Сашка ч. 3 гл. 16-20

                16 
               
  Домочадцы начинали суетиться, стоило  переступить порог дома Ксении. Вовка листал книгу, а старая Агафья толкала седую голову в стол, и гремела   посудой. Но Ксению раздражало даже это. Старая Агафья, молча, слушала нападки дочери, себе и Вовке твердя: «Она одна работница». Иногда Ксения, ломая пальчики рук, бросалась на постель и произносила: «Как всё надоело!» Домочадцы в таком случае помалкивали, отчего заводилась она больше, могла  закричать: «Чего молчите все, как истуканы?» Тогда приходилось домочадцам принимать участие в разговоре. Первым после подобного сигнала начинал Вовка. «Мамочка, нельзя так расстраиваться, -  говорил. - Успокойтесь, мы очень просим вас». Если Ксения поворачивалась в это время к стене, Вовка начинал строить гримасы, подмигивая бабушке и рассыпаясь в поклонах. Агафья Кирилловна, зажав рот, тихо смеялась.
  Но сегодня Вовка промолчал после истерики мамочки. И это был пустяк по сравнению с тем, что сотворила Агафья. Она поднялась из-за стола,  расправила передник и твёрдо сказала:
  - Может, хватит из себя дуру корчить!
  Ксения, не веря ушам, повернула к ней голову.
  - Что сказала? – спросила, побледнев и задрожав.
  - Плюю на тебя, вот что! И отрекаюсь… Будь проклята, лиходейка! Пресвятая богородица, услышь молитву рабы Агафьи: пусть сдохнет анафема от мук,  и не дай прощения ей ни на том, и ни на этом свете! -  Выпалив это, она стала на колени: - Пресвятая владычица, прими проклятие от всего моего сердца, аминь!
  Слеза покатилась и застыла на её щеке.  Вовка замер,  как завороженный,  по нему пробежала дрожь.
  - Терпела долго, - уже спокойно сказала бабка, - но больше нет сил.
  Вовка и моргнуть не успел, как мамочка  оказалась около бабушки и потащила её к двери, уцепившись за кофту и крича:
  - Вон из квартиры!            
  Глаза её готовы были выскочить из орбит, слюна брызгами летела в стороны. Агафья Кирилловна застонала. Не помня себя, Вовка подлетел к матери и ухватил её за руку.  Ксения,  отпустив  мать, ударила Вовку по голове, он отлетел к двери.
  - Собирайся, Вовочка, - проговорила Агафья. – Побудем у Леонтия, потом уедем к Ваське, лишь бы подальше от анафемы.

  Когда Агафья с Вовкой ушли, Ксения, возбуждённая, вспомнила, отчего пришла с работы       расстроенная. Ей позвонили из милиции и сообщили, что надо придти за сыном.
  Чуть успокоившись, она оделась и подсела к зеркалу, чтобы покрасить губы, но, глянув на себя,  кинула помаду на пол.  «Куда с такими пятнами?» -  застонала.
  А пятна, багровея, спускались со щёк на шею,  стали чесаться. Проклятие матери било ей молотком по голове. Она старалась отмахнуться от её страшных слов.
  Однако идти надо было. Она медленно направилась  к  автобусной остановке,  размышляя, как вести себя в отделении милиции. «Разыграю страдание, а лишь придём домой, внушу, что пусть оставит меня и постарается больше не попадаться на глаза милиции». Чтоб исключить малейшее сомнение в исполнении задуманного, она стала размышлять о том, что младший сын виновник её несчастий. «Теперь и на работе узнают, что сын из дома убегал… Узнает и он.  Поймёт ли? Простит ли? Если бы не узнал…»
  Она подошла к зданию милиции. Успела  помечтать: «Вхожу, а сотрудник сообщает, что сын мой  под вагон попал. Рядом с сотрудником врач - на случай, если вдруг станет мне плохо…» Перед входом в здание её остановил милиционер, дюжий, с наглыми глазами. Сразу преобразившись, Ксения спросила бархатистым голосом:
  - Не скажете, где детская комната? 
  - Гражданочка, разрешите, провожу, - расплылся милиционер в безобразной улыбке.
  - Сделайте одолжение,- пропела Ксения.
  - Вот эта дверь, - показал сотрудник.
  - Благодарю, - проворковала Ксения и направилась к двери, чувствуя спиною взгляд.
  «Чересчур волнуюсь»  - с досадой подумала она. Признаки волнения были налицо:  кончики пальцев рук   онемели. Она робко постучала; не услышав ответа, перешагнула через порог. За письменным столом, перебирая бумаги, сидел сотрудник. Внимательные  глаза посмотрели на женщину. Она представилась.
  - Что-то долго шли, - покачал укоризненно  головой  мужчина.  -  Дня не хватило  прийти за  сыном…
  - А где он? - спросила она, оглядывая  комнату, как будто её сына спрятали. Зло улыбнулась: -  Его пальто, устряпал!
  Мужчина убрал в стол бумаги, быстро встал и, прихватив шляпу  с  подоконника,  на  ходу сказал о побеге сына. «Из-за меня не уходил с работы» - подумала Ксения, выходя вслед за сотрудником, с подчёркнутою досадой на лице.
  - Чтобы больше такое не случилось,   приезжайте   после получения извещения сразу же, - насмешливо глянув на неё, сказал он.
  - Не знаю, как вас называть… - начала Ксения оправдываться, брезгливо морщась на пальто сына, которое попыталась сложить...
  - Называйте сотрудником.
  - Хорошо… У меня болеет мама, и я пробыла в  больнице, - соврала. - И как выглядит он?  Опишите.
  - Он вас боится, - сотрудник глянул презрительно на Ксению. - Когда он вспоминал вас, на него страшно было смотреть. Вот и всё, что могу вам сказать. Извините, нам в разные стороны. - Они вышли  из здания.

