Арктические высоты В. Крайнов В. Вербицкий

Пролог.
    Эта история началась в шестом классе. Моим соседом по парте тогда был Андрей Кондратюков.— Славка, слышишь? — шепчет мне Андрюха.— Что? — откликаюсь я так же шепотом, с опаской глядя на учителя.— А давай после школы, со мной, в Челябу? Там авиационное,  штурманское.  Зазырь: прокладка маршрута, навигация. И это не на земле или море, а там... — и он глазами показал на потолок, туда, где за тысячи километров над землей застыли голубые просторы. Его слова стали той самой искрой, из-за которой в моем сердце разгорелось пламя. Моими настольными книгами стали «Два капитана» Каверина, старенькие, зачитанные до дыр Байдуковские «Записки пилота» и его же новая, пахнущая типографской краской повесть «Валерий Чкалов», которую я раздобыл в тот год. Тогда я еще не знал, что «прокладка маршрута» станет не просто предметом в училищном  расписании, а моей судьбой.  Что навигация — это не только умение не заблудиться в стратосфере, но и способность не потерять себя, когда компас жизни сходит с ума. А позже в моей жизни появилась Она, и  мой маршрут, начерченный на полях школьной тетрадки, навсегда изменил свою конечную точку.
 
Часть I. Дюйм до края

Глава 1. Урок русского.
 Томская область, 1978 год
   Она появилась в нашей школе в сентябре, когда мы только перешли в девятый. Сибирская осень в тот год была прозрачной и тихой. Мы, пятнадцатилетние остолопы  с вечно сбитыми костяшками и пробивающимися басами в голосе, ждали «русичку» — старую Анну Сергеевну, но дверь кабинета распахнулась, и вошла она – изящная и миниатюрная.
Ей было двадцать три.  Она только что закончила Омский пед и, кажется,  сама боялась нас больше,  чем мы её.  Парни  были ошарашены её видом:  молоденькая девушка,  в  строгом темно-синем  костюме, который совсем не вязался с её легкой,  почти летящей походкой.
— Здравствуйте.  Садитесь, — сказала она,  и в классе установилась такая тишина,  какой не бывало даже на контрольных  по физике.
—  Меня зовут Людмила Григорьевна.  Я буду вести у вас русский язык, литературу и, она на секунду умолкла, как бы стесняясь, —  я ваш классный руководитель.
Она открыла журнал,  и я впервые увидел её руки.  Тонкие пальцы, аккуратные ногти и — кольцо на безымянном пальце.  Это кольцо тогда показалось мне черной меткой капитана Флинта  — границей,  которую нельзя пересекать.
Я, Крайнов Вячеслав, а тогда просто  Славка,  сидел на второй парте и смотрел не в учебник, а на то, как прядь её волос выбилась из химической завивки,  когда она наклонилась над столом.  Людмила Григорьевна  пахла весной посреди осени.  Это был тот самый горьковатый аромат,  который  позже я буду искать во всех  встречных женщинах  —   и не найду!
Весь девятый класс прошел для меня в каком-то полусне. Я стал учить правила пунктуации так, будто от каждой запятой зависела моя жизнь. Я выходил к доске, чувствуя её близость, и когда она проходила мимо, поправляя тетради, я замирал, боясь вдохнуть слишком громко ,  не смея поднять глаз выше края её темно-синей юбки.
Однажды в ноябре, когда за окнами повалил густой хлопьевидный снег, она оставила меня после уроков — я снова «напортачил»  в сочинении по Тургеневу.  В классе было сумеречно, горела только лампа над её столом.
— Слава, ты ведь способный мальчик, — она пододвинула свой стул ближе, и я почувствовал тепло, исходящее от её плеча. — Почему ты пишешь о Базарове так, будто он тебе лично что-то должен?
Я молчал.  Смотрел на её губы, на крошечную родинку у уха и чувствовал, как в груди разгорается  тяжёлый,  незнакомый пожар.  В тот момент я впервые понял,  что такое эротика тишины.  Мне хотелось коснуться её руки, просто чтобы проверить :  настоящая она   или это морок,  порождённый ранними сумерками.
— Я просто...  просто думаю, что он был  дурак, —  буркнул я, не в силах скрыть дрожь в голосе. — нельзя так с чувствами.
Учительница  внимательно  посмотрела  на меня.  В её взгляде не было учительской строгости  — там было что-то женское, понимающее  и,  как мне  показалось, испуганное.  Она быстро отстранилась и закрыла журнал.
— Иди домой,  Крайнов.  Уже поздно.
Я шёл домой через сугробы,  и мороз не остужал меня.  Я знал две вещи:  во-первых,  я стану штурманом,  чтобы  улететь  отсюда как можно дальше, а во-вторых —я покину этот город, но  даже улетев, я никогда не смогу её забыть.

