Флешбэк

               


8 лет назад

   Когда земля вырвалась из-под колес, он не понял ничего. Только что он видел дорогу, бесконечно унылое полотно, петляющее среди бесформенных пустошей и еловых лесов, внезапно оглушающих потусторонней тьмой. Попадались сгорбленные козырьки автобусных остановок и мелькали редкими окошками безлюдные поселки, струилась по сухому асфальту и разбегалась по сторонам поземка. Снежная крупа билась в стекло, металась в свете фар и уносилась в неожиданно густые сумерки, обрушившиеся на смену невнятному дню.

   Он все еще слышал голоса, чувствовал запах табачного дыма, наплевать всем на запрет, в том ресторане, в убогой стекляшке, где бывшие одноклассники собрались отметить юбилей выпуска, под плач шансона он уже попрощался с ней. Теперь его ничто не держит, больше нет смысла. Он не справился, он неудачник. И он понял, что больше не будет думать об этом, просто не в силах. Закрыл глаза, возможно, отпустил руль, только на миг, на одно ускользнувшее в бездну мгновение.
Сначала было необыкновенное ощущение: будто что-то оборвалось, как натянутая до предела струна, взвизгнуло пронзительно. В образовавшемся вакууме он только успел отметить, что не слышит привычного гудения зимней резины по асфальту. Ему почудилось, это полная свобода, долгожданный покой, но тишина звенела надрывно, устрашающе, а затем все пришло в неожиданно стремительное и непредсказуемое по траектории движение: закружилось, замелькало, заскрежетало душераздирающе, глухо шлепалось, хрустело, звенело разбитыми стеклами, лязгало, рвало на части металл, а ему казалось, что и его сердце.
Он не понял ничего.

   Тут же возникла неизвестно откуда взявшаяся сухая трава, снег, который вспыхнул в лицо, ослепил неожиданным белым. Он успел со всей силы вжаться в спинку сидения. В захватившей его круговерти каких-то предметов, парящих, как в невесомости, его собственных рук, пытающихся удержать бесполезный руль, улетающего в сторону леса лобового стекла и ворвавшегося в салон ветра; среди всполохов света и черной, как смерть, пелены он ничего не ощущал, ничего не боялся. Он жаждал развязки.


                Часть 1

                1
   24 года назад
   Алька

   Из своей прежней жизни она помнила мало: пижаму с Винни Пухом; золотой корабль на шпиле, видимый из окна на кухне, и если встать на цыпочки, то и с кровати в спальне; страшного монстра – алоэ на подоконнике за шторкой. И еще светильник в виде улыбающейся звёздочки, прямо над собой, на стене – можно руку протянуть и потрогать её гладкий луч. А еще, возможно, это не она помнила, скорее всего, бабушка рассказывала, что Алей она назвала себя сама, не могла выговорить свое полное имя правильно, маме понравилось.

   Это все, что у Альки осталось от мамы, только эти воспоминания. Аля часто пыталась воскресить в памяти еще что-нибудь: как мама двигалась, чем любила заниматься, как она говорила. Но Алька совсем не помнила мамин голос. Перед глазами проплывали тени незнакомых людей в тёмных одеждах, которые её, Альку, почему-то очень жалели, но не пускали к маме; и комната соседки, у которой Аля провела почти весь день, и то, как тётя Лёля всё время прикладывала к слезящимся глазам клетчатый платочек и гладила Алю по спине слабой, подрагивающей рукой, пытаясь угомонить её, уже отказавшуюся от дневного сна. Альке так и не объяснили, где мама, лишь потом, через несколько лет, бабушка рассказала, что мама умерла от неизвестной разновидности гриппа.

   Девять счастливых лет Алька жила с бабушкой, в маленьком провинциальном городке на берегу небольшой извилистой речки. Здесь всё было маленькое: домишки, вросшие в землю, заборчики, защищающие палисадники разве что только от гусей, бабушка, которую к одиннадцати годам Аля переросла уже на полголовы.
   
   В одноэтажной школе в классах стояли старые парты, с откидывающимися крышками и забавными лунками для чернильниц – в них так удобно умещался ластик. Парты и лавки каждое лето красили в нежно-голубой цвет, а на школьном дворе был разбит огород, где ребята вместе с учителями выращивали овощи и зелень. Здесь все знали друг друга, дети гуляли самостоятельно, большими ватагами, а в кинотеатре перед сеансом выступал местный хор.

   Альке хорошо жилось с бабушкой в её крошечном домике с двумя комнатами. Они вместе хозяйничали на кухне, сообща решали, как распределить их нехитрые доходы (бабушкину пенсию и Алькино пособие), перешивали старые мамины платья и даже смастерили для Али очень элегантную шубку.

   Девочка никогда не скучала, у нее всегда была куча планов, ей хотелось всего сразу, она разрывалась от желания бежать и тут же задыхалась от восхищения, заметив что-то обычное, но показавшееся волшебным, замирала, чтобы рассмотреть внимательно.

   Она видела необыкновенные сны, лишенные смысла, сюжета, но необъяснимо прекрасные. Ей слышалась волшебная мелодия, её душа рвалась куда-то, она сама не понимала куда. Иногда в предрассветном тумане или в шуме далёкой вечерней электрички Алька улавливала знакомые ощущения, те, из снов, старалась вдохнуть их как можно глубже, жадно, трепеща от восторга и наслаждения. Она чувствовала всё остро, на пределе эмоций, не только душой, но и кончиками пальцев, ноздрями и нежной кожей губ.

   Всё вокруг приобретало новый смысл, у каждого предмета, растения, жука – был свой секрет, который хотелось разгадать. Алька могла часами созерцать хрупкую головку репейника, прицепившегося к рукаву, разглядывая строгую последовательность в переплетении его цепких щупалец; или долго в задумчивости водить ладонью по стене, каждым миллиметром кожи ощупывая все её неровности и прохладу, скрытую под тёплым слоем потрескавшейся краски. Она пугала молодую учительницу, когда, пропустив упреки по поводу неаккуратного и неполного домашнего задания (что-то отвлекло, вот и не доделала), Аля вдруг протягивала руку и гладила мягкую ткань её жакета или задумчиво водила кончиками чутких пальцев по рыхлой коже её сумочки, ощущая выпуклости замысловатого шва, и прохладу застежки, и малейшие заломы.

   – Аля, ты не стараешься, но я же знаю, ты можешь работать лучше! Ты меня слышишь? Тебе неинтересна математика? Давай подумаем, как сделать, чтобы стало интересно! – Елизавета Андреевна, была терпелива и внимательна к каждому из своих учеников, но эта неординарная девочка нравилась ей особенно. Как и все дети, Аля была шумной, немного неряшливой, временами забывчивой, иногда невнимательной, но необыкновенного цвета глаза девочки светились любознательностью, а живой ум помогал ей выкручиваться из любой ситуации.

   Учительница многократно не без удовлетворения наблюдала, как вызванная к доске, совершенно не подготовленная к уроку Аля некоторое время растерянно вглядывалась в задание, кусая губы и потирая кончик аккуратного острого носика. Казалось, что сегодня её ждет полный провал: она даже могла повернуться к окну и некоторое время задумчиво смотреть на дубовый лист, отчаянно цепляющийся за промёрзшую ветку. Потом, упрямо встряхнув всклокоченной головой с вечно растрепанными косами, которые бабушка упорно стягивала лентами, Аля уверенно брала мел и, посмотрев на него пару секунд, выдавала абсолютно верное решение.
Именно поэтому про себя Елизавета Андреевна решила, что будет наблюдать за этой девочкой и помогать ей по возможности. Именно Аля чаще других детей вызывалась к учительнице на дом для воспитательной беседы.

   Обе любили эти встречи, когда после непродолжительной «обязательной» части, обычно состоящей из нарочито строгого воспитательного монолога о пользе знаний и необходимости взяться за ум, они переходили к чаепитию. Из белого буфета доставались чашки с розочками, пузатая сахарница с позолоченной ручкой, вазочка с яблочным вареньем, присланным мамой учительницы из далекой холодной Вятки, и свежайший нарезной батон. Нехитрое угощение казалось самым изысканным лакомством, маленькая опрятная квартирка учительницы – роскошным домом, а сама Елизавета Андреевна была настоящим Алькиным другом, даже больше чем другом.

   – Иногда мне кажется, – лукаво прищурившись, говорила учительница, – что ты специально не учишь уроки, чтобы я тебя поругала... – И, взглянув на ставшую хитрющей физиономию своей ученицы, сразу убеждалась в справедливости своей догадки.

   Здесь, в этом уютном городке, где каждая маленькая улочка была свидетелем больших Алькиных приключений: с друзьями, с которыми играли вместе в овраге, рвали яблоки в заброшенном саду, бегали купаться на речку, хоть и запрещалось без взрослых; с бабушкой, самой родной и любимой; с учительницей, которая, девочка была уверена, похожа на маму, – здесь Алька была абсолютно счастлива, и казалось, что по-другому и быть не может и что так будет вечно. Но очередная зима, почти бесснежная, ветреная и темная, испортила все: бабушке нездоровилось, она стала всё чаще оставаться по утрам в постели, иногда не вставала по нескольку дней. Девочка гнала от себя страшное видение – свёрнутый в рулон полосатый матрас на пустой маминой кровати и занавешенное простынёй зеркало её туалетного столика.

   Аля перестала ходить в школу – она боялась оставить бабушку одну. Та лежала в своей узенькой железной кроватке с облупившейся зелёной решётчатой спинкой, такая крошечная, худенькая, прозрачная. Аля боялась, что скоро та совсем исчезнет, станет невидимой, растворится в белых простынях. Бабушка упорно отказывалась от помощи врача – она запретила девочке звонить в поликлинику. Тётя Нина, дальняя бабушкина родственница, которая иногда их навещала, пыталась её переубедить, Елизавета Андреевна тоже пыталась, но безрезультатно. Бабушка обещала: наступит весна и она, как прошлогодняя травка, снова оживет и потянется к солнышку.
   
   Только бы дождаться весны.

                ***
   То утро было волшебным: нетерпеливое весеннее солнце ворвалось в окно с рассветом, оно еще не поднялось высоко, но уже предвещало яркий день. Солнце встречали птицы, они начали щебетать еще в темноте, им так хотелось быстрее начать новый день! Птицы разбудили Альку, девочка сначала не поняла, что происходит, а потом увидела – сосульки! Они наросли за ночь, целый ряд, как бахрома, но сейчас уже оттаивали, вниз стекали капли воды, все быстрее, быстрее, они тоже мечтали поскорее растопить остатки зимы.

   Ветер принес запах весны, свежий, легкий, радостный: нагретых на солнце еще немного влажных досок; оттаявшей черной земли; воды, прозрачной, сверкающей на хрустальных сосульках. Уже стали заметны нетерпеливые макушки первоцветов и слабые былинки. Хотелось надышаться ароматом близкого соснового леса и реки, еще холодной, немного схваченной сверху слабым льдом, но уже бьющейся, прорывающейся из-под него. Солнце торопит, щебетание птиц все громче, стук капель по карнизу – все отчетливее, ветер ворвался в комнату, откинул занавеску, девочка не могла больше оставаться в постели, она отбросила одеяло и вскочила. Она кинулась к окну, залезла на стул, распахнула пошире форточку, Алька вдыхала весну, наполнялась ею, и было так хорошо, словно ничего прекраснее нет на свете!

   – Бабушка, бабуля! – закричала она, соскакивая со стула, запинаясь одной ногой, не попавшей в тапочек сразу, сбросив и второй, на ходу запахивая кофту (ночью не топили, в комнатах затаилась зимняя прохлада). – Бабуля, смотри, сосульки! Скорее, они уже тают!

   Девочка вбежала в бабушкину комнату:

   – Бабуль, весна, слышишь! Уже весна, вставай!

   В комнате весны не было, там было сумрачно и холодно. И тихо.
Алька ещё с порога заметила, что бабушка как-то изменилась и вообще перестала быть похожа на себя, на ту, которую Алька так сильно любила. Бабушка лежала, утопая в тени небытия, уже бесцветная, хрупкая, а девочка стояла на пороге, не могла пошевелиться, и холод, проникающий через босые ступни от ледяного пола, медленно расползался по венам и сковывал ужасом её сердце. Алька не могла оторвать взгляда от пепельно-серого лица, это какое-то недоразумение: вместо бабушки в кровати лежала уродливая кукла, сморщенная, остроносая. Неживая.

   Как-то сразу, в одно мгновение, всё изменилось, стало происходить что-то несуразное, непонятное, страшное: в доме хозяйничали соседи и совершенно незнакомые люди, темные, деловитые. Альку все время куда-то перемещали, ей говорили: сядь здесь, иди туда, стой рядом. Она безропотно все исполняла, не плакала, ни о чем не думала, проваливалась в темноту, и опять ею командовали, ее переставляли, пересаживали, заставляли есть и пить безвкусное, никто ничего не объяснял, но она теперь понимала все сама. Она понимала, что бабушки больше нет, она умерла.

   В церкви был приятный запах, там было тепло. От унылых голосов высокого священника с куцей рыжей бородкой и двух бледных женщин в платочках хотелось плакать, Аля проглотила подкативший к горлу комок. Тетя Нина не отпускала, сжимала ее плечи, всхлипывала прямо в ухо.

   На кладбище было грязно, скользко, пахло хвоей. Бабушку так и оставили с некрасивой жесткой полоской на лбу. Ее сложенные на груди руки были маленькими, меньше, чем у Альки. Бабуля совсем утонула в обитом черной материей ящике, внутри все было заполнено белой тканью, такими дешевыми синтетическими занавесками, блестящими и безвкусными, бабушка ни за что бы на такое не согласилась, но ее не спрашивали. Девочке безумно хотелось дотронуться губами до покрытой нежной сеточкой морщин щеки и вновь ощутить запах розовой воды, которой была пропитана вся бабушкина одежда. Но, склонившись для поцелуя, когда ей велели, Аля наткнулась на холодно-скользкую и гладкую, неживую кожу и незнакомый запах мира. Отчаянные рыдания клокотали в горле, сдавливали грудь, но не вырывались, только все сильнее каменело внутри, до боли, девочка онемела, оглохла и только удивленно таращила абсолютно сухие, внезапно потемневшие глаза.

   По углам бабушкиного домика шептались темные тени, соседи все еще хозяйничали на кухне: достали из серванта парадный сервиз и пили из сине-золотых чашек компот из сухофруктов. Аля слышала обрывки фраз, не понимала их смысл, только отмечала про себя отдельные слова: дом, девочка, интернат. Тетя Нина рылась в ящике с бумагами.

   Але было все равно, что происходит сейчас и что будет с нею дальше, она не думала об этом: всё виделось настолько нереальным, словно она была больна и из-за высокой температуры ей снился тяжёлый сон, бесконечно длинный и абсурдный. Она не могла заставить себя проснуться, только старалась защититься от надвигающегося кошмара, усилием остатка воли возводя преграду от наваливающейся снаружи бесформенной массы, состоящей из незнакомых людей, непонятных слов и необъяснимых событий. На это уходили все ресурсы её некрепкого организма, и девочка чувствовала, как с каждой минутой слабеет и сереет, совсем как бабушка в своей кроватке. Алька пыталась поплотнее запахнуть свой кокон, чтобы сохранить остатки той, прежней, счастливой жизни, которая становилась теперь просто дорогими для неё воспоминаниями. 