                17

  Ксения закурила. «Как легко стало, с плеч  гора   свалилась» - вздохнула. Продолжая путь, подумала  о том, что напрасно отказалась ехать на годичные курсы повышения квалификации. Хотя можно ещё всё исправит. А с кем квартира? Надо мать и Вовку вернуть. Размышляя, она двигалась, утратив ориентир. Очнулась от стука трамвая у кинотеатра «Октябрь». В руках её было скрученное пальто сына. Захотелось избавиться от него:  «Не могу осязать мерзавца, хотя и осчастливил побегом…  Надолго ли?»
  С афиши, что была над главным входом в кинотеатр, смотрели глаза женщины. Она как будто  отталкивалась  тонкими  руками от заглавия фильма, и словно всматриваясь в прохожих людей.
  Ксения решила посмотреть фильм. Вступив в зрительный зал, смутилась: показалось, что все смотрят на неё, элегантную женщину с поношенной одеждой в руке. «Проклятый, гадёныш… » - заскрежетала зубами.
  Фильм начался. Она рассеяно смотрела на экран, но когда сосредоточилась, то сюжет фильма её заинтересовал: мать потеряла сына. Тяжело складывалась судьба женщины. Не обошли её пороки. Ксения чувствовала растущую напряжённость в зале, слышала шёпот. Но вот на экране мелькнула нескладная фигура маленького человечка в чёрном костюме. Он стал появляться в сложных ситуациях, в которых оказывалась грешница. Зрителей восхитило его благородство: он жертвовал собой ради падшей женщины, которую полюбил, и которую он хотел спасти. И спас её, и вернул сына. Зал погрузился в тишину. Казалось, зрители не дышали. А человечек как будто обрёл большие размеры. Самоотверженность и готовность отдать капитал и жизнь ради любимой заставили людей  в  зале  глотать комки. Мать встретила сына! В зале, было слышно, плакали. Невольно попав под влияние зрителей, их восприятия, Ксения пролила слёзы. И её душа посветлела, как будто что-то чёрное вытекло из души. Но ей стало плохо: кончики пальцев онемели, сердце кольнуло. Захотелось выскочить из зала. Она стала  массировать пальцы, подбородок. А маленький человечек, словно желая довести зрителей до инфаркта, принёс последнюю жертву  –  жизнь ради спасения женщины. 
  Ксения неожиданно подумала: «Почему я   жестока к детям? Ведь сама виновата, что они оба отдалились от меня».
  Фильм закончился. Смахнув пальцами слезинки с лица, Ксения отправилась на выход. На лице её запечатлелась улыбка. Подумала: «Какая дура я! В кино долго не ходила, вот и развесила уши… »
  Она шла по улице, не зная ещё, куда, втаптывая в  асфальт нахлынувшее в зале чувство собственной  неправоты. «Жизнь -  не кино. Идти приходится по   трясине, где не подадут руку, а, наоборот, помогут  захлебнуться». Её обогнали две подруги. Молодая девушка, с переваливающейся мужской походкой, хриплым голосом делилась впечатлением: «Щёрте щё кино. Я о войне люблю». «Ага, и этой не понравилось. Правильно - выдумка, в жизни всё проще». Окончательно освободившись от недавнего состояния, она поняла, куда идёт. Конечно, к Леонтию. Нужно вернуть мать и Вовку. Вернуть их будет легко: Вовка не посмеет ослушаться, а бабка от него не отстанет.
  Ксения долго стучала в дверь. Наконец нетрезвый голос спросил,  кто тарабанит и, получив ответ, усложнил вопрос: как детей звать и бабушку.
  - Да открывай, кого боишься, тётя Тоня! - не вытерпела Ксения.
  Дверь открылась, в лицо Ксении ударил насыщенный гарью керосиновой воздух.      
  - Чего, бабуля, не открывала? – спросила Ксения.
