Диалог на соседних креслах

Вадим Неверов, чиновник средней руки, возвращался из Барнаула в Петербург. Позади были четыре с половиной часа полета и четыре часовых пояса. Он не любил эти переходы, а тут еще пересадка в Шереметьево — билетов на прямые рейсы не было. Зная об этом заранее, Неверов ограничился ручной кладью. Не слишком удобно, зато никаких хлопот, если багаж потеряется, что случалось в транзитных перелетах сплошь и рядом.

Вадим предусмотрительно заложил на стыковку два часа, выбрав поздний рейс на Петербург. Он опасался задержек с вылетом, но теперь, приземлившись в Москве, пожалел о своей предусмотрительности: томительное ожидание в аэропорту обернулось наказанием. Он бродил по огромному хабу, где ему было знакомо решительно все — от магазинов до ресторанов. Так часто, как в Шереметьеве, он не бывал ни в одном аэропорту мира.

Заметив недавно установленные капсулы GettSleep для кратковременного отдыха пассажиров, Неверов подошел к объявлению и, увидев цену, усмехнулся:
— Если есть время, то за эти деньги можно и номер в гостинице снять.

Вспомнив о бизнес-зале «Кандинский», Вадим отправился на третий этаж терминала B, а затем на лифте поднялся на второй. Здесь тоже почти ничего не изменилось: все та же стилистика русского абстракционизма и утилитарный шведский стол с горячими и холодными закусками. Еда не привлекала, но время нужно было как-то убить. Неверов взял свекольный салат, пару ломтиков сыра и поджарил тосты из черного хлеба в ростере. Затем налил черный кофе и добавил в него молока. На сладкое почему-то не тянуло. С подносом в руке он прошелся по залам и, наконец, увидев свободный стол, опустил сумку рядом, а поднос с тарелками поставил на лакированную поверхность.

Съев около восьми вечера свой скромный ужин без особого аппетита, Вадим уткнулся в смартфон, изредка поднимая глаза на происходящее вокруг. Похоже, в эти минуты в просторном зале меланхолией страдал только он один. Большинство путешественников и командировочных весело проводили время, чокаясь бокалами — в бизнес-зале их доливали без ограничений. Дети беззаботно стучали пальцами по экранам планшетов и телефонов. В зал прибывали новые пассажиры, бродившие в поисках свободного стола. Вадим понял, что с пустыми тарелками у него не хватит совести долго занимать место, и покинул зал.

Когда объявили посадку на его рейс, он успел совершить еще два круга внутри огромного терминала, стер ноги в ботинках и мечтал лишь об одном: очутиться в салоне самолета и наконец-то сбросить ненавистную обувь.

Наконец мечта была достигнута: он опустился в долгожданное кресло у прохода.

— Вы знаете, я немного не выспалась. Лечу прямым рейсом из Нью-Йорка, поспать не удалось, — услышал Вадим над головой приятный женский голос, — вы не поможете мне закинуть чемодан на полку?

— Да, знаю, — откликнулся он, поднимая ее багаж. — На восток всегда возвращаться тяжелее. — И добавил: — Я был в Америке после событий одиннадцатого сентября.

— Помню. Да-да, я тоже там была, — откликнулась незнакомка.

Какое-то время Вадим не решался продолжать разговор, давая девушке возможность устроиться и полюбоваться пейзажем за окном. Они поднялись выше облаков, и Вадим подумал: «Зачем продолжать?» — хотя что-то подсказывало ему, свербело в голове, что она, как и он, хочет возобновить беседу, которая пока больше походила на обмен короткими репликами.

Он видел, как она перекладывает ногу за ногу, пытаясь поудобнее устроиться в кресле. Красивое обтягивающее платье бежевого цвета притягивало взгляд. Стройные, крепкие ноги выдавали в ней ту, кто регулярно занимается спортом. А гибкость ее тела, которую Неверов отметил еще при посадке в соседнее кресло, приятно удивила его.

Улыбнувшись ей, Вадим сказал:
— Сразу как-то было заметно, что вы из Америки.

Она спросила:
— Почему?

— Потому что обычно русские американцы приезжают возбужденные, оживленные, возвращаясь на родину, — ответил Неверов и улыбнулся.

Да, смешно, но разговор как-то сразу пошел очень быстро. От общих фраз они незаметно свернули на литературу и новые книги. Неверов узнал, что его попутчица занимается переводами и читает тексты в подлиннике — на испанском.

Вадим, оставаясь любителем в литературоведении, коснулся тем не менее избранной темы — переводов Габриэля Гарсиа Маркеса.

— Знаете, — начал он, — предлагаешь людям прочитать «Сто лет одиночества», а через месяц, спрашивая мнение, и слышишь в ответ: «Ну, так… ничего особенного…» Ты просто взрываешься от негодования: «Как такое возможно? Эта книга живет внутри тебя уже несколько десятилетий, и поток энергии, исходящий от ее страниц, действует так, что ты готов декламировать текст, как русских  классиков… А в ответ — индифферентное послевкусие: „ну… так“».