   Прижавшись спиной к пёстрому коврику, висящему на стене над её кроватью, девочка лежала, свернувшись калачиком, обхватив руками колени, завёрнутая в бабушкин серый пуховый платок. Просто лежала и ждала, когда же все уйдут и оставят её в покое, когда закончится этот кошмар.

   Когда появился участковый из поликлиники, старый доктор, Аля забеспокоилась, но не было сил протестовать, и пришлось стерпеть все его манипуляции, включая и болезненный укол. Буквально через несколько минут девочка почувствовала, как тяжёлое «нечто» ослабляет своё давление, звон в ушах затихает, она расцепила затёкшие руки, почувствовала, как отпустило в груди и в животе, перестало саднить горло. Сквозь внезапно прорвавшийся поток слёз, Алька чувствовала, как старый доктор гладит её подрагивающей ладонью по волосам: «Ну вот и хорошо, ну вот и славно...» Засыпая, она подумала, что ей уже знакомо это ощущение.

   На следующий день её разбудило все то же весеннее солнце, прокравшееся сквозь неплотно задёрнутые занавески. Алька тихо выбралась из-под слишком тёплого зимнего одеяла и босиком, стараясь не разбудить тётю Нину, спящую на диване, пробралась на кухню. Здесь всё было не так, неправильно: на расстеленном на столе полотенце сушились парадные чашки, сахарницу забыли убрать в шкаф, а на холодильнике в клетке обиженный попугай сидел напротив пустой кормушки. Алька накормила Кешу и в качестве утешения почесала ему под клювом, повесила на крючки две сшитые ею в виде сердец прихватки, убрала в буфет чашки и сахарницу, унесла в коридор лишний стул и включила радио.

   Алька чувствовала жуткий голод: намазала маслом два куска хлеба – чёрный и белый, запила горячим чаем, но без молока (скисло...), сунув в сумку несколько тетрадей и учебников, успела улизнуть в школу до того, как тётя Нина выбралась из комнаты.

   Было уже поздно, нужно было спешить, но вот со скоростью у Альки что-то случилось – сперва это даже показалось забавным: она делала обычный, широкий шаг, но нога только чуть приподнималась над землёй и, задевая пыль подошвой, тут же опускалась снова на землю. Как во сне, когда стараешься бежать, быстро-быстро работаешь ногами, но зависаешь на месте и даже пытаешься оттолкнуться от воздуха, как от воды, но всё тщетно. Так и сейчас: Алька прикладывала неимоверные усилия, чтобы двигаться быстро, но на самом деле только медленно, по-старушечьи, ползла по обочине дороги. И, уже совсем не забавно, темнело в глазах – приходилось останавливаться и ждать, пока восстановится зрение и дорога, дома, деревья прекратят свой хоровод. Бутерброды в желудке тоже не находили покоя, пришлось дышать ртом, чтобы прогнать нахлынувшую дурноту.

   Аля остановилась, делая вид, что ищет что-то в сумке, а на самом деле прикидывая, хватит ли её цыплячьих силёнок, чтобы добраться до школы. И желательно сделать это засветло... Назад было значительно ближе – она прошла всего пару домов, но вернуться туда, где всё, от почерневшего напёрстка до старинных ходиков, напоминало о бабушке... Где каждое полотенце в шкафу хранило запах её любимой розовой воды и под кроватью так и остались стоять её теплые войлочные тапочки...

   С горем пополам Алька всё же добралась до школы, хотя и с пятнадцатиминутным опозданием.

   – Егорова, ты чего явилась? Ты же вроде как болеешь? – удивился историк. Алька хотела ответить – правда, она не успела придумать, что именно, – но вышел только несвязный хрип. Она закашлялась и без разрешения плюхнулась на своё место – стоять больше не могла.

   – Ладно, вернёмся к уроку. – И учитель продолжил описывать детали какого-то неизвестного строения в Древнем Риме.

                ***
   Потянулись пустые безрадостные дни. Алька отчаянно мёрзла, практически всегда: и днём, в школе, и под лучами тёплого солнца, и особенно ночью – просыпалась от сковывающего холода, сворачивалась поплотнее в комок, пытаясь согреть руками ледяные ступни.

   Как-то, словно не спросив Алькиного мнения, разбушевалась весна, и всё кругом расцвело: мгновенно покрылись зеленым пушком старые липы, высаженные вдоль улицы в честь первого полета человека в космос, высохли лужи, и грязь превратилась в пыль, ещё не сдерживаемую слабенькой травкой. Город атаковали стаи шустрых дроздов, шумных галок и деловитых грачей, которые избрали его перевалочным пунктом перед дорогой домой, на север.

   Алька даже с удовольствием ходила в школу, потому что там-то ничего не изменилось: шумели на задних партах мальчишки, шептались уроки напролёт девчонки, играли в чепуху на перемене, ели сворованный из столовой серый хлеб и забирались в кабинет биологии, чтобы посмотреть на скелет. Она полюбила дежурить по классу после уроков: с удовольствием намывала парты и оттирала с нового линолеума коварные чёрточки, а ещё помогала Елизавете Андреевне проверять тетради, возила в тачке уголь для школьной котельной и с наслаждением мела площадку перед крыльцом.

   А бывать дома Алька не любила. Там теперь была тётя Нина, и она всё делала неправильно: путала полочки в посудном шкафу, покупала непривычное молоко и невкусный творог, загубила бабушкины фиалки и простудила сквозняками Кешу. Теперь у дома даже запах был другой, от бабушки оставалось все меньше и меньше. Алька как могла пыталась поддерживать привычный порядок: маниакально следила за правильностью расстановки чашек, перевешивала полотенца, приглушала звук радио до приятного лёгкого бормотания и следила, чтобы бабушкины тапочки стояли под её кроватью. Тётя Нина качала головой, но ничего не говорила.

   А потом они отдали Кешу в школьный живой уголок, собрали вещи, заперли дом и поехали куда-то на поезде. Альке было всё равно, она не спрашивала, куда они едут. Тётя Нина причитала на противоположной лавке в полупустом плацкарте и перебирала какие-то бумаги, сложенные в потрёпанную картонную папку. Потом девочка долго ждала в коридоре то ли школы, то ли поликлиники, где противно пахло половыми тряпками, сыростью и тушёной капустой; была подвергнута бессмысленному допросу со стороны лысого дяденьки в весьма потрепанном костюме и унизительному осмотру недр своей пышной шевелюры. Но больше всего ей запомнилось, как после она тащила свой чемодан по длинному гулкому коридору, и скрип неровных рыжих половиц заглушал рыдания тёти Нины, оставшейся позади.

   Помятый дяденька втолкнул Альку в светлую комнату, где рядами стояли кровати, разделённые выкрашенными в зелёный цвет щербатыми тумбочками, пузырились бесцветные обои на стенах и уныло свисали с окон серо-жёлтые мятые занавески. Ей никто ничего не объяснил, Алька не понимала, что происходит. Какая-то тётенька забрала чемодан, заставила вымыть руки в холодной комнате, где пахло хлоркой, блестели белые умывальники вдоль стен и висело на крючках с десяток драных полотенец.

   Столовая была похожа на школьную: те же длинные столы, покрытые разрисованными клеёнками и неудобные узкие, ощетинившиеся будущими занозами лавки. Когда Алька прошла после невкусного холодного завтрака по коридору, она не обнаружила в пустых комнатах других детей. «Странная школа», – подумала она и решила, что это не школа, а детский лагерь, как в смешном кино, которое они с бабушкой смотрели по телевизору. Только хоть кино и было чёрно-белое, там всё выглядело намного симпатичнее...

                2

   Летом воспитанники детского дома разъезжались: кого-то забирали родственники, некоторым не повезло попасть в санаторий. Альку отправили в спортивный лагерь, но ее не радовали ни походы, ни вечера у костра, она была словно во сне, вялая и апатичная. Она не могла смириться с тем, что ее счастливая жизнь, ее прекрасное детство – все было так безжалостно поломано, так грубо отобрано у нее, все осталось там, в бабушкином доме. С ее вещами, ее запахом и мамиными фотографиями. Алька никогда не простит этого тете Нине.

   В августе все ребята вернулись в унылые стены детдома. Но это место нельзя было назвать домом, нет, Алька никогда бы не назвала. Это была тюрьма. Алька не могла тут дышать, не могла спать, не могла привыкнуть. От воспитанников требовалось быть одинаковыми, «как все». «Ты что, не как все? Особенная, что ли?» – самые частые обвинения. «Да, я не как все, не такая, как вы, я особенная!» – хотелось кричать ей, но Альку все время заталкивали назад: в общий ряд, в единый строй, в шеренгу по росту. Девочка была уверена, что она исчезает, вот уже бледнеет и усыхает ее рука, Альке стало жутко, ей показалось, что она сейчас умрет, как бабушка. Ее руки ссохнутся, ноги исхудают и превратятся в ходули с несуразными коленями, впадут глаза и все лицо покроется морщинами, Алька видела таких людей в страшном фильме про войну – таких маленьких старичков, детей, которые обречены умереть. Она очень не хотела умирать, не хотела раствориться в толпе воспитанников.

   За окном тихо угасало лето: замерзало инеем в предрассветные часы, запутывалось в желтеющей листве, поднималось туманом к сизым тучам. Там, за забором, за унылым бетоном, что скрывает от пленников остальной мир, настоящую жизнь, за пустырем, за перелеском, полем, оврагом – там течет река. Тихая, неширокая, вяло петляет между холмами. За гладью реки – высокий берег, испещренный норками стрижей, дальше не видно, неизвестно, что там дальше, но, несомненно, там что-то есть.

   А здесь нет ничего. Ничего хорошего, красивого. Родного.
Дыхание перехватило от спазма, от обиды: почему так? Почему все разрушилось, за что ей всё это? Ей нужно туда, за реку, вырваться, сбежать, там её цель, там спасение!

   Алька не могла больше ждать и, позабыв о беспокоившей её так некстати появившейся вчера простуде, свесила ноги с подоконника и, оттолкнувшись как следует, чтобы не наткнуться на пластиковый заборчик, спрыгнула вниз. Она упала неудачно, уткнулась коленями во влажную землю, а руками в драгоценный цветник, выращенный одной из уборщиц вопреки стараниям «маленьких вандалов», как та причитала, подвязывая очередной затоптанный гладиолус. Алька не чувствовала боли в исцарапанных ладонях, она вскочила и, пытаясь отряхнуть с ночной рубашки чернозем, понеслась по почти осенней, жёсткой от инея траве.

   Она бежала сквозь туман, потом ворвалась в полумрак леса, ветви хлестали по лицу, рвали волосы, она не замечала. Быстрее, туда, где за рекой поднимается солнце, где спасение! Алька уже выбивалась из сил, казалось, её преследуют страх, горе, её плен.

   Вот овраг, вот небо бескрайнее, река в дымке... и крик, отчаянный и безнадежный, во всю силу её лёгких, этот крик вырвался вдруг, отразился эхом от глади густой воды, от высокого противоположного берега, от свободы там, за холмом, свободы, до которой ей не добраться.

   Алька замерла на краю оврага, перерезающего путь. Она чувствовала, как что-то уходит, самое важное, то, что ее наполняло, кажется, это она сама, ее суть. Прямо сейчас, вот отсюда, из груди, она не может это удержать, и от неотвратимости потери ей становилось жутко. Она не плакала. Подул холодный ветер. Одинокая синица тоскливо пиликала где-то вдалеке.

   Алька знала: она не в силах ничего изменить. Вся её прежняя и счастливая жизнь, внезапно оборвавшееся детство не принадлежат ей больше.

   Некуда бежать.

   Она заложница теперь.

   Надо возвращаться.

Когда Алька вернулась в детский дом, она поняла, что все уже на завтраке, и сразу возникла трусливая мыслишка не ходить в столовую и на какое-то время оттянуть неминуемое наказание, но, вбежав в спальню, почувствовала грубую хватку: ее держали крепко сзади за шею. Пытаясь выкрутиться, девочка рванулась и замахнулась было рукой на неизвестного обидчика, когда, к сожалению поздно, поняла, кто это. Возвращение в реальность было настолько бурным, что она не смогла сдержать поток злых и горячих слёз.

   – Так... –Голос не предвещал ничего хорошего. – Это кто это у нас такой деловой? Вернулись с утреннего променада, мадемуазель? Хотите теперь испить кофейку и закусить круассаном? А почему в ночном костюме? И где ваши хрустальные туфельки?

   Сбитая с толку, Алька замотала лохматой головой, пытаясь вникнуть в смысл слов «променад» и «круассан», а также не совсем понимая, что значит «испить», но уловив издёвку в тоне, начала медленно втягивать голову в плечи и попыталась освободиться от руки, по-прежнему крепко державшей её сзади за шею.

   – Я... Сергей Сергеич... хотела... не могла... я... – Она судорожно пыталась придумать оправдание, но внезапно ощутила ужасную слабость и даже почувствовала, как холодный пот выступил на лбу. Дрожащей рукой Алька оттянула ворот сорочки, который вдруг стал давить на горло, и, не в силах предпринять ещё одну попытку хоть как-то оправдаться, бессильно опустила руки.

   В одно мгновенье ей стало всё равно, что будет дальше, и девочка медленно опустилась на пол, не заметив даже, как внезапно освободилась от железной хватки директора.

                ***
   Ангина спасла ее от неминуемого наказания, впрочем, ей было все равно: хуже уже нечего придумать, она уже наказана тем, что живет здесь. Две недели в бреду, охваченная ознобом, терзаемая жаром, приступами головокружения и адской болью, раздирающей горло, Алька не могла произнести ни слова. Но даже почти ничего уже не соображая от слабости, она ни на секунду не теряла тех, самых важных, осязаемых воплощений её боли от потерянной свободы: прикосновения холодного кома земли к ступне, резкого удара ветки по озябшей щеке, острого, грубого глотка воздуха, застревающего в горле.. И еще соли собственных слёз на кончиках пальцев.

   Алька знала, что заболела не оттого, что бегала босиком по холодной земле. Она заболела от унижения, от бесцеремонного обрушения ее мира, от несвободы. Но Алька была уверена: она найдет, что им ответить, еще никому раньше не было позволено так обращаться с ней, и никому впредь позволено не будет. Она вырвется отсюда, не останется здесь, ни за что! Потому что она не такая, как другие дети, Алька чувствовала, что судьба уготовила ей нечто большее. У нее есть время (сказали, что продержат минимум неделю, после того как спадет температура, значит, еще ровно семь дней), она придумает, как отсюда выбраться.

