Невыполненное обещание

Осенью, когда дождь уже не прекращался неделями, в дом Марьи Кузминичны въехал незнакомец.
Он приехал на рассвете, притом что железнодорожный поезд прибывает в час заката. Марья Кузминична потом долго расплетала это — зачем он приехал до рассвета, кто его встретил, может, шёл пешком всю ночь из какого-то другого города. Но расспрашивать не пришлось: он явился к ней на поклон, в пиджаке, промокшем насквозь, и попросил комнату. Самую дешёвую. Лучше всего — на чердаке.
У Марьи Кузминичны было четыре комнаты. Три — на втором этаже, побольше, с обоями, пусть уже немного отклеившимися, но с розовым узором. Четвёртая — под крышей, куда по осени залетала вода, а зимой в ней было холодно. Эту комнату никто не брал уже три года, и она пустовала.
— Неужели вы хотите именно наверх, — сказала Марья Кузминична. У неё было лицо, которое всегда говорило: я вас слышу, но не в ту сторону.
Незнакомец не стал отвечать. Он кивнул в знак согласия.
Марья Кузминична провела его вверх по лестнице, которая скрипела под ногами. Комната была пуста, за исключением старой железной печки, полной золы от прошлой зимы, и дощатого ящика под крышей, в который когда-то засыпали снег, чтобы он таял и подавал воду в кухню — кухня была на этаже ниже.
Незнакомец осмотрел всё это без выражения лица, как будто осматривал не комнату, а что-то другое, что ей соответствовало. Из своей дорожной сумки он достал ключ — большой, латунный, похожий на ключ от какого-то промышленного шкафа — и попросил:
— Если можно, сейчас принесем ящик.
Ящик они сторговали у конторы на углу, он и двое, и приволокли на тачке. Ящик гремел по ступеням, и Марья Кузминична, стоявшая внизу, услышала, как незнакомец что-то сказал одному из них, тихо, вполголоса. Слова она не разобрала, но интонация показалась ей странной — не благодарность и не приказ, а что-то вроде уговаривания.
Комнату он убрал за один день. Потом он снял доски с ящика, заделал ими дыры в полу, протёр стёкла, которых, казалось, не было — настолько они были грязными — и к вечеру комната стала похожа на комнату.
А ящик — большой, трёхметровый, с железными уголками — поставил у стены и запер на замок. Марья Кузминична спросила, что в нём. Он сказал:
— Инструменты.
Она не спросила, какие. Она уже давно не спрашивала ничего у своих жильцов. Ей пятьдесят шесть, и она устала от вопросов, на которые не хотела слышать ответы.

Первые трое суток было тихо. Незнакомец выходил утром, возвращался к ночи, ел в общей кухне, молча, быстро, и сразу уходил в свою комнату. Однажды Марья Кузминична видела, как он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок так, будто читал там что-то, написанное мелким шрифтом.
На четвёртый вечер Марья Кузминична проснулась в два часа ночи от звука.
Звук шёл сверху. Ритмичный, низкий, не то гул, не то пение. Как будто кто-то играл на большом инструменте в закрытой комнате, но при этом кто-то ещё говорил — или скорее выговаривал — слова, которых было не разобрать. Марья Кузминична лежала и слушала, и ей показалось, что знакома эта мелодия, хотя она не могла вспомнить откуда.
Утром она пришла к советчику — Семёну Егоровичу, бывшему писарю из уездного суда, который жил у неё со второй недели октября, когда уехал из Москвы, потому что, по его словам, в Москве стало невозможно дышать. Семён Егорович сидел за столом и пил чай из блюдца, и Марья Кузминична сказала ему:
— Он что-то делает. Ночью. С этим ящиком.
Семён Егорович медленно поставил блюдце.
— Неужели, — сказал он.
Он сказал это так, как говорят, когда только что узнали то, что давно подозревали.