  Антонида Ивановна поджала бескровные тонкие губы и, покачиваясь, отпарировала:
  - Никому бабулей я не была, и внуков нет у меня, и вообще пускать не надо было тебя, шалаву… Тоже мне цаца: детей раскидала, родную мать пустила по миру.
  Куда девалась прежняя приветливость  Антониды Ивановны. Ксения, не отвечая, зашла в комнату, где сидел у окна дед, Вовка листал книгу.
  - Идол, чего расселся? - напустилась на сына Ксения. - Быстро  домой!
  Вовка вздрогнул, только глаз от книги не оторвал, лишь сказал:
  - Без бабы не пойду.               
  - А где она? - заводясь всё более, прокричала Ксения.
  - Хошь бы поздоровалась, лайка, - встрял Леонтий. – Нечего делать им у тебя! - Он поднялся и выпрямился. - Твоя мать просит милостыню, чтобы взять билеты к Василию. Ещё и кусков хлебных  натаскала. Ох, и дрянь ты, тебе мать  – не мать, сын – не сын.
  Ксения на мгновенье растерялась, но, взяв себя в руки, спросила:
  - Где занимается она этим?
  - Так на вокзале.
  Даже для неё, потерявшей доброту и сочувствие к родне женщине, известие о том, что мать родная побирается,  стало шоком. Она обмякла и сказала:
  - Вовочка, пойдём искать её.
  На этот раз Вовка не стал пререкаться, вскочил.  Шли молча. Уже подходя к вокзалу, Ксения спросила:
            - Вы, правда, решили уехать?
   - Да! - ответил Вовка с радостью в голосе, но  осёкся.
   «И этот мне враг» - успела поймать интонацию  Ксения. И решила не говорить сыну о побеге брата. Вот и вокзал. Ксения увидела  мать. Она стояла у входа в вокзал с протянутой рукой, сгорбившись, каждую минуту крестясь, кланяясь, при этом шаль её сползла и нависала на лицо. Вовка хотел было крикнуть - «баба», но Ксения приказала ему, чтоб он отвёл её в сторонку. Когда же Вовка собрался идти, она его остановила и, покусывая  губы,  приказала:
   - Верни её домой. Возвращайтесь.   
   Быстро повернувшись, она влезла в ближайшую «Победу» с шашечками, примостилась на заднем сидении  и  попросила водителя ехать скорей.

                18

   Сашка перебрался в полувагон, нагруженный досками. Надумав вздремнуть, он протиснулся в нишу и лёг. Под скрип досок в его мечтах сверкала Москва. Там много базаров, магазинов, там много людей, там можно, наверно, место найти себе. Главное – далеко от Омска. Вспомнил Скребка, который на Москву возлагал   надежды.
   Ранним утром, на какой-то станции, Сашке пришлось оставить вагон: надо было позаботиться о желудке. Сбежав с насыпи, он растёр наколотые шлаком ступни ног. Оглядевшись, увидел  покосившиеся сарайчики и дома, огороженные кривой изгородью. Пройдя одетое в мелкую зелень пространство, он оказался на улочке. Оглядываясь по сторонам, он направился вдоль стаек, и оказался у озера. На его берегу трое мальчишек сбивали плот. Они все уставились на чумазого пришельца. А Сашке нужно было спросить, какой это город.
   - Откуда, чумазик? - улыбнулся мальчишка.       
   Сашка вздохнул, глянув на немытые ладони, но  не смутился и показал в сторону стоящего состава. Встреча с путешественником, беспризорником, оттеснила интерес мальчишек к плоту. Посыпались вопросы. И уже через час голодный Сашка сидел с ними у скирды сена и, уплетая ему принесённый хлеб, рассказывал о себе. Тут же, на общем собрании, возникло решение, что он поживёт пока на сеновале, а на еду заработает сам. Оказывается, местным жителям не хватало топлива, и мальчишки воровали уголь из вагонов, чтобы продать.