   Но на реализацию блестящего плана, что был разработан всего за неделю, ушли долгие, невыносимо бесконечные четырнадцать месяцев. Альке пришлось закрыться от реальности броней собственной самодостаточности. Сверстники её сторонились, взрослые считали своенравной и капризной. Но Аля не смирилась с существованием в этом убогом детском доме, со своим статусом сироты, с подачками благотворителей и постоянным страхом наказания… 

   Наконец она вырвется отсюда, настал последний день в тюрьме. Проснувшись рано, Алька улыбнулась: ведь она больше не будет бледной помятой детдомовкой, не станет надевать куцые обноски, тем более делить одежду с другими девочками, как это тут, оказывается, принято; не будет есть из щербатых тарелок, пить бурду вместо кофе, к которому ее пристрастила бабушка, только по выходным, но нормального кофе. И Алька не пойдет работать на фабрику уродливых железок, куда отправляют всех после девятого класса. Она планирует сама управлять своей жизнью, поступит в институт, как мечтали с Елизаветой Андреевной, и у нее будут родители. Не важно какие, приладимся, главное, что ее никогда больше не назовут сиротой.

   Сегодня она попрощается с рекой, с обрывом и старым дубом, только с ними, так, как она любит – на рассвете, несмотря на запрет. А после войдет в детский дом в последний раз, чтобы выйти победителем. И войдет не через окно в туалете, а с парадного входа, и ничего ей не сделают ни Сергей Сергеевич, ни воспитатели – никто. Прошагает с высоко поднятой головой вот так, в ночнушке и накинутой сверху куртке, с голыми ногами, наспех сунутыми в резиновые сапоги. Алька не будет больше никого бояться, потому что никто не рискнет ее наказать сегодня, иначе она все расскажет своим новым родителям, они приедут за ней к двенадцати.


                3

Кирилл

   Кажется, он уже полчаса пытается найти смысл в черном квадрате погасшего монитора. Кирилл с трудом перевел взгляд, оглядел свой кабинет, некогда бывший коридором, который приспособили под офис, – до жути неуютный, захламленный до невозможности, заваленный потерявшими актуальность образцами, архивными папками, ожидающей починки мелкой техникой, остатками расходников. Кирилл прислушался: снаружи тихо, рабочий день еще не начался. Еще есть время подумать, но он никак не мог сосредоточиться, мысли носились хаотично, Кирилл силился понять, что все это значит.

   Да нет, вранье! Он вскочил, почти отбросил стул, в два широких шага оказался около окна, распахнул форточку. На самом деле он подозревал, что это значит, уже давно обо всем догадывался, но не мог разобраться, почему это происходит.
Кирилл развернулся, зашагал опять к двери: его мучили вопросы, на которые он не хотел бы давать ответ. Ветер из окна шелестел листами бумаги, сваленными в неаккуратную стопку на стеллаже. Стопка покачивалась, Кирилл задумчиво созерцал ее, когда вернулся вновь к окну: это какой-то брак, сохраненный под черновики и забытый тут навсегда, пожелтевшие от времени, деформированные листы.

   Почему это происходит с ним, что он делает не так? Почему нельзя просто работать, без всего вот этого? Верстать и печатать заказы. Резать, фальцевать, брошюровать, упаковывать в пачки и развозить клиентам – все же просто! Почему нельзя, чтобы было просто? Ведь раньше, кажется, получалось, справлялся ведь!
В сознании Кирилла проносились какие-то отдельные события, сюжеты: повседневная рабочая рутина и нечастые примеры успеха – то, что составляло большую часть его существования, он практически живет здесь, в этой типографии, это все, что у него есть. Кирилл помнил переезд в это здание, в кабинете тогда поселился прежний директор. Тут же, в присутствии нотариуса, Кирилл подписывал договор о символической покупке фирмы, он, двадцатипятилетний идиот, размечтавшийся о собственном бизнесе, в котором, как тогда полагал, он знает толк.

   Здесь же он остался один на один с мировым финансовым кризисом, пробравшимся в страну тихо и непомпезно, с неоплаченной арендой, долгами по зарплате двум десяткам сотрудников и нарастающей паникой. За этим рассохшимся столом, давно прописанным на помойке, Кирилл чертил многочисленные бизнес-планы, здесь рождались уникальные нерабочие идеи и неэффективные стратегии. Теперь пылятся на полке его прежние наставники: Филипп Котлер, Джон Коттер, Дэвид Огилви, бесполезные, бессильные. Кирилл провел пальцем по потрепанным корешкам, он зачитывал эти книги до дыр, все искал секрет, надеялся на озарение, но ничего не срабатывало.

   Здесь пришла в голову очередная концепция: сеть небольших центров оперативной полиграфии, где большую часть заказов должны выполнять на месте; филиалы были бы связаны друг с другом крепко, взаимодополняемы, Кирилл придумал ротацию сотрудников, вопросы загрузки решались бы распределением заказов между офисами. В центральной типографии печатались бы крупные тиражи и широкий формат, здесь должны базироваться квалифицированные специалисты: дизайнеры, иллюстраторы, технологи, бухгалтерия, тут же установили бы лучшее оборудование... Все продумано идеально! Это же была уникальная схема, он учел все, он ее протестировал, когда филиалов было только два, но нужно было больше, чтобы обеспечить объем, большую загрузку. Кирилл открыл еще два филиала, накупил техники, взял подержанную офсетную машину в лизинг, его дизайнеры оплачивались лучше директора, он держал капризного художника с невозможными амбициями, но это были боги. Какую красоту они творили! Они могли все!

   Все, кроме обеспечения прибыли. Выручку съедали расходы: аренда, выплата по кредиту, проценты по лизингу, зарплата, налоги (боже, как много получается за квартал!), расходники: целые тонны бумаги, сотни литров краски и тонера, пружины для брошюровки длиной в пол-экватора, стремительно дорожающая ламинационная плёнка (скоро он будет готов накатывать свою кожу вместо нее!), а еще мелкая канцелярия, которая заканчивалась подозрительно быстро. Особенно в сентябре.
И персонал, боже, он не знал, что это так тяжело! Один пьет, но замены ему нет, не рождаются в наше время те, кто мечтает стать наладчиком офсетной машины; другой иногда выпивает и потому не всегда может развезти заказы или съездить оперативно за бумагой на склад поставщика. У третьего всегда легкое похмелье и головная боль, а машина грохочет специально, чтобы его позлить. У половины сотрудниц дети, они болеют, у них рано закрывается детский сад, не выполняются самостоятельно домашние задания, им нужны дорогие игрушки и одежда, и в придачу существует совершенно неразрешимая проблема летних каникул. У второй половины дача и рассада, остеохондроз, не препятствующий пахоте на грядке, но мешающий работе в типографии, повышенное давление и болтливость, пониженная активность и абсолютная непереносимость нововведений и современных технологий. Ну а дизайнеры... им, как богам, не пристало спускаться на землю, но если вдруг задержать регулярно индексируемую зарплату, то снисходят, являются в кабинет, кладут ноги в полосатых носках на свободный стул, оставляют следы от кофе на бумагах.

   Каждое утро по пути на работу Кирилла преследовали навязчивые гимны «На бой кровавый» и «Вставай, страна огромная» – он не справлялся без них, ожидая утренней порции новостей: скандал с клиентом, в заказе которого сделали ошибку или задержали печать, штраф от пожарной инспекции или внезапное отсутствие кого-то из сотрудников (больничного можно не ждать, найдется куча оправданий, чтобы его не приносить, Кирилл никогда не мог настоять). Обычно не удавалось организовать замену: у каждого сотрудника куча уважительных причин, чтобы не прерывать законный выходной. Тогда Кирилл сам садился за компьютер или вставал на резку, развозил заказы, решал конфликты, мотался в банк и подрабатывал таксистом, подбрасывая сотрудниц по дороге домой. У него ведь нет семьи, ему все равно некуда девать свободное время.
   
   Кирилл тут же решил заказать пиццу на обед, давно они не собирались всем коллективом за столом в «кухне». Ожидается более-менее спокойный день, никаких авралов не планируется, обычно они подстерегают только к концу недели, а сегодня всего лишь вторник. Но это письмо... оно затаилось среди спама в почте, здесь, в его компьютере, стоит только щелкнуть мышкой… Кирилл поспешил вернуться на свой бесполезный маршрут.

   От внезапного звука он вздрогнул, развернувшись слишком резко, не сразу сопоставил тревожные аккорды «Лунной сонаты» с необходимостью ответить на звонок. Стопка на стеллаже пришла в движение, пошаталась и замерла на секунду, но потом обрушилась вниз неграциозной лавиной. Звонящий был настойчив, Бетховен разрывал душу, хлопья пыли резвились в воздухе. Кирилл не выдержал и смахнул красную кнопку: «Прости, мама, я должен еще раз прочесть письмо!»

   То самое письмо, отправленное еще вчера вечером, но прочитанное только сегодня, за обещающей быть приятной чашкой чая перед началом рабочего дня. Письмо, в котором заказчик, Алексей, лично приглашал на юбилей своей компании и благодарил за оперативность работы и надежность S-Press, типографии Кирилла, которая регулярно выручает их. Особенно этот, последний, тираж каталогов, что сдали на прошлой неделе, огромное за это спасибо!

   Тираж каталогов, неплохой заказ... Но если верить официальным отчетам филиала на Дорогомиловской, в котором так хорошо обслуживали этого клиента, то заказов от компании Алексея не было уже полгода... Так что не было никаких каталогов. Или были?

   Кирилл смотрел в окно, сейчас ему хотелось только одного: вытащить из шкафа сумку со спортивной формой, надеть кроссовки и побежать по уходящей к набережной дорожке, убежать от всего этого, хорошо бы подальше, хорошо бы навсегда.
Но придется разбираться.

   Накинув куртку, он спустился вниз, все еще не имея никакого плана, просто под влиянием неуютных мыслей. Двор типографии, неопрятно осыпанный листвой, выглядел уныло, справа громоздилась куча коробок – наконец вытащили из цеха весь мусор: брак, обрезки, банки из-под краски, залитые потопом пачки бумаги. Слишком много мусора, Кирилл с досадой отвел глаза. Тучи нависали низко, день никак не хотел начинаться.

   Пытаясь справиться с накатившей тоской, Кирилл щелкнул брелком и почувствовал себя чуть лучше в объятиях старого друга – своего автомобильчика. Выруливая со стоянки, Кирилл еще не имел представления, куда направится, но ему стало легче просто оттого, что вроде как он уже начал что-то делать. Только вот что?
Вливаясь в плотный поток, он понимал, что каждый водитель на дороге, каждый пассажир знает, куда движется, только он – нет. «Это мой бизнес, это мое дело, дело всей моей жизни! Здесь мои друзья, моя семья!» – пытался убедить себя Кирилл, а на самом деле не верил ни единому слову.

   Он едва не пропустил красный сигнал светофора, тормознул так, что чуть не ударился об руль, сзади сигналили, мерседес собирался проскочить. Да, он обманывает всех, он обманывает себя, никакой он не бизнесмен, по-прежнему неудачник. Но нельзя все бросить, он должен справиться, только это важно, он не будет думать больше ни о чем, только о том, как спасти эту типографию.
«Просто нужно разобраться! Навести порядок. Да, нужно навести порядок и все заработает!» – Кирилл подстегивал себя весь оставшийся путь до филиала на Дорогомиловской, того самого, где так загадочно исчез тираж каталогов, но Кирилл уже был уверен: это просто недоразумение, это глупость, это он сам себя накрутил.
Рванул дверь офиса – не поддалась... Открыл своим ключом, отключил сигнализацию. Постоял нерешительно на пороге, сквозняк шелестел оторванной полоской жалюзи, наверху стрекотала, заикаясь, лампа. Нужно было войти, всего один шаг, а он застыл в дверях, вся его внезапная решительность уже перегорела. «Как же быстро!» – обреченно подумал он.

   Часы на стене мерно отбивали пустые минуты, стрелка приближалась к половине одиннадцатого. Раздражающий шум в ушах оказался заунывным длинным гудком офисного телефона: трубка была включена. «А, вот как они обзванивают клиентов по утрам!» – в очередной раз удивился скорее своей тупости, чем находчивости сотрудников Кирилл и шагнул в комнату. Прошел к столу приемки заказов, выключил телефон, открыл ящик, стал собирать бумаги.

   Через несколько минут распахнулась дверь, появились обе сотрудницы филиала (кто-то из них должен был открыть офис час назад и вопрос – та, вторая, что пришла раньше своей смены, во сколько она собирается его закрыть?). Девушки весело впорхнули в комнату, оживленно болтая, они никуда не спешили, заметили Кирилла не сразу, оправдание придумать даже не пытались. Все сделали вид, что так и было оговорено. Равнодушно поздоровавшись, Кирилл продолжал перебирать документы по принятым и выполненным заказам, перекинул последние рабочие файлы с компьютеров, собрал образцы пробных оттисков и проверил коробку с браком. Девушки наблюдали за его действиями с безопасного расстояния. Иногда Кирилл обменивался с ними короткими раундами вопроса-ответа:

   – А где у вас папка с архивом заказов за прошлый квартал?

   – Там, на второй полке. – Кирилл доставал папку.

   – Я сделал копии текущих бланков заказов, они все лежат на приемке.

   – Хорошо. – И кто-то из девушек шел разбирать стопку.

   – Какой пароль от этого компьютера?

   – «Достали75» латиницей.

   – Супер.

   Кирилл загрузил компьютер менеджера и скинул в «облако» все последние файлы, подумал и поставил скачиваться папки «Документы» и «Архив документов».
Ещё через полчаса, когда с заготовленной отмазкой (девчонки успели предупредить) явилась менеджер Людмила, Кириллу оставалось только забрать документацию из сейфа.

   – Кирилл, представляешь, – с порога нарочито шумно и ненатурально стала жаловаться Люда, — Останкино опять задерживают наш заказ! Вчера мне пообещали, что всё будет готово, а сейчас, я к ним ездила, выяснилось, что ещё ничего нет!

   – Понимаю, — посочувствовал Кирилл и далее хотел, как обычно, промолчать, но неожиданно для самого себя вдруг сказал:

   – А о каком заказе ты говоришь? Я вчера был в Останкино и видел: твой заказ лежал готовый. Ты его не забрала?

   – Ой, но я же не в офисе была, — тут же нашлась Людмила, — я встречалась с Катей в метро, но не дождалась её. Представляешь, полчаса простояла, время потратила!

   – С Катей? Она вчера работала на Таганке, не могла твой заказ забрать...

   – Да нет, не с Катей Прошиной, а с Катей Ждановой, она вчера должна была съездить в Останкино забрать свой заказ, ну и заодно наш...

Кирилл понял, что если он возразит, что Жданова вчера весь день была в центральном офисе и не ездила в Останкино, поскольку он сам подвозил её до дома уже после семи часов, то Людмила придумает ещё что-нибудь, и этот бессмысленный диалог не закончится никогда. Он молча пожал плечами, а Людмила, довольная тем, что отвертелась, бодро прошествовала мимо него и принялась с рвением разбирать поступившие заказы.

   – Люда, дай, пожалуйста, ключ от сейфа — я заберу книгу и квитанции на проверку. И вечернюю выручку. — Он видел, как, не оборачиваясь, Людмила вдруг замерла, листы бумаги выскользнули из её рук и спланировали на пол, она не нашлась, что сказать. Кирилл мысленно усмехнулся: от напряженной мозговой деятельности у Люды покраснели кончики её чуть лопоухих ушек, она судорожно искала повод не открывать сейф.

   – Ой, а… ключа у меня нет... я его в другой сумочке оставила... — нашлась она, но не повернулась, чтобы скрыть свое, несомненно, испуганное личико.