В тот же день Марья Кузминична рассказала об этом и другой своей жилице — Анне Львовне, бывшей учительнице музыки, которая снимала комнату на первом этаже и которая, по общему мнению, знала всё о музыке, потому что тридцать лет учила детей играть на рояле, хотя её пианино давно расстроилось. Но главное, что её преподавание давало ей средства к жизни.
Анна Львовна, выслушав, ничего не сказала. Она только подняла глаза и сделала медленное, почти торжественное лицо — и Марья Кузминична подумала, что, наверное, для Анны Львовны это известие не было таким уж неожиданным.
Позже, на кухне, в перерыве между воплями чайника, Марья Кузминична спросила у Анны Львовны:
— Как ты думаешь, что это такое?
Анна Львовна прикрыла чашку ладонью и долго думала.
— Не знаю, — сказала она. — Но это не похоже на инструменты.

Следующие три дня звук становился отчётливее. Не музыка и не речь, а монотонное бормотание с оттенком мелодии, то поднимающееся, то опускающееся, будто кто-то пытался повторить сложный напев, но всё время сбивался.
Однажды вечером Семён Егорович зашёл на кухню и сказал Марье Кузминичне одну вещь. Он видел незнакомца.
— Вчера ночью, — сказал он, — я вышел во двор. Он стоял у окна — у своего окна — и положил руки на что-то. В темноте. Я видел только руки.
— А что с руками?
Семён Егорович посмотрел на неё. Глаза у него стали большие.
— Пальцы шевелились, — сказал он. — Словно пересчитывал. Один палец, другой, третий.
Они долго молчали. В печи трещали дрова. За окном снова пошёл дождь.

На восьмой день Семён Егорович сам зашёл к незнакомцу. Дверь была не заперта. Позже он рассказал Марье Кузминичне, что, когда вошёл в комнату, большой ящик стоял открытым.
Внутри не было инструментов.
Внутри лежали конверты, запечатанные сургучом, уложенные ровными рядами, как кирпичи. На одних были имена, на других — нет. Некоторые конверты были вскрыты, и бумага внутри пожелтела, края истрепались. Написано было не по-русски и ни на одном из знакомых Семёну Егоровичу языков. Но это была письменность — рукописная, строка за строкой, густо, как вязанные носки.
Незнакомец сидел рядом и спокойно смотрел на него.
— Что это? — спросил Семён Егорович.
Незнакомец выждал долгую паузу, словно выбирая, чем заменить тяжесть этого вопроса. Потом сказал:
— Это слова, которые были обещаны давным-давно. Невыполненное обещание. Они пережили меня, и им нужно где-то жить.
Семён Егорович сказал:
— Ты запер их на замок.
Незнакомец покачал головой.
— Я сделал так, чтобы их можно было слышать, — сказал он. — Только и всего.

В ту ночь Семён Егорович долго сидел на кухне, не притрагиваясь к чаю. Потом ушёл к себе, закрыл дверь, и Марья Кузминична слышала, как он плачет. Недолго. Как человек, который никогда не учился плакать и просто пробует.

Через неделю незнакомец уехал. Утро было дождливое, как и в день приезда. На лестнице он встретил Марью Кузминичну, кивнул ей и протянул свёрток в газетной бумаге.
— Это вам, — сказал он. — Спасибо за комнату.
Она развернула потом: там лежал аккуратно нарезанный сухой хлеб, переложенный белой бумагой. А между ломтиками — маленькая засохшая веточка. Может, трава, может, цветок, но цвета уже не различить.
В ту ночь потолок молчал.
На кухонном полу из щели в дымоходе сочилась вода, капала в эмалированный таз. Анна Львовна прошла через кухню, остановилась, прислушалась.
— Не музыка, — сказала она. — Никогда и не было.
Она ушла, не обернувшись. А вода всё капала — раз, другой, как очень старые часы, которые идут, даже когда никому не нужно знать время.