Глава 2. Линия раздела

   К десятому классу я вытянулся, раздался в плечах и окончательно перестал быть для нее «мальчиком со второй парты».  Теперь, когда я выходил к доске, мне приходилось чуть наклоняться, чтобы встретиться с ней взглядом. Моя фамилия  стала звучать в ее устах как-то иначе.
— Край - нов,  к доске, — твёрдо  говорила она, и в этом сухом «Крайнов» мне слышался вызов.
Я чувствовал, что она борется со мной.  Точнее, с моим взглядом,  — с тем, как я смотрю на неё. А смотрел я прямо, не мигая,  по-мужски, жёстко,  но в то же время,   будто сканируя её сквозь одежду, исследуя то что не доступно  видеть другим.  Моя фамилия  как бы  обязывала меня всегда быть на краю:  на краю приличия, на краю дозволенного.
Однажды в апреле, когда школа дышала сыростью и предчувствием весны, нас отправили на субботник в старый школьный сад. Людмила Григорьевна была в лёгком свитере, который подчёркивал её хрупкость, и в старых джинсах — образ, который окончательно лишал её статуса «учительницы». Мы разгребали прошлогоднюю листву. Я работал яростно, стараясь выплеснуть в физический труд всё то, что жгло меня изнутри. В какой-то момент она подошла сзади, чтобы поднять пустые мешки. Мы столкнулись.Я резко обернулся. Она не успела отшатнуться. Расстояние между нами сократилось до опасного — я чувствовал её дыхание, видел, как дрогнули её ресницы, испачканные весенней пылью. На её щеке темнел мазок земли.— У вас... тут, — хрипло сказал я.Я не должен был этого делать. Но я поднял руку и большим пальцем коснулся её скулы, стирая грязь. Моя кожа почувствовала её кожу — горячую, нежную, живую. Это прикосновение длилось всего секунду, но по телу прошёл разряд такой силы, что у меня потемнело в глазах.
Людмила Григорьевна замерла. Её глаза расширились. В них не было гнева. В них был чистый, первобытный испуг женщины, которая вдруг осознала, что этот «ученик Крайнов» уже сильнее её. Что он — край, за который ей страшно заглядывать.— Крайнов, — прошептала она, и это было не обращение по фамилии. Это был стон. — Крайнов, не надо так…
Она резко развернулась и почти убежала к другим ребятам. А я остался стоять, сжимая в ладони черенок грабель так, что дерево едва не хрустнуло. На моём пальце осталось тепло её лица. В тот вечер я впервые подумал, что мечта о полярном небе — это не просто грёзы о штурвале. Это единственное место, где вечный холод сможет унять этот пожар.

Глава 3. В дюйме от губ

    Запах старой бумаги и книжной пыли в библиотеке всегда казался мне запахом застывшего времени. Здесь было прохладно даже в самые жаркие дни мая. Я бродил между стеллажами, ведя пальцами по корешкам, пока рука не наткнулась на нечто чужеродное — плотный, потрепанный переплет.
Это был «Авиационный англо-русский словарь». Я вытянул его, недоумевая, как этот технический фолиант затесался в компанию к «Евгению Онегину» и «Горю от ума».
— Интересуешься? — раздался тихий голос за спиной.
Я вздрогнул.  Людмила Григорьевна стояла у соседнего стеллажа. В полумраке библиотеки ее глаза казались огромными и глубокими, как ночное небо. Она подошла ближе, кивнув на книгу в моих руках.
— Редкая вещь для нашей школы. Наверное, кто-то из бывших учителей оставил. Думаешь, пригодится там, на твоих «крайних высотах»?
Я медленно закрыл словарь, чувствуя, как под кожей начинает пульсировать кровь. Расстояние между нами в этом узком проходе было таким, что я слышал шелест ее дыхания.
— Я интересуюсь вами, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, без тени мальчишеской бравады.
Я сделал шаг вперед. Книжные полки сжали нас в тесном пространстве, отрезая от всего остального мира. Людмила Григорьевна не пошевелилась. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни капли учительского превосходства — только обнаженная, пугающая женская беззащитность.
Я наклонился к ней. Мои губы замерли в дюйме от ее губ. Я чувствовал исходящий от нее жар, видел, как мелко дрогнула ее нижняя губа. Эротика этого момента была почти осязаемой: в тишине библиотеки было слышно только бешеное биение моего сердца и ее прерывистый вдох.
Один дюйм. Расстояние, которое отделяло ученика Крайнова от мужчины, готового разрушить всё ради этого поцелуя.
— Слава... — прошептала она, и в этом имени было всё: и мольба остановиться, и отчаянное желание, чтобы я этого не делал. — Слава, не надо. Мы на краю.
— Крайнов всегда на краю, — выдохнул я ей в самые губы. — Вы ведь знаете.
Я не поцеловал ее тогда. Не смог. Или не захотел брать ее вот так, среди пыльных книг, когда за дверью могли послышаться шаги технички. Но этот несостоявшийся поцелуй, это электричество в дюйме от губ, жгло меня сильнее, чем если бы я коснулся ее.
Я резко отстранился, поставил словарь обратно на полку — прямо поверх «Горя от ума» — и вышел из библиотеки. Между нами был Он...

Глава 3.(продолжение) Тень третьего

Она была замужем. Он, высокий, молчаливый инженер с местного завода, иногда заходил за ней после школы. Он курил во дворе, по хозяйски  опираясь на  капот своей «Лады», и я ненавидел его каждой клеткой своего тела. Я ненавидел  то,  как он брал  ее за талию, как она послушно садилась в машину.
Для всего города они были образцовой парой. Молодые специалисты, интеллигенция. Только я, проходя мимо, видел, как она иногда опускает голову, когда он что-то резко выговаривает ей.  Она была для него трофеем, красивым приложением к жизни. А для меня она была Богиней.
— Сынок,  ты завтракаешь? — окликнула меня на кухне мама , глядя на мою нетронутую яичницу. — Совсем исхудал со своим полярным  небом. Скоро в своё училище шкуру да кости повезешь.
Мать не знала, что небо было для меня всего лишь предлогом. Я строил маршруты на воображаемых  полетных картах, но все они, так или иначе, проходили через  тот дом, её  — моей  Людмилы.
В ту весну я понял, что эротика — это не близость. Это невозможность близости. Это когда ты стоишь в трех шагах от нее на уроке, слушаешь, как она читает Блока, и понимаешь, что за каждое слово этого стихотворения ты готов отдать десять лет своей жизни. Лишь бы она читала его только тебе.

Продолжение будет...