   – А как ты собиралась работать — без тетради, без квитанций, без печати? Тебе придется съездить домой за ключом!

   – Да, конечно! — Людмила была рада сбежать, полагая, что Кирилл не останется в офисе на весь день и у неё будет возможность уничтожить улики в сейфе.

   – Ты знаешь, по счастливой случайности у меня есть запасной ключ. Так что, если позволишь, я открою.

   Кирилл протиснулся между Людмилой, которая даже не потрудилась посторониться, зависнув окончательно, и шкафом к сейфу, открыл лязгнувшую тяжёлую дверцу и собрал бухгалтерские тетради, бланки отчетности, ящик с наличными и на всякий случай печати. В комнате повисла мёртвая тишина, даже ксерокс перестал гудеть, оперативно выплюнув никому не нужные копии. Кирилл чувствовал себя просто отвратительно — он смотрел на вытянувшиеся лица девушек, он привык доверять им (как это было беспечно…), а они, кажется, этим пользовались.

   Обречённо отметив и повисшую тишину, и многозначительные взгляды, которыми обменивались девушки, Кирилл понял, что его надежда на то, что запланированная проверка не выявит никаких махинаций или что ситуация с заказами от компании Алексея каким-то волшебным образом разъяснится и он снова сможет доверять всем... но у сотрудниц были такие лица... нет надежды... Всё и без проверки ясно, она нужна лишь для оценки масштабов катастрофы. Кирилл сейчас ненавидел и себя, и эти неприятные минуты, и эту чёртову типографию, и тот день, когда он самоуверенно решил, что сможет потянуть собственный бизнес.

   – Жду тебя в пятницу утром в центральном, – неожиданно хрипло сказал Кирилл обездвиженной Людмиле и, не прощаясь, согнутый под тяжестью бумаг и неутешительных соображений, вышел из офиса.


                4


   Кирилл спешил объехать остальные филиалы, зная, что всему коллективу уже известно о проверке на Дорогомиловской, через несколько часов его работяга опель был до крыши загружен коробками с изъятой документацией. Кирилл планировал сравнить предоставленные ему ранее финансовые отчёты с теми документами, которые недальновидные менеджеры хранили в каждом офисе. И с каждым филиалом, с каждой новой убийственно тяжелой коробкой, которую Кирилл спешно собирал, он чувствовал, что не бумаги выскребает из ящиков, а отрывает по живому от себя, кусочек за кусочком. 

Вернувшись в центральный офис, Кирилл в несколько заходов втащил документацию и заперся в своем кабинете. Руки дрожали, дыхание перебивалось, он не знал, с чего начать. Вообще-то начать нужно было со звонка маме, которая, наверное, уже с ума сходит, Кирилл не может обвинять ее в чересчур затянувшейся опеке – виноват, маму можно понять, а вот он в свое время вел себя очень эгоистично. Он быстро набрал сообщение: «Прости, сильно занят, перезвоню вечером», хотя прекрасно осознавал, что вечер скорее всего затянется и он не перезвонит.

   Он поставил на стол первую коробку, это была обычная коробка от офисной бумаги жизнерадостного зеленого цвета, но Кирилл опасался ее содержимого. Его движения были медленными, невыносимо длинный день утомил, Кирилл был готов оставить травмирующее занятие на завтра, уже почти пять, никто не отменял текущие задачи… но одернул себя, нет, он справится, нужно выяснить всю правду, какой бы отвратительной она ни была! И высыпал бумаги из коробки на стол.
Всю ночь Кирилл разбирал записи, сверял, вносил в список, помечал, складывал в стопки. Рвал, комкал, швырял на пол в отчаянии. Когда забрезжил рассвет, он все еще оставался в своем захламлённом кабинете в заложниках у доказательств краха всех усилий последних десяти лет его жизни, собранных в блокнот: в каждом филиале весомая часть заказов шла «леваком».
   
   В каждом, то есть во всех.

   В то время когда Кирилл выискивал средства на уплату всё дорожающей аренды и возрастающих налогов, мучился угрызениями совести оттого, что не может индексировать зарплату своим подчинённым, брал кредит под залог собственной квартиры, ночами заменял печатника, днём – водителя, а в выходные – верстальщика, в то же самое время его сотрудники самостоятельно выплачивали себе премии и продолжали улыбаться ему в лицо.

   Кирилл закрыл глаза. Как он устал! От всего: от этой безнадежной борьбы, от бесперспективной суеты, от бессмысленных действий, которыми он заполнял себя, заполнял все свое существование, словно в этом и была суть его никчемной жизни. Он же понимает, зачем все это, правда? Себе-то врать нет смысла.
Светало, в стекло билась обезумевшая муха, он бы тоже хотел вырваться отсюда… Уже отключаясь, Кирилл успел подумать, что нужно найти заваленный папками телефон, и откинулся в жалобно скрипнувшем кресле.

                ***
Открыв глаза, Кирилл сперва не мог понять, что происходит. Оказалось, он в типографии, там, за стеной, уже шумит печатная машина, лязгает резак, слышны голоса – начался новый рабочий день, а он, кажется, застрял во вчерашнем здесь, в своем кабинете-коридоре, ведущем в никуда.

   Надо встать, придется выйти отсюда, пройти через печатный цех… Но сперва он должен позвонить маме. Кирилл вздохнул: как бы он ни любил ее, как бы ни чувствовал вину за то, что существенно помотал маме нервы в свое время, как бы ни хотел поддержать ее, ведь она одинока, сестра, Лилька сбежала на юга, оставила маму на его попечении – ему было тяжело общаться с мамой в последнее время. Кирилл снова опустился в кресло и откопал свой телефон среди бумаг на столе.

   – Мамуля, привет, – как можно более будничным голосом ответил он на ее испуганное: «Алё, Кира, алё!»

   – Где ты?! – почти кричала мама в трубку. У Кирилла кольнуло сердце, да, его выходки не прошли даром.

   – Я в типографии, где еще. Работаю.

   – А! – В трубке что-то зашуршало, Кирилл представил, как мама облегченно опустилась в кресло.

   – Прости, вчера был сумасшедший день, вообще не мог отвлечься. Ты простишь? – повторил он, потому что она все еще молчала.

   – Конечно, все в порядке… – услышал он ее еще слабый голос.

   – Ты что хотела?

   – Напомнить, что ты обещал приехать...

   – Ах да...

   – Не говори, что не приедешь! У меня весь холодильник забит мясом, я приготовлю голубцы!

   – Боже, мама, я один приеду, без роты голодных солдат!

   – Ничего, справишься, с собой заберешь. Так ты приедешь?

   – Я приеду, – пообещал он.

   – Хорошо! А ты разговаривал с сестрой?

   – Нет, а что?

   – Она сказала, мальчишек к нам на каникулы отправит. У них как раз соревнования в Наро-Фоминске в начале января, отсюда и поедут.

   – О, так это же чудесно!

   – Ты же их встретишь?

   – Конечно, но это же через два месяца...

   – Ну да..

   – А Лиля с Арсеном не приедут, что ли?

   – Нет, они хотят себе устроить э... как она сказала... эгоистический чайлдфри
отпуск.

   – Ого! Ну ладно, пусть устраивают, нам с парнями и без них будет весело.
Кирилл почти обрадовался, он любил племянников, Сашку и Пашку, с ними он забывал обо всем на свете, заражался их беззаботным весельем. Дожить бы до конца декабря, только бы протянуть... Он еще немного поговорил с мамой, с трудом распрощался, почти перебив ее рассказ о Димочке, внуке Людмилы Петровны, которого тайно ненавидел, рассеянно побросал вещи в рюкзак и погасил свет.

   На улице от влажного ветра стало чуть легче, Кирилл постоял возле своего автомобиля, но передумал садиться за руль: после бессонной ночи мысль об унылых московских пробках была невыносима.

                ***
   Шаги гасли в суматохе города. Кирилл направился к метро по заставленному автомобилями переулку, срезал путь по стоянке у выделяющегося своей идеальностью нарядного особнячка, не так давно отреставрированного и превращённого в офисное здание. Кирилл двигался как во сне, в голове не было никаких оформленных мыслей, только неуютный комкастый хаос из обрывков разочарования, злости, прежде всего на себя, на свою глупость. Не замечая ничего вокруг, пошатываясь от усталости, он продирался сквозь ветер и пытался сосредоточиться на актуальной цели: на продавленном диване, который виделся сейчас вожделенным спасением… и еле успел затормозить, едва не столкнувшись с внезапно появившимися на его пути двумя молодыми женщинами. Они обменивались документами, Кирилл чуть было не проскочил между ними, но вовремя притормозил и поднял взгляд, чтобы извиниться.

   Поначалу он не понял ничего, прошел несколько шагов, но остановился и замер, не мог обернуться, он не поверил сперва. Но затем внезапная мощная и холодная волна, мгновенно порождающая сначала горячий ожог, а потом неостановимую дрожь и озноб, накрыла его с головой, отчего он почти очнулся. И осознал, что произошло: он увидел ее.

   Кирилл медленно развернулся, закружились черные стволы старых деревьев, он успел уловить ее взгляд, тут же ускользнувший от него через безжалостное мгновенье – она отвернулась, отбросила прядь сверкнувших холодным огнем волос. Ветер стих, время замедлилось, сгущались тучи, все утопало в накатившей темноте. Кирилл почти ничего не видел, различал только штрихи смазанных жестов, из-за всё усиливающегося звона в ушах, он не мог разобрать смысла слов, улавливал лишь ничего не значащие обрывки фраз. Он хотел крикнуть: «Повернись!», жаждал только этого. Только убедиться, что она была, что она реальна. Но не мог проронить ни слова, не мог ее остановить.

   Распластанные листья умирали под ее каблучками, выстрел хлопнувшей двери заставил его вздрогнуть, Кирилл осмотрелся: тут больше никого нет. Кажется, он собирался домой.

   Кирилл не помнил, как добрался до дома, к тому самому спасительному дивану, он уже не думал о нём. Долго подбирал ключ, несколько раз ронял связку и никак не мог попасть в замочную скважину. Шагнул в тёмный коридор, захлопнул дверь и швырнул на комод жалобно звякнувшую связку.


                5


Разболелась голова, пульсировало в висках, Кирилл очнулся в темноте прихожей. Он сидел на полу у стены, сильно замерз, но был не в состоянии подняться, все еще видел ее. Конечно, она изменилась: стала выше, взрослее, у нее новая прическа, но это она, ее движения, ее голос. Кирилл почувствовал ее так же сильно, как прежде, все разглядел, все запомнилзачем он носит эти новые линзы, лучше бы ничего не видеть!

   Кирилл с остервенением долбанул кулаком по бесчувственно-холодному кафелю: почему она обладала такой властью над ним? С самой первой встречи двадцать два года назад, тогда она его даже не заметила, и сейчас, наверное, не вспомнит его имени. Вот парадокс: а он не просто помнит всё, он никак не может избавиться от воспоминаний.

   Уже прошло столько лет, он должен её забыть: он запретил себе думать о ней, разорвал школьные фотографии и сжёг все глупые сокровища, хранившие бесценные её прикосновения, но одно случайное, невозможное мгновение – и всё вернулось вспять. Безысходность. Вот что он сейчас ощущал. Он почти ненавидел её за ту боль, которую она ему причиняла; за абсолютно неподвластное разуму чувство: не любовь, не страсть – бессознательное влечение к самому совершенному на свете существу; болезнь, которая уничтожала его разум. Это именно то, что его добьет, это уже чересчур, это невыносимо.

   Хотелось, чтобы оно прекратилось немедленно. Кирилл не знал, что делать, он уже все перепробовал. «Должен же быть какой-то способ? Может, напиться? Хоть на время парализовать алкоголем проклятую память и жестокое осознание собственной ущербности. Или хотя бы просто заснуть, лишь бы не думать ни о чем. Да, так и становятся алкоголиками!» – тут же мрачно добавил Кирилл, но смог подняться и дойти до кухни.

   В холодильнике было пусто, поблескивала подозрительная масса в пластиковом контейнере, кажется, это когда-то были мамины котлеты с овощным гарниром, теперь годные, только если он решит свести счеты с жизнью. В верхних шкафах не было ничего похожего на алкоголь, в нижних тоже, только годами недвижимые кастрюли и прочие неизвестного назначения приспособления для кулинарии. На холодильнике, в глубине, Кирилл нащупал пыльную бутылку. Оказалась бутылкой портвейна, без пробки и без содержимого. Алкоголизм откладывался, облегчения не будет.

   Обессиленно упав на взвизгнувший диван, Кирилл закрыл глаза и почти провалился в сон, но тут же вновь открыл глаза: да, он жалкий, безвольный слабак, не может справиться с готовыми раздавить его воспоминаниями, он вынужден переживать их снова и снова. Но это все, что у него есть.

                ***
   Она появилась в их классе внезапно, когда уже прошло несколько месяцев с начала учебного года, ворвалась в кабинет литературы вместе с неожиданным зимним солнцем, запутавшимся в ее волосах. Она спокойно стояла у доски, пока ее представляли, Кирилл оглох и ослеп, он еще не понимал, что с ним происходит. Ей нашли свободную парту – слишком близко, прямо перед ним, Кирилл не мог туда смотреть. Достаточно было того, что он чувствовал: ее движения, аромат, ее нетерпение, энергию, – он слишком сильно чувствовал всё.

   Она успела перезнакомиться со всеми ребятами еще до конца дня, кажется, все были очарованы. Кирилл наблюдал за ее активными действиями три урока подряд, больше всего боялся момента, когда она обратит внимание и на него.

   – А тебя как зовут? – услышал Кирилл ее голос, когда был уже совершенно истощен от ожидания. Она говорила немного насмешливо, уверенно, а Кирилл не мог поднять голову от тетради, продолжал старательно и медленно писать, кажется, какую-то бессмыслицу.

   – Это Кирилл, – ответил Макс, сидящий рядом. – Он у нас тихоня.

   – А, приятно… – не договорив, она сразу отвлеклась. Кирилл почувствовал, как волна жгучего румянца, особенно безобразного на его бесцветной коже, расползается по лицу, хорошо, что она отвернулась.

   Когда Кирилл немного адаптировался, привык находиться в зоне поражающей волны, он осознал, что новая одноклассница вызывает в нем совершенно противоречивые чувства. Сначала был ужас, Кирилл все правильно понял с первой же встречи, ощутил всю исходящую от нее угрозу: сработал инстинкт самосохранения, а говорят, что у мальчиков он просыпается гораздо позже. Потом родилось и любопытство, и восхищение ее коммуникабельностью – без зависти, без ревности, просто признание выдающихся качеств, как у спортсмена-олимпийца, это ведь недосягаемые высоты. После Кирилла охватило нарастающее обожание, близкое к идолопоклонничеству, совершенно неподвластное разуму языческое чувство.

   Рядом с ней все выглядели бледно, он же был просто бесцветным, незаметным, ничтожным. А она, шумная, непосредственная, иногда несдержанная, как ураган: там, где она находилась, не было места тишине и покою. Она была вспыльчива, просто взрывоопасна, но отходила также быстро, совершенно непонятно, как в хрупкой фигурке умещалось все это. Она просто завораживала своей энергией, это была какая-то магия: стоило ей захотеть, и мгновенно весь мир начинал подчиняться её желаниям, а она управляла им словно играя, просто от скуки манипулируя ситуацией, при этом оставалась очаровательно-невинной, практически безучастной к процессу, иногда даже забывая о запущенном водовороте и переключаясь быстро на что-то более достойное.