Забираешь у собеседника книгу, открываешь первые страницы, пробегаешь глазами строчки и… не узнаешь любимого автора. Листаешь дальше, дальше, но… не находишь того авторского стиля. Смотришь на издателя — «Классики и современники». Удивление так велико, что, обратившись к выходным данным, видишь незнакомую фамилию — некоего переводчика Пылинкину…

Снова перелистываешь несколько страниц наугад, ищешь места, которые возбуждали при первом прочтении Маркеса, и не находишь их. Главных героев будто оскопили, сделав пуританами — и в текстах сохранилась только целомудренная любовь. Потом изучаешь всю историю переводов Маркеса и обнаруживаешь, что читал совершенно другой перевод, который теперь считается классическим. А затем выясняется, что та же самая Пылинкина — лингвист с большим стажем — переводила и Кортасара, и других испаноязычных авторов. А зачем? Кому не понравился старый перевод? И тогда понимаешь, что нужно искать книги своей молодости в тех переводах, которые хранит память.

Вадим говорил эмоционально и быстро, но видел, что собеседница внимательно слушает. Ее молчаливое согласие, подтверждаемое периодическими кивками, только подстегивало его словоохотливость — тем более что к ней примешивалась внутренняя симпатия к незнакомке.

Рассказывая, он не удержался и сообщил, что недавно на десятилетие сын получил «Трех мушкетеров» с хорошими иллюстрациями, но Вадим так и не разобрался, кто переводил роман — в выходных данных об этом не указали. Читая наугад полузабытые главы, он вдруг с ужасом понял: это не тот Дюма, которого он поглощал в детстве! Это был не Лозинский. Порывшись в интернете, он выяснил, что современного Дюма перевели три женщины, которые отличились тем же, чем и Пылинкина: они изменили Д’Артаньяна до такой степени, что все мужское начало в нем исчезло — на что, кстати, жаловались многие блогеры в социальных сетях… Вадим искренне не понимал, зачем это было сделано.

Незнакомка, внимательно выслушав, не стала поддерживать эту тему, хотя Вадиму показалось, что все скрытые пружины ей, как профессионалу, хорошо известны: новые переводы, переиздания знаменитых книг и, как следствие, новые доходы — вот на чем покоится этот бизнес.

Попутчица призналась, что дома ее ждет девятилетняя дочь. На удивленный взгляд Неверова — зачем она оставила сэндвич, который стюардесса раздавала спустя полчаса после взлета? — она ответила:
— Отвезу дочери. Она это любит.

Вадим улыбнулся. Глядя на ее пакет, он почему-то вспомнил о русском хлебе и спросил:
— А я думал, что вам хочется попробовать вкус черного хлеба, который пекут в России?

Она тотчас отозвалась:
— Нет, это не черный хлеб. Его пекут на фабриках, он не домашний.

Вадим возразил:
— Все равно в сэндвичах «Аэрофлота» неплохое качество хлебобулочных изделий, — но сам от ланча отказался.

Разговорившись о дочери, Неверов признался, что у него тоже есть маленький сын. Он уделяет мальчику много внимания, тщательно подбирает для него литературу и тут же перешел к другой, очень интересной для него теме — новым сказкам, которые он открыл для сына в последние годы.

Вадим упомянул в первую очередь Степана Писахова и Бориса Шергина. Увлекшись воспоминаниями о событиях пятилетней давности, он рассказал о бронзовом памятнике Писахову в Архангельске, который стоит на местном «Арбате» — неподалеку от дома, где жил писатель. Сказочник изображен идущим по деревянной мостовой, приветственно протягивая руку для пожатия — как когда-то он любил остановиться и поболтать с горожанами. В левой руке у писателя авоська с выглядывающей треской, на голове — мягкая широкополая шляпа с бронзовой чайкой, а у правой ноги примостился кот.

— Их сказки переполнены удивительным северным говором и поговорками, и я сам читал их сыну с большим удовольствием, — продолжал рассказывать Вадим и вдруг поймал себя на мысли, что говорит слишком много.

Но после перелета через океан, собеседница, похоже, окончательно проснулась и смотрела на Вадима с явным удовольствием. Ей, кажется, все очень нравилось.

Потом разговор сам собой перешел на отношения. Неверов рассказал, что, побывав в Москве у друзей, он много общался, и так или иначе беседы касались детей. У многих москвичей дети уезжают за границу учиться, а потом остаются там жить.

Так он упомянул о дочери хозяйки, у которой останавливался. После учебы дочь осталась работать в Париже, жила там с турком, но потом они рассталась и теперь она полностью разочаровалась в жизни во Франции. По ее словам, истинной любви там не найти — ни для парижан, ни для французов вообще. Секс у них стал чем-то вроде гастрономического дополнения к жизни: сладко переспать — это как вкусно поесть.