   У Сашки началась новая жизнь - жизнь свободного человека, полная риска и усталости от таскания вёдер, наполненных углём.  Сообразив,  что хозяйкам по нраву уголь крупный, он бросал с полувагонов большие комки. Нельзя сказать, что воришек не гоняли охранники. Но бегать толстым дядькам не хотелось, тем более кидаться за ворами в воду, куда, в крайнем случае, кидались они. Вскоре Сашка познакомился с  «фэзэушниками», и те брали его в столовую, где кормили щами с хлебом.

   Лето пришло рано в Курган –  так  называлась  станция. До Москвы отсюда далеко. Ну и ладно: жизнь Сашке показалась сносной. Он купался с ребятишками в озере, а по ночам чесал кожу, лёжа  на  сеновале. Валяясь на сене, он старался быть осторожней с огнём. Прожив, таким образом, месяц, он стал стесняться снимать одежду на берегу: трусы сверкали дырками, а из швов рубахи выглядывали вши. Всё делал, чтобы избавиться от них: по часу не выходил из воды, надеясь, что твари захлебнутся, давил их десятками, но всё было напрасно. Вот от них он уехал бы на край света. Кстати, он уже подумывал об отъезде, но дружки находили слова, после которых отъезд откладывался. И это ни к чему хорошему не привело.
   Как-то, прячась на сеновале, он латал штаны и куртку, подаренную ему «фэзэушниками». Вдруг  залаяла собака. Так она лаяла на чужих. Сашка забился в сено. Сверкнул луч фонарика; раздался грубый голос:
   - Эй, выползай!
   Сашка согнулся и попятился. Но чья-то рука  схватила его за ногу,  свет фонарика ослепил глаза.
   - Дяденька, отпусти, я не делаю ничего плохого, -  заскулил он, зная, что не отпустят.
 
                19

   Так оказался Сашка в Курганском детском приёмнике. Увидел здесь обычную картину: воспитатели на мальчишек кричали, а поставленный командиром подросток ходил в окружении шестёрок. Новым было лишь  – за завтраком командир требовал новичков передавать ему сливочное масло с бутербродов. В спальне, куда отправили Сашку, к нему отнеслись без зла, расспросили, как попался милиции,  пожурили.
   Однажды, после набега шестёрок, когда все, сидя на койках, потирали ушибы, Сашка рассказал, как избиения в Новосибирске пресекли пацаны, дав отпор активистам. Когда рассказал это, Юрочка, подросток, у которого над губой пробивались усики, спокойно заявил: «Завтра поколотим». Добавляя сказанному  убедительности, он вынул из-под  матраца стальной прут, вывернутый из спинки кровати.
   - Вот ты, - обратился он к Сашке, - не передавай бугаю масло, он качать будет права, с этого мы и начнём.
   - Отплатим наконец… Начистим хари… - послышалось.
   Сашке спалось плохо. Воинственный дух его не посетил, и он, не уверенный в благоприятном исходе драки, ночью думал о том, что лучше бы масло не приносили. Юрочка настоящий молодец, но остальные не показались ему очень решительными. И всё равно, если Юрочка драться станет один, он от него не отстанет.
   Волнующий момент настал. Разместившись за столом, мальчишки ждали команду приступить к еде. Перед всеми лежали бутерброды из хлеба со сливочным  маслом. Белый кусочек его, как магнит, притягивал Сашкино внимание. Он даже увидел на нём капельки воды, похожие на росу. Разрешили кушать. Сашка начал с  каши,  не притрагиваясь к кофе и бутерброду, но и не передавая бугаю масло. Как и ожидалось, замаячил кулак. Одновременно до Сашки донеслось шипение Юрочки: «Ешь…». Сашка, кивнув, впился зубами  в кусок  хлеба  с  маслом.
   В углу столовой сидел воспитатель, это исключало возможность драки в пределах его  видимости. Поев, заговорщики отправились на свои места. Замыкающим шёл Юрочка. Зайдя в комнату, все стали выкручивать прутья из спинок кроватей. Успели во время: открылась дверь, и в спальню ворвалась свора шестёрок во главе с вожаком. В руках у них были скрученные полотенца. Но в этот раз они появились себе на беду: на них обрушились стальные прутья. Шестёрки удрали. Командира же, избитого, поволокли за ноги во двор и там оставили лежать в луже. 
   Уже через полчаса Юрочку вызвали к директору. Выслушав его, директор видом одобрил отпор, но сказал, что за организацию драки он обязан посадить в изолятор зачинщиков. Командира положили в больницу, а Юрочку, рыжего пацана и Сашку отправили в каморку на три дня. «Борзые…» - проворчал вахтёр, закрывая дверь. Разговора на тему переворота хватило  на сутки, на вторые – говорить стало не о чем. Кроме того, угнетал специфический запах тесного изолятора, отдающий мочой. На третьи сутки заключённые затосковали. Рыжий мальчик, молча, лежал спиною на матрасе из ватных шишек, глядя с тоской на решётку. И вдруг запел: « Солнце всх-о-дит и зах-о-дит, а у нас в тюрьме тем-но, дни и ночи часо-вы-е  стерегут  моё окно».
   - Зря, су-у-у-ки, стережёте, всё рано убегу-у-у! – зарыдал он, подвывая.
   Сокамерники вначале растерялись, но потом поддержали рыжего: «у-у». Их вой напоминал рёв осла, все рассмеялись, даже плачущий улыбнулся.