   – Так, народ! – провозглашала она, и все замирали, ожидая, что последует. – Как насчет того, чтобы завтра с утра встретиться в кинотеатре?

   Хотя она могла предложить встретиться на субботнике или в очереди на вакцинацию, и все с одинаковым энтузиазмом последовали бы за ней.

                ***
   Она заполняла собой все пространство класса, весь мир. И разговаривала с миром на «ты», даже с физруком, с этим подлым недоучкой, с которым Кирилл мечтал когда-нибудь поквитаться, но знал, что никогда не решится на это.

   В конце третьей четверти начинался ад, кошмар Кирилла, его унижение, он всерьез обдумывал, как бы нанести себе какую-нибудь травму, только бы не ходить на физру, только бы не видеть убивающих своим коварством мерзких алюминиевых конструкций для прыжков в высоту. Кирилл никак не мог разбежаться так, чтобы прыгнуть с нужной ноги, заминался перед самым прыжком и обрушивал планку. Все ждали этого, все смеялись, но позора не избежать, зачет нужно получить, для этого необходимы три попытки с любым результатом. У Кирилла был всегда одинаковый результат: планка слетала и с омерзительным грохотом падала на гулкий пол, в лучшем случае Кирилл вместе с планкой шлепался на маты, тогда было еще и больно. И стыдно.

   Кирилл тянул время, ведь чем позже настанет его черед, тем меньше свидетелей унижения останется в зале, есть надежда, что ребята разойдутся. Хотя сегодня вряд ли: был последний урок в расписании и после него физрук обещал игру в волейбол, но это не радовало, как бы Кирилл ни любил волейбол, как бы он ни был ловок и силен в игре, все будут помнить только его фееричное падение с планкой. Все три его падения.

   И тут в зал вошли девочки – они опоздали, их забирали на замер параметров, Кирилл не видел, как девочки вошли группкой, он услышал ропот одноклассников и присвист от физрука.

   – Егорова, что за дефиле, где твоя форма?

   – Я в форме, Руслан Теймуразович, – спокойно и громко ответила она, и по залу прокатилось звонкое эхо.

   – Это ты называешь формой?

   – Да! Вот шорты, вот футболка, кеды, всё на месте!

   Кирилл поднял глаза и увидел её, в белых атласных коротких шортиках, из-под которых выглядывали красные велосипедки, в ослепительно-белой футболке, опущенной на одно плечо, там виднелась бретелька ярко-желтого топа, и в высоких красных кедах на желтой шнуровке. Кирилл ослеп, ничего более прекрасного он не видел никогда.

   – Волосы подбери! – рявкнул физрук, больше ответить ему было нечего.
Через мгновенье Кирилл осознал, что она повернулась и идет в его сторону, он ничего не понимал, его сердце билось все быстрее. Она встала всего в полуметре, стянула с запястья пухлую резинку, подняла руки, пытаясь собрать огненную гриву в высокий хвост. Волосы рассыпались, она старалась зачесать их, растопыривая тонкие пальцы, как гребень и, поворачивая голову, оглядывала себя в хореографическое зеркало за спиной Кирилла. С содроганием он заметил полоску кожи, покрытой мурашками там, где приподнялась футболка, Кирилл поспешно отвел взгляд.

   – Ильин, чё сидим? Приглашение нужно?
 
  Кирилл плохо соображал, он не думал о прыжке, о неминуемом провале, о том, что сейчас и она поймет, какое он ничтожество. Кирилл забыл об этом, забыл о своем проклятье, об усмехающемся Руслане, предвкушающем веселье, об уже хихикающих девчонках и отпускающих шуточки парнях. Он забыл, что должен сейчас думать о том, как ловчее прыгнуть: сколько шагов нужно сделать, какой ногой и как оттолкнуться, в какой момент повернуть корпус, выгнуть спину, сгруппироваться. Он прошел к точке начала разбега и застыл.

   – Мы все замерли от нетерпения, скорее всего, нас ждет личный рекорд сегодня! Итак, первая попытка, выступает Кирилл Ильин! – не сдержался Руслан, Кирилл не слышал его.

   Кирилл побежал. Он различал ничем ни примечательную смазанную массу одноклассников, они что-то кричали, кажется, даже топали ногами, она так и стояла, уже повернувшись лицом, смотрела на него и улыбалась. Без иронии, без насмешки, открыто и искренне и солнечный прямоугольник от высокого окна напротив, освещал ее ярче всех. Этот свет ворвался в него внезапно, подбросил, развернул, Кирилл ощутил мягкий удар в лопатки, переворачиваясь через голову и соскакивая с мата, он еще ничего не понимал, но улюлюканье и топот зрителей заглушали ее аплодисменты.

   И Кирилл пропал, пропал навсегда, на долгие двадцать... сколько там уже? – двадцать два года. Он не мог ничего с собой поделать, она околдовала его, он навсегда запомнил это ощущение: как он был уверенным и сильным, только раз в жизни, только для нее.

                ***
   Она его не замечала, не обращала внимания на него, на такого невзрачного, тихого и застенчивого, бесталанного и совершенно невменяемого от своей слепой любви. 

   Он был некрасив – не то чтобы уродлив, но считал себя бесцветным. Злодейка-природа, подшутив, пожалела яркого пигмента, навсегда лишив его индивидуальности. Он, как таракан-переросток, богомол, сливался с окружающей средой: белобрысый, бледный и близорукий. Худое вытянутое лицо, бледные губы и жалкие, бесцветные брови. Он был достаточно высок, но сутулился, вжимая длинную шею в острые плечи, и по сей день оставался жилистым и сухощавым, несмотря на свое недавнее неотпразднованное тридцатипятилетие.

Раньше он учился хорошо, почти отлично, пока его не сразил вирус: она требовала, чтобы ее называли редким именем – Аля, но этой чести удостаивались только приближенные, остальные должны были обращаться официально и длинно; а его звали всегда одинаково – просто Кирилл: его честолюбие не выдержало конкуренции с чувством немого восхищения совершенством.

   Кирилл сгорал от постоянного желания смотреть на Алю и слышать её голос, ему ужасно хотелось почувствовать, какая на ощупь её кожа – бархатистая и тёплая или, может, гладкая и прохладная и нежная, как у младенца. Алины волосы сияли: когда она сидела возле окна, солнечные лучи запутывались в непослушных локонах и делали их похожими на золотой ангельский нимб. Когда Аля задумывалась, то тёрла тыльной стороной ладони острый кончик носа, когда расстраивалась – покусывала нижнюю губу и потом была просто обворожительна со слегка припухшей, чуть выступающей капризно губой и немного более обычного блестящими глазами.
 
   О какой учёбе могла идти речь, когда он не мог оторвать от неё взгляда? Она сидела прямо перед ним, Кирилл чувствовал аромат банановой жвачки, которую Аля тайком жевала прямо на уроке, у нее растрепались волосы, и одна медная прядь легла на парту Кирилла, он не мог с собой совладать, ему до жути хотелось коснуться ее рукой, было важно узнать, насколько она горяча.

   – И что тебе нужно? – Кирилл даже не сразу понял, что насмешливый вопрос адресован ему.

   – Я… я… л-ластик уронил… – Кирилл почувствовал, как дурацкий румянец горячо разливается по щекам. Он понимал, что никогда не сможет ей понравиться, что вызывает у Али только насмешку, презрение к слабому, убогому созданию, каким он сейчас себя ощущал. Румянец прожигал кожу, это уже не остановить.
 
  – А что, твой ластик упал мне за шиворот? – Аля взбила рукой и без того пышный хвост и провела кончиками пальцев с короткими, но аккуратными ноготками по тонкой царапине там, где несколько непослушных завитков выбилось из прически. Кирилл судорожно сглотнул, с трудом оторвав взгляд от её шеи, нырнул под стол в поисках несуществующего ластика и под взрыв смеха, стукнувшись затылком о край парты, уже побледневший от злости, вынырнул назад.

   «Я – ноль, я – пустое место», – твердил он себе весь день. Как бы Кирилл хотел, чтобы это было не так, как он мечтал быть другим!
Ему пришлось пересесть на другой ряд, но оказалось только хуже, теперь стало лучше видно Алино лицо.

                ***
   Аля не любила физику, на физике она скучала, а пожилой учитель, бывший морской офицер (его прозвали 220вольт, а для краткости – Розеткой) не любил ее. Кажется, он был единственным, кто не попал под ее чары. Кирилл испытывал нечеловеческие мучения каждый невыносимо длинный урок, когда коварный Розетка подгадывал момент, как бы побольнее ударить Алю своим разрядом.

   – Сегодня продолжаем тему «Давление твердых тел, жидкостей и газов», и я думаю, стоит напомнить всем нам, как звучит закон Паскаля. На примере работы гидравлического пресса нам хочет все объяснить... бежит к доске... уже рвет на себе рубаху или волосы... бравый матрос... матрос...

Кирилл видел, что палец физика, не обращающего внимания на несколько поднятых рук, выискивает в журнале жертву, замирает, покачивается и приближается к хвосту списка, там, уже после оформления журнала, была добавлена ее фамилия, это Кирилл видел даже со своей близорукостью. Розетка уже поднимал взгляд, чтобы сквозь густые белые брови посмотреть на Алю, опустившую голову, нервно теребящую несчастную бумажную закладку.

   – Я расскажу про гидравлический пресс! – вскочил с места Кирилл и, не дав физику опомниться, начал с закона Паскаля. А вот дальше было сложнее, он никак не мог вспомнить принцип работы пресса, это же так просто, он это знал еще в семь лет… Кирилл потерял голову от счастья, от того, что Аля облегченно откинулась на спинку стула, она улыбается, она вне опасности., Начав с энтузиазмом, Кирилл сник и что-то мямлил под хихиканье класса.

   – Скажи, Ильин, а ты зачем руку-то тянул? Ведь ты ничего не знаешь! У тебя уже есть две тройки, нужна ещё одна? Только время зря потратили… Брысь на место, открываем учебник! – Раздосадованный физик, поначалу обрадованный активностью своего любимого ученика, бывшего когда-то в числе лучших, а теперь такого вялого, пассивного, не мог знать истинной причины сегодняшнего энтузиазма Кирилла.

   Аля тоже не знала, но Кирилл был счастлив, он готов получить хоть сто троек, он выставит себя на посмешище сколько угодно раз, он сделает это снова и снова, если она будет в опасности, он сделает для нее все!

   С тех пор жизнь приобрела новый смысл. Кирилл чувствовал себя героем-партизаном, работающим в тылу врага, но его подвиги в глазах несведущих одноклассников выглядели как минимум странно, и, хоть он всеми силами пытался обращать на себя как можно меньше внимания, иногда всё же становился всеобщим посмешищем. Но, честно говоря, Кирилла это мало беспокоило. Мнение всего класса, да хоть всей школы, не значило ничего.

   Он был счастлив оказаться ей полезным и поначалу даже свято верил в то, что Аля заметит и по достоинству оценит все его усилия. Но она ничего не подозревала – была слишком занята, чтобы обращать внимание на то, что происходит за пределами её интересов. Аля общалась практически с половиной школы, вела бурную переписку и получала послания из других классов, успевала за перемену не только сбегать домой и списать задачу по физике, но и поссориться и помириться с парой подруг, а также пококетничать с кем-нибудь из старшеклассников.

   Аля активно участвовала во всём, в чём можно было участвовать: рисовала стенгазеты и пела в хоре, заседала в совете школы, шефствовала над малышней. На любом школьном мероприятии ей отводилась главная роль. Ей ничего не стоило сшить за одну ночь карнавальный костюм, или придумать сценку для концерта, или за два дня научиться бить в барабан. Она каким-то образом умудрялась даже участвовать в олимпиадах по математике (при её-то нетвёрдой четвёрке), а уж на спортивных соревнованиях ей не было равных! Эстафета, волейбольный или баскетбольный турнир, лыжные соревнования и плавание на нормы ГТО – она рьяно бросалась спасать честь школы. И, восхищаясь её совершенством, Кирилл всё больше ощущал свою ничтожность.


                ***
Кирилл скорчился на диване, он оцепенел от навалившейся на него тяжести, не мог пошевелиться, не мог прогнать мучившие его воспоминания. Или не хотел. В минуты внезапного прояснения сознания он начинал подозревать собственный злой умысел, кажется, он специально вызывает эти видения. Он зажмурился, сжал веки так крепко, что выступили слёзы, стиснул голову руками, готовясь к самому болезненному воспоминанию детства. Кирилл помнил всё, каждое мгновение, до мельчайших подробностей, которые время не пожелало ни стереть, ни смягчить хоть немного, не дало возможности переосмыслить и трансформировать в нечто менее травмирующее.

   В девятом классе Аля влюбилась. Кирилл понял это сразу: она стала намного тише, иногда целый день не подавала голоса, часто смотрела в окно, словно пыталась разглядеть в серой московской действительности предвестники наступающей весны. На переменах она куда-то пропадала, позабыв ожидающих подружек, и от её прежнего энтузиазма не осталось и следа. Это заметил не только Кирилл, но и их «классная мама», Нина Фёдоровна, чутко следившая за своими учениками. Учительница предпринимала попытки «вернуть Алю в коллектив», ибо объект её любви (Кирилл даже и не хотел знать, кто он) был из старшего класса.
 
   Стоял февраль, сырые оттепели сменялись жестокими вьюгами, небо нависло грязно-серыми тучами низко над землей, и влажный ледяной ветер не приносил свежести. На пятницу была назначена вечеринка в честь двадцать третьего февраля. Девчонки всю неделю запирались с «мамочкой» в кабинете и что-то бурно обсуждали. Аля находилась в каком-то особенном возбуждении, только что-то подсказывало Кириллу, что это не было связано с готовящимся «сюрпризом» для одноклассников.
Явка на мероприятие была строго обязательна, кроме того, на следующий день все освобождались от первого урока, так что, несмотря на надвигающееся дурное предчувствие, Кирилл всё же был вынужден принять участие.

   «Мамочка» потрудилась на славу: по её указанию каждая из девочек окружила вниманием и заботой порученного ей мальчика. Некоторым, правда, досталось по два подопечных, парней в их классе было больше чем девочек. Але достался Макс и… Кирилл.

   Аля была обворожительна, энергична и непосредственна: она усадила их за стол, предлагала самые аппетитные бутерброды, разливала газировку, лишь изредка, в минуты затишья, прислушивалась к звукам музыки из соседнего кабинета, в котором одиннадцатый «А» уже начинал танцевать. В отличие от других девочек, Аля совершенно не стеснялась ухаживать за мальчиками, лучезарно улыбалась, шутила, полностью войдя в роль радушной хозяйки. Но когда стали собирать со столов и освобождать место для танцев, она вдруг загрустила и даже попыталась сбежать, видимо, в соседний кабинет, откуда слышались первые аккорды всеми любимого медляка «Скорпионс». Возвращенная на место, к исполнению своих обязанностей, раскрасневшаяся от злости, она тряхнула копной необыкновенных своих волос и звонко, как Кириллу показалось, на весь класс, нет, на всю школу, заявила:

   – Кирилл, пойдем танцевать!