Его попутчица неожиданно искренне поддержала Вадима:

— Да, это действительно так! Я только что развелась с мужем. Он тоже был турком. Мы прожили одиннадцать лет, но расстались — я поняла, что больше не могу находиться с ним. Слишком сильны в нем мусульманские традиции, и нам стало тяжело находить общий язык в семье.

Потом она завела речь о работе бывшего мужа. Он был занят в военной сфере — это было связано с идеологией и воспитанием турецких офицеров; их тренинги проходили совместно с американцами. Муж активно изучал ислам и, по ее словам, включился в это с головой, но быстро пришел к разочарованию: не нашел ответов на многие свои вопросы.

Вадим слушал очень внимательно, полностью отдавая инициативу откровениям незнакомки. Диалог с ней начинал приобретать неожиданный поворот.

Помолчав, Вадим произнес, обращаясь к спутнице:

— Да, действительно, ислам — это серьезно. Но в него нужно верить сердцем, а не головой.

Попутчица неожиданно резко спросила:

— А что, без Бога вообще нельзя?

— Неверующий человек мне не интересен, — процитировал Неверов, останавливаясь на полуслове.

Она удивленно подняла брови, но Вадим, не обратив на это внимания, спокойно продолжал, держа перед собой правую руку с раскрытой ладонью:

— Пять пальцев на одной руке — это пять религий, которые дает нам Всевышний, чтобы мы могли познать Его… А вообще, я не хотел бы касаться вопросов теологии, но что-то подсказывает мне, что несколько истин я все-таки попробую вам пересказать.

Незнакомка оживилась:
— Интересно, что же это?

— Во-первых, вера — это таинство, — начал Вадим. — К сожалению, очень многие поздно узнают эту простую истину и уж совсем не следуют ей, пытаясь говорить на эти темы со случайными собеседниками.

Он снова помолчал, а потом продолжил:
— Говорите о высоком только с тем, кто близок вам по духу, — Вадим вспомнил выражение знакомого духовника, — и это не менее важно, чем само таинство веры. Человеку необходимо понимать, что нас «слышат» не по словам молитв, которые мы произносим, и не по заученным сурам в намазе. Нас могут услышать только в проявлении чувств, эмоций, определяя, насколько мы искренни. И это, пожалуй, самое главное в понимании того, что значит религия в жизни человека. По-другому понять, зачем нужно верить, наверное, просто невозможно. Вы когда-нибудь читали стихотворный перевод Корана Валерии Пороховой?

Попутчица отрицательно покачала головой, подтверждая, что никогда не слышала о таком авторе.

— Попробуйте найти его, вам будет любопытно. Причем интересен не столько даже сам текст Корана, сколько комментарии к нему — на сотне страниц, где изложено то, что современной науке стало известно только в XVIII–XIX веках. А древним, когда зарождалась эта религия, это было известно значительно раньше. Вот вам и разгадка мироздания.

Потом они снова вернулись к темам современной литературы. Вадим поделился впечатлениями от последних прочитанных книг Мессерера и Гришковца.

— Гришковца я не люблю, — быстро прокомментировала попутчица. — Я его вообще не принимаю.

— Я тоже придерживался такого же мнения, — парировал Вадим, — пока мне не попался его мемуарный роман «Театр отчаяния». Книга по объему хоть и получилась больше «Улисса» Джойса, но стоит того, чтобы ее прочитать — она, по свидетельству автора, «о том времени, в котором мы живем».

Самолет приземлился как-то незаметно — они даже не почувствовали толчка колес о взлетно-посадочную полосу. Как только пассажиры освободили проход, Неверов помог ей вытащить с полки большой чемодан. Она, увидев, как он это делает, поначалу возражала, но, наблюдая, как он несет его по проходу, не ставя на колеса, перестала беспокоиться. Еще три минуты они были вместе, спускаясь по эскалатору на первый этаж.

Она неожиданно сказала:
— Мне — на юг, — видимо, предлагая разделить такси, если ему по пути.

Он ответил:
— А мне — на север. Я всю жизнь там живу. Сколько ни пытался приучить себя вернуться на юг, так и не смог.

Приближаясь к багажному транспортеру, она спросила:
— Вы без багажа?

Вадим понимал, что они сейчас расстанутся, чтобы больше никогда не увидеться, растворившись в пятимиллионном городе. Он мог бы остаться и продолжить разговор у транспортера, потом в ожидании такси, попросить у нее номер телефона и был уверен, что получил бы его, — но не стал. Вместо этого отрицательно, хотя и с улыбкой, покачал головой и сказал:
— Нет, только ручная кладь, — добавив про себя: «А дома маленький сын и молодая жена».

— Тогда всего хорошего, — откликнулась незнакомка. — Приятно было провести время.

— Мне тоже, — сказал Вадим, глядя ей прямо в глаза. — Было очень хорошо с вами.

Они расстались, оставляя в памяти каждый свое... Могли ли полтора часа полета стать основой для продолжения взаимной симпатии — ни он, ни она проверять не захотели.

;8.01. —26.05.2026 2:00