   Биллиардную комнату заполнила детвора.  Прибывшую из карцера троицу обступили стеной,  наперебой совали бутерброды с маслом и бычки. Перекусив и накурившись, освобождённые узники наслаждались вниманием. Не было ни у кого гнетущего чувства, которое недавно несли командир и шестёрки. На другой день  директор  предложил выбрать  командиром  Юрочку. Разговор  произошёл   перед обедом в столовой. Это справедливое предложение  взбудоражило пацанов, начался галдёж, в котором слышалось: «Правильно… правильно…» Но неожиданно  было то,  что сказал Юрочка:
   - Зачем командир? Лучше будем на равных.   
   Пауза, рождённая заманчивым предложением, перешла в одобрение. Директор улыбнулся, о чём-то подумав, но с предложением согласился. После этого сказал о скором приезде каких-то особ с проверкой, из-за чего на днях выдадут всем новую форму. Но на ночь её надо будет сдавать.
   «Жаль, что сдавать» - подумал Сашка, в карцере  настроившийся на побег.

                20

   В Сашкиной группе появилась  воспитательница – белокурая женщина, Маргарита Павловна. Она быстро завоевала доброе расположение детей чутким  отношением и чтением вслух по вечерам книг. Наконец все получили новую форму. Она была не лишней из-за  похолодания – признака осени. Окна спальни  продувались, и подростки  ёжились, засовывая руки в карманы. В биллиардной комнате было тоже очень холодно. Но в новой форме все согрелись. Мальчишки не узнавали друг друга: на каждом были хромовые ботинки, на плечах клетчатая рубаха, поверх демисезонное, из крепкого сукна пальто.
   Первые дни, Маргарита Павловна по вечерам пересчитывала сложенную в воспитательской комнате одежду, но когда смотр детского приёмника закончился, и начальство убралось, остыла к обязанностям. Причина: начальство, отметив переполнение детприёмника, нашло недочёты в её работе; в результате – выговор. Это было несправедливо, учитывая короткий срок её службы здесь. Ещё появились слухи, что половину детей развезут - кого куда. На обсуждение последних событий собрался Совет десятки во главе  с  Юрочкой. Решили: побег. План обозначился, когда Юрочка ловко вытащил из решётки окна металлические штыри, которые он расшатал раньше. Пока их сунул обратно. Побег назначили на первое воскресенье.