   Услышав впервые из её уст своё имя, а не фамилию, даже не уяснив смысла сказанных слов, Кирилл сначала побледнел так, что побелели даже губы, а потом понял, что она сказала; его щёки загорелись безобразным ярким румянцем, который он особенно ненавидел. Кирилл с трудом поднялся на ноги, но Аля уже тянула его за рукав в самый центр ещё пустой площадки, расчищенной для дискотеки.

   Он застыл, одеревенел, три года занятий бальными танцами канули в небытие: Кирилл с трудом передвигал негнущиеся конечности, не видел ничего и не слышал, лишь чувствовал её дыхание на своей груди и ощущал пульсирующими кончиками пальцев выступающую косточку лопатки на её спине. Ему казалось, что от Али исходит жар, ее энергия, он ощущал это почти не дотрагивающейся до ее спины ладонью, было страшно вот так просто прикоснуться к ней, но постепенно эта ее магия, она проникала в него, такого холодного, замерзшего от ужаса, от необыкновенной неловкости, и Кирилл теплел. Он стал двигаться увереннее, даже смог изобразить несколько элегантных па, вполне умело развернул ее, когда они чуть было не столкнулись с другой парой и заметил, уже отворачиваясь, удивленный взгляд кого-то из одноклассников.

Кирилл был безмерно счастлив уже одними тактильными ощущениями, жадно впитывал, старался запомнить всё до мельчайших подробностей: как соскальзывали его ладони с гладкой ткани её футболки, как непослушный завиток тщательно разобранных на аккуратные спирали волос щекотал его шею. Он не видел её лица – она опустила голову – и, к счастью, не замечал, как она с тоской посматривает на часы. Для Кирилла время остановилось, бесконечность была прекрасна.
 
   – А ты неплохо танцуешь... оказывается! – сказала Аля и подняла на него взгляд. Ее лицо было слишком близко, глаза потемнели в полумраке кабинета литературы. Кириллу казалось, что он сейчас взорвется от переизбытка эмоций, он готов был схватить ее и взлететь, он был уверен, что умеет летать. И он забыл, что, кажется, боялся с ней говорить.

   – Это стыдно вспомнить, но я занимался бальными танцами, целых три года.
Она удивленно подняла брови:

   – Ты? Танцами?

   – Ага, мама заставила, все пыталась излечить меня от неуклюжести.

   – А я вот так и осталась неуклюжей! Всегда мечтала научиться танцевать, но, кажется, мне это недоступно. Хотя… нужно включить это в планы, думаю, если упереться, то даже у меня получится.

   – У тебя все получится! – Кирилл был уверен, а сам с восторгом подумал, что Аля призналась в своем изъяне без стеснения, просто, и ее недостаток тут же превратился в необыкновенное достоинство, только она так умела.

   – Подожди. – Кирилл уже видел, что ее глаза стали хитрыми, она улыбалась. – А ты носил эти обтягивающие брючки, рубашку с открытой грудью и тебе делали зализон на зигзагообразный пробор?

   – Кажется, моей партнерше такое делали, мне просто зализон, – пошутил он, ее насмешка не казалась обидной, это и ему показалось забавным.
 
   Пока они смеялись, мелодия закончилась, Кирилл с сожалением опустил руки, отвел Алю к ряду стульев, где ее встретили хихикающие подружки. Потом устроили игры, что-то необыкновенно глупое, бегали вокруг стульев, кто-то обязательно падал, Кирилл хотел отсидеться, но Аля велела участвовать. Пили чай с тортами, Кирилл ненавидел торты с масляным кремом, но было приказано есть, и он ел, целых два куска, Аля подливала чай. Потом снова включили музыку.

   – Мы не договорили, – сказала Аля, и они пошли танцевать. Обсуждали звездное небо, несомненно присутствующее где-то за отражающими танцующие силуэты стеклами и плотными тучами, нависшими над светящейся всеми окнами школой. Аля утверждала, что в Москве не видно Большой Медведицы, Кирилл пытался спорить. Потом выясняли, кто из них больше соответствует гороскопу, это уже когда танец закончился и присели передохнуть. Кириллу было на удивление легко с Алей, он даже почти не краснел, когда она задавала ему очередной глупый вопрос, и в какой-то момент, по-настоящему увлёкшись беседой, придвинулся к ней ближе, чтобы сквозь грохот музыки она смогла его расслышать. Кирилл чувствовал, что ей действительно интересно, и это воодушевляло его красноречие.

   Брошенный без внимания Макс пытался участвовать в разговоре, Кирилл незаметно потеснил его. Включили музыку и объявили последний танец, Кирилл, все еще блокируя телодвижения Макса, протянул Але руку. Она вложила свои пальцы в его ладонь и грациозно поднялась, Кирилл боролся с искушением дотронуться до ее волос губами, Аля прислонилась лбом к его плечу. Кирилл старался двигаться как можно более плавно, плечо горело, и тепло проникало в каждую клеточку обалдевшего от счастья организма. Аля подняла голову, она смотрела ему в глаза, Кириллу казалось, что его затягивает в их воронку, с каждой секундой он приближался к своей погибели. Безвозвратно.

   Повисла пауза, он вновь потерял уверенность, боялся упустить ее, уже такую близкую. Она стала серьезна, сказала, что не хочет идти домой, пожаловалась на родителей, он знал, что это приемная семья, все уже знали, но это также было ее достоинством. Але казалось, что эти люди, приемные родители, ее используют.

   – На самом деле я им совершенно не нужна! Они все в своей работе! Мы с бабушкой жили совершенно по-другому, здесь все не так! Иногда я думаю, мне было бы лучше там, в интернате. Я бы приспособилась. По крайней мере я бы сама решала, что мне хорошо, а что плохо.

   Кирилл кивал, он боялся спугнуть момент и старался как можно тише дышать. Она не обращала на него внимания, она завелась, разглагольствовала, размахивая свободной рукой:

   – Понимаешь, я могу называть их папа и мама, я и называю их так, но не чувствую ничего при этом, ничего особенного. Мне все равно, произношу я эти слова или нет. Ничего не ощущаю... – Она помолчала, у Кирилла остановилось сердце, ему показалось, что она сейчас заплачет. Но Аля решительным движением смахнула с лица непослушную прядь.

   – Вот ты, что ты чувствуешь к родителям?

   Она застала его врасплох, Кирилл не сразу сообразил, что ей нужен ответ.

   – Ильин!
 
  – Чувствую... – пролепетал он. Кирилл не знал, что сказать, он не умел выражать свои эмоции словами, даже про себя, не то что вслух.

   – Ну ты, вот когда это произносишь, ты что чувствуешь?

   – Не знаю... наверное, что они мои родители, папа и мама...

   – Вот! А я этого не чувствую. Совсем. Называть называю, но не по-настоящему, как будто вру. Понимаешь?

   Кирилл не понимал, слова как-то плохо проникали в мозг, голова совсем отупела, он находился в непонятной для себя эйфории и мечтал, чтобы танец длился вечно. Кирилл уяснил только одно: Але нужна его поддержка, его защита. Он хотел закрыть ее собой, уберечь от внешнего воздействия, от этих людей, которые реализуют какие-то свои амбиции, приютив сироту, которые манипулируют ею; сострадание переполняло Кирилла, он еле сдержался, чтобы не прижать Алю крепче.

   Кирилл наклонился к ней, держал ее уверенней, Аля подняла к нему лицо, ее глаза казались совсем темными. Музыка звучала где-то вдалеке. Блики от зеркального шара запутались в медных волосах. Ее рука лежала в окрепшей ладони Кирилла, другой Аля полуобняла его за шею, проскользнув пальцами за ворот рубашки, он до сих пор чувствует их тепло. Кириллу показалось, в ее глазах блеснули слезы, сердце разрывалось от нежности и любви. Наклоняясь к ее лицу, он уже ничего не видел, только чувствовал Алино дыхание, горячее, неровное дыхание на своих губах. Все ближе. Зажегся свет. Музыка уже не играла. Объявили конец праздника.

   Аля охнула, вырвалась из его рук и убежала в распахнутую на обе створки дверь – вносили парты из холла. Убежала куда-то в темноту школьного коридора, навстречу силуэту, четко очерченному на фоне окна, Кирилл не придал этому значения, он слышал только пьянящий звон недавнего счастья, помнил только ее лицо.
Кириллу вручили пакеты с мусором, он поплелся через боковую дверь к контейнеру. В классе смеялись, расставляли парты, искали свою одежду, кто-то кричал в коридор, чтобы подождали, не уходили. Он вернулся в опустевший класс, никого не было, Нина Федоровна ждала его, чтобы запереть кабинет. Кирилл шёл домой, разбрызгивая холодные лужи, позабыв надеть шапку, в распахнутой куртке, но мама почему-то его не ругала, а может, и ругала, только он не заметил.

В ту ночь Кирилл даже и не пытался заснуть. Лежал, не раздеваясь, боялся расплескать переполнявшие его чувства, старался сохранить бесценные моменты. В голове звучала последняя мелодия. Кирилл упрямо таращился в потолок, задыхаясь от счастья и в темноте его подсознания маячил на фоне окна, подсвеченного фонарем с улицы, жестко очерченный широкоплечий силуэт.

Под утро Кирилл всё же задремал и, проснувшись от звонка будильника, уже не ощущал прежней эйфории. Ему было плохо, очень плохо. «Интересно, именно так себя ощущаешь, когда похмелье?» – подумал Кирилл, потому что вчера он точно был сильно пьян, и в пьяном бреду ему привиделось то, чего не могло быть в действительности. Он должен пойти в школу, увидеть Алю вновь и убедиться, что всё было наяву. Ему стало страшно.

Родители ещё спали. Хлебнув холодного чаю, Кирилл потихоньку выскользнул из квартиры и поплёлся в школу. Субботнее утро было на редкость гадкое, сырое, серое. Грязный снег, подтаявший накануне, за ночь схватился жёсткой корочкой. Было скользко, ветер пронизывал насквозь. Пришлось мобилизовать все свои силы, это почти удалось, и, входя в класс, Кирилл чувствовал себя практически здоровым.

А всё оказалось так просто и, наверное, предсказуемо: Аля его не заметила. Пришла ровно за минуту до звонка, мрачная, немного бледная, с непривычно приглаженными, заплетёнными в тугую косу волосами. Плюхнулась на стул, бросила под ноги рюкзак, звонко шлёпнула тетрадкой и глухо – учебником. Кирилл весь урок просидел, не шелохнувшись, боясь поднять слезящиеся глаза и стараясь как можно тише дышать. Он не слышал неутихающего шепота вокруг, не реагировал на подколы девчонок и насмешки ребят. Да, конечно, и бледность, и припухшие веки, и её рассеянность, и непривычно тихое, так не свойственное ей поведение. Всё это не имело никакого отношения к тому, что вчера происходило в их классе.


                6

 
Жужжание телефона невыносимо, где-то под диваном, Кирилл забросил его туда. Он отчаянно не хотел слышать этот звук, не хотел отвечать, отказывался возвращаться из своих воспоминаний.

   Телефон не унимался, прыгал по полу, придется встать, чтобы отыскать его. Кирилл попытался подняться, но тут же вновь упал на подушку и был вынужден ждать, пока утихнет круговерть внезапно возникших из сумрака предметов, остатков дрёмы и полуистлевших ощущений. Но его не хотят оставить в покое, опять звонят, да, он знает: ждут на приладку, без него не смогут справиться, он должен ехать в типографию прямо сейчас. Кирилл нащупал телефон, ответил на все десять сообщений и поплелся в душ.

Горячая вода обжигала кожу. Кирилл заметил, что слишком сильно открутил кран, только когда от скопившегося пара стало трудно дышать – совсем как в детстве, когда он, мучимый жестокой болью в груди (мама думала, что в лёгких, а на самом деле – в душе), три недели почти умирал.
К маминому удовольствию, в конце года Алю забрали из школы и перевели в МИДовский интернат. Как Кирилл оканчивал школу, учился в институте – было не важно. Без неё всё было не важно, без нее он не жил – существовал, держался только воспоминаниями об Але. Он сбежал от родителей сразу после выпускного, поступил в полиграфический в Питере, но потом умер отец, и им с сестрой стоило больших усилий привести в чувство маму. Кирилл вернулся домой, начал работать в той самой типографии. Далее много всякого было – глупо, и вспоминать не стоит. Затем всё как-то потихоньку наладилось, и в последние годы он ощущал себя почти нормально. Работал без выходных и перерывов на обед, пять лет не был в отпуске – не мог оставить своё разросшееся полиграфическое производство. Или не хотел остаться наедине со своими мыслями.

   Старое зеркало, облупившееся по краям, запотело. Кирилл провёл по его поверхности раскрасневшейся ладонью и расчистил небольшое окошко, чтобы разглядеть свою физиономию, но зеркало запотевало вновь. Правильно, нечего. Его лицо за эти годы практически не изменилось, не приобрело ни цвета, ни индивидуальности: он по-прежнему ощущал себя бесцветным богомолом, сливающимся с окружающей средой. Волосы отросли слишком, падали на глаза, он ненавидел свои светлые ресницы, бледную кожу, унылое вытянутое лицо.

   – Ну что, – сказал он вслух, – это то, о чем ты мечтал? Этого хотел? Чтобы она увидела, чтобы она узнала, какой ты неудачник? Разве такой был план?

                ***
Вечерний город сиял яркими огнями, тротуары отдыхали от наплыва пешеходов; в метро в пустых вагонах в центр засыпали редкие пассажиры. Кирилл, стоя у закрытой двери, почти смог погрузиться в привычные дорожные размышления. Он просчитывал, получится ли за ночь отпечатать весь заказ, как долго будет сохнуть краска, как всё же попытаться выкроить денег на покупку нового оборудования – позабыв о своих подтвержденных подозрениях, ведь теперь вся эта суета, кажется, не имеет смысла.

   В типографии, окунувшись в рабочую атмосферу, среди вороха обрезков, рулонов бумаги, под стоны старой офсетной машины он, казалось, совершенно переключился.

    – Кирилл, ничего не получится, нужно сказать заказчику, посмотри. – Игорь шёл за ним с печатным листом в руках, демонстрируя ещё свежий оттиск. Кирилл лишь мельком взглянул на лист, он еще с порога понял, что там увидит.

   – Я же говорил, будем печатать на цифре!

   – На цифре не получится точно!

   – Этот заказ будем печатать на цифре! – Кирилл не дрогнул под чуть мутным взглядом Игоря.

   – Но мы вывели пленки!

   – И?

   – Я же говорил, не нужно соглашаться на бежевый цвет! Видишь, полосит…

   – Я, к сожалению, вижу еще кое-что…

   Когда Игорь деланно-сосредоточенно вглядывался в печатный лист, словно видел его впервые, Кирилл обреченно отметил, что как актер тот бездарен. Да, печатник все заметил и, как это водится, хотел бы пропустить. Кирилл разозлился, вскипел мгновенно, только представив, что бы произошло тогда – мало того, что старая машина не могла выдать нужное качество, еще и слетел градиент! Двести отчетов, по шестьдесят четыре полосы, которые чуть было не напечатали, а напечатали бы, если бы Кирилл не велел дождаться его… В голове не укладывалось, как можно допустить такое!

