал как выглядит его тело: -- невысокое, сутулое, в сером плаще, с рюкзаком за спиной. Тело, которое никто не запоминает. Идеальное тело для его работы.

Работа называлась «поиск».

Он искал не женщин. Женщины — расходный материал, воздух. Он искал отражение. Тот самый миг, когда в её глазах, широко распахнутых от боли или восторга, он увидит себя настоящего. Не клоуна. Не Гену. Не Пупкова. А того, кто живёт под гримом, — вечно голодного, вечно улыбающегося зверя.

Он показывал представление. Она была зрителем. В финале зритель должен аплодировать.

На привокзальной площади ветер гонял прошлогодние листья. Пупков остановился у ларька, купил пирожок с ливером. Продавщица — лет пятидесяти, с лицом, которое никогда не знало помады — протянула сдачу и вдруг спросила:

— Вы артист?

Он замер. Пальцы сжали монеты.

— Почему вы так решили?

— Походка. И глаза. У артистов глаза как у детей — всё время ищут, чему бы удивиться.

Пупков улыбнулся. Та самая улыбка — уголки вверх, взгляд вниз.

— Я бывший артист. Теперь просто езжу по городам.

— Смотрите, — сказала продавщица, — не потеряйтесь.

-- Я за этим и приехал.

Он отошёл, чувствуя спиной её взгляд. Обычно люди не смотрят вслед. Обычно они уже забыли, кто прошёл мимо. Но эта запомнила. Возможно, потому что сама когда-то хотела на манеж. А возможно, потому что чуяла запах — тот самый, сладковатый, с ноткой тления.

Пупков свернул в подземный переход. Там играл на гитаре парень с лицом, тронутым детским церебральным параличом. Голос его был высок и чист — как у ангела, которому подрезали сухожилия. Пупков бросил в футляр десять рублей, не глядя. Парень вдруг перестал играть и сказал в спину:

— Ты её не найдёшь.

— Кого? — не оборачиваясь, спросил Пупков.

— Ту, которую ищешь. Её нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я всё знаю, — ответил парень и запел снова. Теперь другую песню. Про то, как «белый снег идёт и тает».

Наверху ждал город. Серый, промозглый, с облупившимися фасадами и рекламой пластических окон. Пупков снял комнату в общежитии на окраине — хозяйка, баба Зоя, сдавала за пять сотен в сутки, не спрашивая документов. Ей было наплевать, кто он, откуда, зачем. Ей было важно, что он не пьёт и не шумит.

— Ванная в конце коридора, — сказала она, сунув ключ с деревянной биркой. — Туалет на улице. Горячей воды нет с прошлой зимы.

— Сойдёт, — ответил Пупков.

Он заперся, достал коробку с гримом и разложил на продавленном диване. Тут было всё: белила, чёрная обводка, синий для вен, красный для ран. Специальный клей для наращивания шрамов. Стеклянные глаза — запасные, для куклы. И маленькое зеркальце в алюминиевой оправе, потёртое по краям.

Он сел на корточки перед зеркалом и начал лепить лицо. Не то, с заячьей губой — то он приберёг для особого случая. Сейчас он делал просто человека. Без возраста. Без примет. Ровно настолько привлекательного, чтобы не пугать, и ровно настолько заурядного, чтобы не запоминаться.

Час работы. Потом он надел чёрную водолазку, джинсы, дешёвые кроссовки. Посмотрел на себя в зеркало. Оттуда смотрел менеджер «мелкой» руки. Или таксист. Или сантехник.

— Иди работай, — сказал он отражению.

Он вышел в город. Традиционный маршрут: центр, набережная, парк, бары. Он не искал конкретно — он позволял городу показать ему то, что нужно. Метод спонтанной охоты. Хищник не выслеживает добычу. Хищник ждёт, когда добыча сама себя выдаст.

Она выдала себя в караоке-клубе «Фараон». Заведение с муляжами саркофагов и официантками в костюмах Клеопатры. Пупков зашёл выпить минеральной — и застыл.

Она сидела у стойки, одна. Лет двадцать пять, лицо с крупными чертами — не красивое, нет, но то, которое он называл «голодное». Такие женщины не знают, чего хотят, но знают, что хотят больше, чем у них есть. Они падки на жесты, на внимание, на ложную глубину. Они — идеальные зрители.

Она пила мартини через соломинку и крутила в руке телефон.. Никто к ней не подходил. Слишком обычная среди девушек с накачанными губами и мальчиков с фигурными стрижками.

Пупков сел рядом. Заказал то же самое.

— Одинокий вечер? — спросил он, не глядя на неё.

Она повернулась. Посмотрела. На секунду её взгляд зацепился за его лицо — искусственно спокойное, ровное, как гладь болотной воды.

— Не то чтобы одинокий, — ответила она. — Скорее... неопределённым.

«Бинго», — подумал Пупков.

— Меня зовут Гена, — сказал он.

— Катя.

Они проговорили час. О пустяках: о погоде, о городе, о том, что в здесь не интересно жить, как и везде теперь. Он слушал больше, чем говорил. Кивал. Улыбался. Она рассказывала, что работает в книжном магазине, живёт с мамой, встречалась с парнем, который «оказался козлом». Она понемногу пьянела, глаза её стали влажными.

Пупков знал эту стадию. Разогрев. Он мог бы взять её уже сегодня — пригласить на такси, сказать, что знает отличный вид на реку. Но он не торопился. С хорошим материалом работают медленно.

Они обменялись номерами. Она улыбнулась, когда он записал её как «Катя-книги».

— Ты милый, — сказала она. — Как клоун.

Пупков замер. Секунда. Две.

— Почему как клоун?

— Не знаю. У тебя лицо такое... будто ты привык смешить, но устал.

Он рассмеялся. Громко, естественно — натренированным смехом, который взрывается изнутри, как петарда.

— Ты первая, кто это заметил, — сказал он.

Она ушла. Он допил мартини, расплатился и вышел следом, держась на расстоянии. Проводил до остановки, увидел, как она села в трамвай номер девять. Запомнил номер вагона, время, направление.

Вернувшись в комнату, он достал блокнот и написал на чистой странице:

«Катя. Книжный магазин. Трамвай №9. Глаза серые, волосы русые, родинка на щеке слева. Голодная. Будет плакать, когда поймёт».

Он полистал список. Сорок три имени. Скоро будет сорок четвёртое. Он закроет глаза и представит её лицо — но не сегодняшнее, спокойное, а то, которое будет потом. Когда она поймёт, что Гена — не Гена. Что он не позвонит. Что она стала ещё одним серым бельём в поезде, идущем в никуда.

Он улыбнулся. В зеркале напротив улыбнулся таксист или сантехник.

— Завтра, — сказал Пупков.— Завтра мы начнём представление.