   В воскресенье Маргарита Павловна в воспитательской комнате читала книгу. За окном надвинулись сумерки. Сашка, заглянув к ней в комнату, пошёл в спальню. Пересекая биллиардную комнату, засунул в карманы два шара. Его ждали в спальне.
   - Что? - волнуясь, спросил Юрочка.
   - Можно: читает.
   Юрочка, не мешкая, вытянул прутья из окна и настежь распахнул раму. Второй этаж, но внизу земля    вскопана. Мальчишки посыпались вниз друг за другом, как горох. Бежали кучкой; со стороны детского приёмника было пока тихо. У железнодорожного полотна разделились. У Сашки громко колотилось сердце, но ещё громче стучали шары в кармане. «Зачем взял?» - подумал. И выбросил.

   Группа, с которой бежал Сашка, направилась по железной дороге. Выбрались к леску. На поляне заметили копну сена, влезли в неё. Проспав до  утренних лучей, выползли, отряхнулись. Новая форма выглядела ужасно. Наспех почистив её, направились к железнодорожному мосту через Тобол. Шагали по картофельному полю. Мучил голод, но подкормиться было нечем. Только на подсолнечнике наломали выклеванные наполовину птицами шляпы и поели на помидорном поле, собрав валяющиеся на земле ещё не спелые овощи. Юрочка воздержался от помидор, и был прав, так как через полчаса у беглецов закрутило живот. Пришлось поле осёдлывать задами. Поэтому проглядели милицейскую машину, которая откуда-то  подъехала. Переловлены были все. В детский приёмник доставили вскоре  и вторую группу – её поймали у вокзала. 
   За маской раскаянья каждый мальчишка нёс в душе разочарование и мысли о следующем побеге. А пока что зачинщиков ждал изолятор. Маргарита Павловна покачала головой, сказав со вздохом:
   - Эх, какие вы…
   А директор, глянув пронзительно на всех, произнёс:
   - Подвели её, ну сволочи! У неё и без вас         неприятности.
   Когда все оказались у себя в спальне, увидели, что на окне новая решётка. После  слов директора  настроение было у всех неважным. Лишь рыжий попытался посмеяться насчёт решётки, но его не поддержали. Сашка жалел Маргариту Павловну, и, когда она вошла, стал просить у неё прощенье. Маргарита Павловна, растрогавшись, прижала его голову к себе. Другие тоже стали просить прощение, причём одна половина искренне, а остальная – притворно.
   - Ладно, ребятишки, чего уж,- тряхнув  головой, сказала она. -  Уволят меня, но знайте, я вас люблю. Не смогли сдружиться. Плохая я воспитательница.
   - Маргарита Павловна, - волнуясь, подошёл к ней Юрочка. - Вы хорошая воспитательница, а мы хоть виноваты, но поймите и нас: мне и Саше надо было отсюда бежать или по дороге в колонию.
   - Кто вам про колонии сказал? - насторожилась Маргарита Павловна.
   - Директор.
   Воспитательница вышла, сгорбив  фигуру. На другой день директор и завхоз увели Сашку на склад; директор приказал ему надеть старую одежду. Сашка разыскал в углу узелок с заплатанными  штанами и «фэзэушной» курткой, которая была в пятнах. С грустью посмотрев на новую форму, он присел на лавку и начал раздеваться. Но директор подошёл и сапогом скинул старьё Сашкино на пол.
   - Сожги это, Николай Иванович, - обратился он  к завхозу и вышел за дверь.
   - Одевайся по новой, - кивнул головой завхоз. - И топай на вахту.
   За ворота Сашку вывел дядя в блестящих очках.  На вопрос: «Куда мы?»,  ответил:  «В Шадринск». Возле проходной стояла Маргарита Павловна. Она взяла Сашку за руку, он ощутил в её пожатии ласку. Провожающий отвернулся, прикуривая.
   - Саша, тебя отвезут в Шадринск. Директором там женщина. Она добрая. - Там  поживёшь недолго, а после отправишься в детдом.
   Сашка готов был прыгать от радости: детдом –  не колония, там нет решёток. А Маргарита Павловна наклонилась к его уху и спросила:
   - У тебя есть мама, Сашенька?
   Что он мог ответить?  Есть  та, которая  хочет, чтобы он оказался под поездом. Он не знал её, когда жил с бабулей, которая его любит. И лучше бы не узнал. У него нет матери, нет! Маргарита Павловна что-то поняла, глядя на него, и, будто сняв  вопрос, проговорила:
   - Ты, Сашенька, хороший. Будь  спокойным.  Может, когда-нибудь увидимся.
   Она поцеловала Сашку в щёку, повернулась и пошла, склонив низко голову, к проходной.