   – На сегодня ты свободен! – стиснув зубы прошипел Кирилл, ему казалось, он сейчас готов убить кого-нибудь. Вот, например, его, Игоря, от которого совершенно отчетливо пахло армянским коньяком. Тем самым, что оставался в кабинете Кирилла с последнего праздника.

   Уже было не до рефлексии, не до отчаяния, которое так прочно поселилось в нем, нужно действовать, и Кирилл, окунувшись в процесс, совершенно позабыл все, что произошло с ним всего несколько часов назад.

   Этот заказ был важен, заказчик – их ключевой клиент, без него они пропадут. Весь коллектив центрального офиса и типографии трудился над этими годовыми отчетами: почти два месяца ушло на верстку, перекроенную множество раз, потому что чуть ли не ежедневно заказчик вносил какие-то изменения, добавлял главы, графики, таблицы, а под конец потребовал поменять цветовое оформление, уже после подписания макета в тираж – «просто приняли такое решение». Наконец добрались до тиражирования, но печатник решил, несмотря на приказ Кирилла, втихаря отпечатать на аналоговой машине вместо цифровой, с которой он пока не освоился, и вот только теперь выяснилось, что еще и градиент слетел, и вместо нарастающей в две стороны плашки получилась, неровно затухающая где-то на середине пути, комета. 

   Время поджимало, никто не будет переносить совет директоров, отчеты нужны через два дня! Размышлять некогда, бог с ними, с дополнительными расходами, Кирилл распорядился готовить цифровую машину, несмотря на скепсис печатника, но Кирилл уверен, что справится. Сам. Он вытеснил Игоря из цеха и помчался к дизайнерам, следить за коварным градиентом.

  И вот макет к печати готов, техника заряжена, наконец-то на сто первом оттиске удалось получить тот самый бежевый цвет, наверное, самый нелюбимый цвет для любой печатной машины; и именно тогда, чтобы больше ничего не пропустить, Петрович включил дополнительный свет.

  Он просто повернул допотопный выключатель и запустил фейерверк. Сначала заискрил потолок, потом, к счастью быстро, выключился автомат и это спасло типографию от пожара. Когда осыпались искры во внезапную темноту, именно тогда, кажется даже через паузу – все успели сделать облегченный вдох после стрессовой задержки дыхания, – тогда новенький ризограф, который спокойно тиражировал этикетки для булочек, выпустив облачко озонового дыма, последний раз мигнул зелёными кнопками и погас навсегда. А с ним и старый, но ещё вполне пригодный плоттер и пара компьютеров вместе с источником бесперебойного питания. Цифровая машина, увлеченно штампующая злосчастный тираж, остановилась не сразу, она издала душераздирающий стон, переходящий в скрежет обиженных валов, безбожно сминающих ценные листы плотной дизайнерской бумаги, смазывающих непросохший текст, разбрызгивающих краску, восемьдесят евро за банку.

  – Всем спокойно! – раздался в темноте голос Кирилла. – Это всего лишь короткое замыкание! Сейчас все поправим!

  «Наверное…» – прибавил он про себя, с ужасом осознавая, что по цеху расползается запах паленой резины.
                ***
  Когда явилась Людмила, Кирилл не сразу вспомнил, что вызвал ее сам, все забыл, был слишком увлечен борьбой, в сложной ситуации он чувствовал себя комфортно и, решая проблемы одну за другой, испытывал удовлетворение победителя. Но уже десять, на пороге стоит Людмила, она впустила в кабинет и сквозняк, и весь так удачно забытый вчерашний день. Издалека было видно, что она тщательно готовилась к встрече – одна облегающая и неприлично короткая юбка чего стоила, не говоря уже о, как предполагалось, соблазнительно полуобнаженной груди! Кирилл только тоскливо вздохнул и, пропустив Людмилу, интенсивно виляющую бёдрами, как проститутка на Ярославке, вперёд себя в кабинет, на всякий случай оставил дверь открытой. С такой опасно оставаться наедине в тесном помещении, тем более разыгравшийся ветерок сможет хоть немного отбить удушливый аромат её духов.

   Людмила, справедливо полагающая, что главная защита – это нападение, яростно ринулась в атаку, и если бы Кирилл за пару лет совместной работы не научился предугадывать все её действия наперёд, то, наверное, растерялся бы от такого напора. Он дал ей высказаться и, когда через несколько минут эмоционального монолога, не встретив возражений, она так же внезапно умолкла, Кирилл, понимая, что спорить и выяснять отношения с ней бесполезно, неожиданно даже для самого себя (что уж говорить о Людмиле) сказал:

  – Люда, пиши заявление. Можешь отработать две недели здесь, в центральном офисе, а можешь быть свободна прямо сейчас. Передашь все текущие дела Андрею. Только есть одно условие: ты вернёшь двадцать одну недостающую квитанцию. Иначе мне придётся объясняться с налоговой, то есть, рассказать им всё, как оно было. Тогда к тебе могут быть претензии...

  – Ты не понимаешь! – возмутилась Людмила. – Тебе хорошо рассуждать, ты-то себе премии регулярно выписываешь! А мне жить негде! Мне нужна квартира! Я не могу жить на такую зарплату!

  – Ты получала бланки строгой отчётности под роспись, они висят на тебе... – Кирилл удивился своему спокойствию и даже не думал отвечать на выпад по поводу своей несуществующей премии – видимо, просто не осталось эмоций.

В ответ Людмила швырнула на стол пухлый конверт и возмущённо, шумно и резко подскочила и почти бегом выбежала из кабинета. В конверте лежали квитанции и деньги.

   Вот и всё – пятнадцать минут.


                7

   Алина

   «Так, спокойно, вполне ещё можно успеть: час с лишним времени. Если пробок, конечно, не будет. Но об этом лучше пока не думать, подумаю об этом завтра... Завтра тоже не надо, завтра с утра штормим по конкурсному брифу, потом встреча с новым клиентом, в пятницу тимбилдинг, в общем, до субботы не надо. А в субботу – пусть хоть вся Москва стоит, я никуда не поеду, я спать буду! Как хочется спать...

   Стоп, не спать! Ты куда лезешь?! Я тоже туда хочу! Куда я лезу? Я направо – мне туда надо! Да что вы говорите, вас тоже! Туда же! Я бы сказала куда, только я такие слова в своей речи не употребляю, хоть очень хочется! А иногда другими словами и не получается выразить... ёмкие они такие, эти словечки, весомые такие — точно отражают состояние некоторых процессов. Вот, например, на вопрос «Как дела на работе?» Верочке приходится долго и нудно рассказывать, чем я занимаюсь по двенадцать часов в будни, а иногда и в выходные. Она не верит, что такое может быть, и смеётся, думает, что я шучу. А вот подруге или бывшему коллеге я могу сказать одно слово, отражающее состояние дел, и они осознают всю серьёзность происходящего. Причем есть несколько вариаций для придания сказанному нужной степени драматизма.

Итак, существуют три стадии: первая, выражаемая мягко и интеллигентно, почти литературно – это мелкие неприятности, разрешимые, но приносящие хлопоты и заставляющие не то чтобы понервничать, но поддерживающие организм в состоянии лёгкого раздражения и боевой готовности.

Следующая стадия, выражаемая чуть более грубо и длинно – когда неприятностей много и приходится прикладывать ощутимые усилия, чтобы всё разрулить. Но, как это ни прискорбно, разрулить всё никогда не получается. 
А вот третья стадия… Когда нервозность сменяется злостью и отчаяньем, когда всё идет... в общем, не так, как было запланировано ранее; одно наваливается на другое — её даже другим словом и не выразить. Четыре простые буквы, и всем всё становится ясно. Но есть и четвертая стадия... Полная... об этом и думать-то не хочется.

Ну вот и приехали!.. Всё?.. Всё!.. Может, ещё не всё? Только до светофора? О-о-о! А там-то!.. Здравствуй, столица нашей родины! Что же это творится-то! Сорок минут осталось, а здесь такое! И никуда не деться! Пустите меня, я же маленькая, я по набережной поеду! А вы зачем туда? А грузовик куда собрался? Да с подмосковными номерами! Иди отсюда, в область, нечего тут занимать машиноместа и отравлять наш столичный воздух своими жуткими чёрными выхлопами! Помогите, зажали! Дайте, дайте я сюда протиснусь. Извините, я не хотела. Простите, я на минутку, только спросить... Простите, бабушка, нет, я не буду вас давить, немножко проеду по тротуару... Я же такая маленькая, и не автомобиль почти...

Упс!..»

   – Извините, пожалуйста, сержант! Я честно-честно больше так не буду!

   – Жутко опаздываю! Хотела срезать через двор…
   
   – Да, я знаю, все опаздывают... но меня уволят! А у меня кредит на эту чёртову
   
   – Я действительно никогда не нарушаю! Я даже пешеходов всех пропускаю! И соблюдаю скоростной режим!

   – Помогите, я в отчаянии!

   – На Пресню... Через пятнадцать минут начинается встреча...

   – А потом направо? И под мост? А там, точно, свободно?

   – Спасибо! А можно я вас поцелую?

                ***
«Глубокий вдох, спокойствие, всё под контролем. Спасибо, Боже, что помог мне добраться! Что послал милого дэпеэсника. Что клиент согласился приехать в агентство и не пришлось тащиться в их загородный офис. Что я не опоздала к закрытию служебного входа, , какое убийственное нововведение от начальства, еще минута и пришлось бы идти через парадный холл, через весь офис и мимо кадровиков, внимательно наблюдающих за недисциплинированными сотрудниками!

   Отражение в зеркале что-то не очень симпатичное – слегка помятое, но зато румяное. Ну, да и ладно! Я не замуж за них иду свататься, а презентовать результаты кампании по продвижению их «инновационного снекового бренда». И результаты неплохие, на двадцать пять процентов лучше, чем было запланировано. Так что нет повода беспокоиться, хотя Гарри всегда найдёт, к чему придраться... Ой, уже пора? Как же так, я ещё не готова, я назад хочу, домой, к маме! Хорошо, не к маме – к сыну! Отпустите! Помогите кто-нибудь!»

   – Здравствуйте, доброе утро! Приятно вас снова увидеть, Николай, Лена! How do you do, Harry!

   – Правда?! Thank you! (Знал бы ты, что мне пришлось пережить, чтобы добраться сюда из Лианозова! Лучше твоей утренней пробежки в Лужниках! Сам-то пешком сюда пришёл из соседней высотки? Вот поездишь с моё по городу-герою и тоже будешь так замечательно выглядеть, лицемер, – из-за тебя на английском презентовать придётся, а оно и без того непросто!)

   Стараясь унять разогнавшийся пульс, Алина прошла вслед за представителями клиента в переговорную и поспешила оборудовать себе удобное место, так чтобы отрезвляющий ветерок из кондиционера хоть немного остудил её разыгравшийся румянец. Гости расселись напротив, коллеги устроились по левую руку, оставив рядом с Алиной место для начальства. Алина ещё раз сначала чертыхнулась про себя, потом мысленно сложила в молитве ручки и возвела глаза к небу – навесному потолку с вмонтированными в ниши светильниками: «Господи, помоги мне ещё разок! Последний за сегодня, честное слово!»

Алине не хватило оставшейся неполной минуты, чтобы отдышаться, когда в переговорной появилось вечно недовольное, с поджатыми в неодобрении губами, начальство: Александра Игоревна Шенгелия, Алекс, как она себя разрешала называть некоторым приближенным, а за глаза все подчиненные называли её Снежной королевой за удивительную безэмоциональность и холодный разум, не подводящий ее никогда. Александра пронзила подчиненных насквозь осуждающим взглядом, проигнорировав их вялые приветствия, за руку поздоровалась с гостями. Некстати бросило в жар – Алина чувствовала, как все сильнее горят её щеки и, готовясь сказать первое слово, уже обреченно осознавала, что сейчас её голос будет позорно дрожать.

   – Доброе утро всем ещё раз, – выдавила она из себя. – Давайте начнем. Мы подготовили отчет о проведённой кампании... и готовы вам сейчас... э... показать, что у нас получилось. Let’s start. – Она усиленно щёлкала мышкой, но упрямый компьютер никак не хотел выводить на экран первый слайд. Повисла неловкая густая тишина, Алина слышала только своё неровное дыхание и противно-нетерпеливое жужжание проектора. Левой щекой она ощущала сверлящий взгляд Снежной королевы, от которого уже немела рука и начинал дёргаться в нервном тике глаз.

   Наконец Алина совладала с техникой, загрузила презентацию и чуть ли не со вздохом облегчения, сразу взбодрившись и уже не обращая внимания на помехи слева, стала рассказывать о деталях кампании, правда, периодически сбиваясь с английского на русский, но каждый раз спохватываясь и повторяя всё специально для Гарри.

   Алина увлеклась рассказом и почти успокоилась: видела довольную ухмылку Николая, мысленно подсчитывающего размер своего годового бонуса; ещё немного нервное, но уже улыбающееся миловидное личико Лены; несильно изменившееся внешне, но слегка порозовевшее от удовольствия чопорное лицо Гарри. Коллеги с энтузиазмом кивали головами, и если бы не присутствие Снежной королевы, то, наверное, уже начали бы отпускать какие-нибудь шуточки, и обстановка стала бы, как часто бывало на встрече с этим клиентом, абсолютно раскованной и неформальной.
Даже сноб Гарри обычно поддавался общему настроению и хотя и продолжал задавать свои дотошные вопросы, но переходил с английского на жутко ломаный русский, что было признаком его необыкновенного расположения к окружающей обстановке.

Познания Гарри в великом и могучем сводились к великолепному владению всеми видами вопросительных и вводных слов, отдельных наречий, а также междометий и не всегда цензурных ругательств. Остальная часть русской лексики ему была неведома и, надо сказать, абсолютно не нужна: Гарри не имел совершенно никакого языкового барьера, активно использовал жестикуляцию, добавлял английский и польский, и получалось всё очень понятно. Его коллеги говорили, что в гневе он страшен, жутко ругается чуть ли не матом, причём совершенно без акцента, и никто из сослуживцев не решается рассказать ему об истинном назначении используемых им выражений, источником которых явно был какой-то криминальный сериал. На встречах же Алина видела только аристократичного и немного чопорного, моложавого ухоженного мужчину с прекрасным мужским маникюром, в сшитом на заказ точно по фигуре костюме и всегда в наполированных до блеска ботинках. По слухам, Гарри подыскивал себе русскую жену, что подстёгивало его женское окружение к активным привораживающим действиям. Видимо, в этих постоянных внимании и заботе со стороны женщин и была причина того, что Гарри вот уже пятнадцать лет жил в России и даже и не собирался возвращаться на родину.

Алина старалась скрыть улыбку всякий раз, когда замечала, как Леночка стреляет глазками в сторону своего импозантного начальника и сияет, как от комплимента, всякий раз, когда он перебивает её восторженные восклицания своим очередным каверзным вопросом. Алина чуть было снова не сбилась, да, Гарри харизматичен, впрочем, это не мой типаж, подумала тут же она.

Слева веяло холодом неодобрения, градусов уже где-нибудь на минус пятьдесят. Алина чувствовала, что, как только закончатся милые и безобидные вопросы Гарри и клиенты, довольные результатами, уедут готовить отчет для своих боссов, Алину и команду ждут дополнительные разбирательства с, несомненно, более суровым судьей. Краем глаза Алина наблюдала, как растет длинный перечень комментариев, которые Снежная королева бисерным нечитаемым почерком аккуратно выводит в своем блокноте. Каждый раз, когда Снежная королева подчёркивала двумя жирными чертами написанное или ставила острый, как копьё, восклицательный знак, у Алины сводило спазмом желудок и перебивало дыхание. «Господи, сделай так, чтобы я сейчас же умерла и воскресла, только когда всё это мучение закончится!» – отчаянно думала Алина, собирая бумаги дрожащими, уже немеющими бескровными руками.   

Прощаясь, Гарри, старательно поджимал губы, не давал им расплыться в довольной ухмылке и ещё раз высказал сдержанное одобрение хорошо проделанной работе (вчера он получил первые отчёты по продажам, и это, на самом деле, было более весомым подтверждением успеха, чем Алинина презентация); Николай все ещё проводил в уме калькуляцию будущей премии и прикидывал, сможет ли он заменить свой потрёпанный седан на какой-нибудь более достойный джип; и лишь только Леночка с её женской проницательностью сочувственно сжала Алине локоть и прошептала: «Держись, всё ведь вышло круто, придраться практически не к чему!»

Вот именно это словечко – практически – и пугало. «Талантливый руководитель всегда найдёт, к чему придраться!» – в шутку любит говорить Эдик. Вся команда проекта, Алина, Эдик, Юра и Оксана, точно знала, что Снежная королева не одобряет их действий. Они рисковали и не всегда ставили Алекс в известность обо всех деталях кампании, нарушили большую часть регламентов, которые всем сотрудникам агентства пришлось подписать в знак ознакомления, и отдельные подписи поставили после раздела с санкциями за нарушение вышеизложенного; но не всегда было время на соблюдение формальностей, поэтому Алина самоуверенно взяла ответственность на себя. Возможно, слишком самоуверенно, но практически все, включая представителей клиента, были убеждены в успехе. Так и случилось, но разве это может быть аргументом для Снежной королевы? И сейчас, проводив гостей и возвращаясь назад, в переговорку, ребята не спешили радоваться, разумно полагая, что у руководителя есть претензии к их работе.


                ***
   Проект был сложным, проект был сумасшедшим, Алина с командой, уговорив клиента рискнуть, попробовали реализовать оригинальную концепцию, но и предположить не могли, во что выльется вроде бы простая промоакция по продвижению полезного снека. Хотели подключить больше молодежи, а запустили настоящее социальное движение. К такому масштабу оказались не готовы, но нельзя было бросить начатое на полпути, пришлось разрабатывать новый план. По пять раз на дню приходилось принимать оперативные решения, включать в работу пиарщиков, блогеров, инфлюенсеров, работать со СМИ, отражать атаки троллей и чёрный пиар от конкурентов. И отвечать на бесконечные звонки от представителей компании-клиента, звонили все – от самого младшего специалиста до вице-президента. Алина и команда, находясь в эпицентре запущенного ими же водоворота, отчаянно пытались контролировать ситуацию.

   В общем, эмоции начальства были вполне оправданны – с учётом многочисленных нарушений регламента проекта, перерасхода бюджета и полного непонимания, как теперь оформить дополнительные услуги агентства и переработку команды в сто человек по всей России в течение двух месяцев. Ну и с учётом характера начальства…

   Трусливая мыслишка написать заявление об уходе и попроситься «на сторону клиента», в тихий офис, где время протекает незаметно за разговорами в курилке и неспешной вёрсткой однообразных презентаций, где есть возможность поручить любую рутинную задачу безропотному аккаунту агентства, а при желании и выплеснуть на него все свои негативные эмоции – такая мысль была у каждого. Но ледяной взгляд Снежной королевы был однозначен: никто не уйдёт отсюда, пока не разгребёт этот бардак. А потом она сама всех уволит.



                8


Алина до боли в скулах широко улыбалась, а дрожь постепенно охватывала всё тело, вот уже колени стали стучать одно о другое; отчаянно хотелось пить, но она не могла позволить себе дезертирство, чувствуя нетерпеливо-неодобрительный взгляд Снежной королевы, замораживающий ей спину. «Теперь уже поздно бояться!» – вспомнила Алина замечательную фразу из детского фильма, разворачиваясь и решительно направляясь навстречу ледяному айсбергу неодобрения в образе Managing Director агентства.

Через полчаса всем четверым членам группы, чувствующим себя слегка забродившим овощным миксом, пришлось переждать, пока дар речи и двигательная активность восстановятся, прежде чем они смогли, абсолютно молча, выйти из переговорки.

   Теперь они должны были быть уверены, что их постигла великая удача, потому что у таких неорганизованных, недисциплинированных и непрофессиональных лузеров, допустивших огромное количество ошибок и промахов, не умеющих работать с клиентом и начисто лишённых презентационных навыков, в принципе не должно было ничего получиться. Нет-нет, Снежная королева не опускалась до оскорблений и не переходила на оценку личных качеств – такой вывод каждый сделал самостоятельно, после того как им были зачитаны все восемнадцать пунктов из списка ошибок и недочётов. И ни одного упоминания про первые данные роста продаж и хвалебные отзывы клиента.

   – Вот я думаю, прямо сейчас пойти сделать себе харакири или удавиться дома, в спокойной обстановке? – грустно пошутил Эдик и, не сбавляя скорости перед едва успевшими раскрыться стеклянными дверями, вышел без верхней одежды на улицу. Алина, Оксана и Юра прошли в кафетерий, чтобы выпить горячего кофе и попытаться немного отогреться.

   – Вас можно поздравить? Говорят, у вас сумасшедший успех по «печенькам»? – Рустам, директор по развитию, осёкся, вглядевшись в их траурные лица.

   – Да, мы чертовски везучие дармоеды! – съязвил Юра, жадно отхлебывая восхитительно пахнущий дымящийся напиток, и даже не поправил Рустама, который, как и все, назвал инновационный продукт уничижительно «печеньками». – В конце концов мы выжили, а это уже положительный результат, так что можно считать это большой удачей, не так ли, коллеги?

   – Не знаю, как вы, ребята, – наконец прорезался голос у Оксаны, – но ещё одно такое утро я могу не пережить... Какой смысл надрываться, чтобы потом получить вот такое? В... такую жизнь! – неожиданно грубо выругалась она, и бухгалтерия за соседним столиком озадаченно притихла.

   – Тише, тише, – начал успокаивать её Юра, понимая, что сейчас может разразиться позорная прилюдная истерика. – Всё уже позади. Хочешь шоколадку? Съешь, от неё, говорят, серотонин вырабатывается, и жизнь становится восхитительной и беззаботной! Заметь, это нормальная шоколадка с сахаром и какао-маслом!

   Оксана злобно стрельнула на него полными слёз глазами, но вцепилась зубами в предложенный шоколад.

Алина не смотрела на них: сейчас её главной задачей было поднять неимоверно тяжёлый стаканчик кофе и отхлебнуть живительного напитка. Сделать это никак не удавалось – как только она пыталась поднять двумя пальцами щедро наполненный до краёв стаканчик, руки начинали дрожать сильнее и горячая жидкость ошпаривала кожу.

   – Чёрт! – вырвалось у неё, и коллеги примолкли, вспомнив о том, что ей, наверное, тяжелее всех далось сегодняшнее утро.

   – Алинка, ты как? – Оксана попыталась заглянуть в её опущенное и прикрытое так кстати растрепавшимися волосами лицо. – Не переживай! Ты же знаешь, что так всегда бывает! Но клиенты довольны, это же главное! А остальные все пусть идут... далеко, в общем! – прошептала она, косясь на шпионов из бухгалтерии.

   – Я в порядке. – Алина откинула волосы с вновь порозовевшего лица. – Просто не выспалась. До двух часов ночи учила презентацию, чтобы сегодня всё сразу же забыть! Вот почему так бывает?! Хотя я знаю почему: все из-за нее! – Алина добавила это шёпотом, но ребята поняли, кого она имела в виду. В агентстве все без исключения робели перед руководителем, Снежная королева умудрялась заморозить душу каждого, даже не делая никаких замечаний и внешне оставаясь вроде бы равнодушной.

   – Я так надеялась, всю дорогу молилась всем богам вселенной, только бы… (пауза, Алина огляделась, вроде никто не слышит) только бы она не пришла на встречу!

   – Когда это ты видела, чтобы она не пришла? Она же как глобальная сеть, с ней ничего не может случиться, она контролирует всё, даже наше сознание, даже когда мы спим! – так же тихо прошептал присоединившийся к группе Эдик.

   Чем больше Алина узнавала своего руководителя, тем больше ужасалась. Снежная королева была просто киношным монстром, в лучших традициях Диснея. Она действительно держала всё и всех под контролем, у нее в агентстве была жесткая дисциплина и дресс-код: «Ах, где мои любимые шорты и шлёпки!» – часто вздыхал Юра, вспоминая времена, когда все креативщики наряжались в офис более чем неформально. Сейчас действия рабочих групп регулировались кучей инструкций, каждая презентация была стандартизирована, выверялась и отшлифовывалась по пятнадцать кругов правок, пока не удовлетворяла Александру. Алина не ожидала такого формата работы в агентстве, занимающемся креативными и нестандартными рекламными проектами.

   – Ну ладно, проехали! Юра, где твоя шоколадка? – Алина ужасно устала, хорошо бы сегодняшний день не принес более никаких сюрпризов! Самое обидное, что после «промывки» у начальства Алинины коллеги через некоторое время, требующееся на восстановление, смогут вновь спокойно вернуться к работе и заняться новыми проектами, а вот она, Алина, вынуждена ждать ещё более неприятных разборок.

                ***
Алина прошла на чёрную лестницу и поднялась наверх. Сюда, к круглому мансардному окошку, она сбегала, когда было необходимо подумать или прийти в чувство после очередной неудачи. Здесь она делилась переживаниями с редеющими кронами старых лип, мужественным строем защищающими их маленький уютный особняк от многоэтажных гигантов Сити, блестящих полированным гранитом и тонированными стёклами окон. Алине казалось, что деревья смогут защитить и её, такую маленькую и слабую, ведь они, такие высокие, мощные, мудрые, мускулистыми ветвями сдерживали урбанистический хаос, бушующий снаружи. Алина прижалась горячим лбом к прохладному, забрызганному дождём стеклу и попыталась успокоиться.

«Я все могу, я справлюсь. Я сильная, я мудрая, я спокойная!» – шептала она и чувствовала, как теплеет от ее разгоряченного лба стекло, дрожь постепенно отпускает, в голове проясняется. Правда, не прояснялась ситуация в целом.

От этого проекта зависело будущее Алины, ее карьера. Но после разговора со Снежной королевой Алина не могла понять, считать проект провальным или всё же успешным? Только их замечательный руководитель может вот так запутать ситуацию! Александра вроде бы не отрицала позитивные результаты кампании, но совершенно беспощадно разгромила все действия команды.

   «Ну почему у меня всё всегда так? Вот, в голове порядка нет, так и в жизни – сплошной бардак! – самокритично подумала Алина. – Почему другим людям всё в жизни удается, причём легко и весело, а мне приходится нечеловеческими усилиями выбивать у судьбы каждую незначительную мелочь?

Вот, например, Снежная королева: прекрасная должность, высокая зарплата и всякие там годовые бонусы (говорят, апартаменты в Черногории себе купила!), а ведь мы, кажется, ровесники. Кто бы мог подумать! Но ей нет необходимости сломя голову лететь домой, чтобы забрать ребёнка из детского сада, выгадывать каждый рубль, чтобы позволить себе поездку на море в отпуск или полночи сушить феном детские сапоги, потому что пришлось незапланированно стирать их, настолько были грязные. Прекрасный юный принц заезжает за Снежной королевой на роскошной машине, они ужинают в пафосном ресторане на Тверском бульваре, а утром водитель подгоняет её джип к подъезду. Александра не тратит время на магазины и очереди, она закончила МГИМО или что-то подобное, имеет степень MBA (Прим.:Master of Business Administration — бизнес-образование для менеджеров среднего и высшего звена), дружит с олигархами и звёздами шоу-бизнеса. Её приглашают на церемонию вручения ТЭФИ в Кремлевский дворец и на Тенерифе с Cosmopolitan. У неё отменное здоровье, прекрасная фигура, и она никогда не мучается угрызениями совести, позволив себе неприлично калорийный десерт...

А я три раза пыталась поступить на журфак МГУ, потом три года работала промоутером чтобы оплачивать учёбу в малоизвестном коммерческом вузе, а теперь стесняюсь показать кому-либо свой непрестижный диплом. Десять лет пробегала корреспондентом сразу нескольких изданий, но так и не смогла заработать тёплое место автора какой-нибудь самой маленькой рубрики. Просто такой дуре, как я, потребовалось целых десять лет, чтобы понять, что не каждую стену можно пробить лбом. И что мой лоб недостаточно талантлив, чтобы ее пробить. И что другие журналисты прекрасно обходятся без этого, находят потайные дверки и прекрасно себе существуют с авторскими колонками и стабильной официальной зарплатой в дополнение к повышенному гонорару... Я поздно это поняла.

   А чего мне стоили двенадцать месяцев работы в пиаре крупной французской компании дистанционной торговли? Забыть, забыть, чур меня, чур!»

   И тут же Алина вспомнила о самом главном своем провале: об Олеге. О невыносимо длительной и бесплодной попытке создать с ним семью, со взрослым, успешным мужчиной, таким харизматичным, а ведь он обратил внимание именно на нее, это так льстило.

   «Ну и получила ты за свою наивность! Думала, что ребенком сможешь его привязать? Привязала?» И тут же сама себе отвечала: «А ну и ладно, и отлично, что избавилась от него вовремя, зато у меня есть Илья!» Хотя нет, не избавилась: Олег не желал отпускать ее, время от времени неожиданно возникал, кажется, просто чтобы позлить. Да еще его мамаша вызывала опасения: она явно присматривалась к Илье, просто, как поняла Алина, ждала, когда мальчик вырастет и не будет доставлять много хлопот. А все потому, что сообразила: других внуков ждать не стоит.

«Ничего, я справлюсь! У меня все получится, вот увидите! – угрожала Алина, и липы ободряюще покачивали корявыми ветвями. – Я и так уже многого достигла, я ведь руковожу группой! Несмотря на все бесконечные и унизительные собеседования, через которые я прошла, когда приходилось доказывать, что я чего-то стою! Везде требуются только специалисты с опытом работы. Желательно от трёх лет. Доходит до абсурда: даже на позицию ассистента требуется человек с опытом работы не менее года! Можете представить себе работничка, который и через год работы претендует только на позицию ассистента?» – Алина уже перестала жалеть себя, сейчас она чувствовала нечеловеческую злость. Вспомнила, как пыталась убедить бестолковую девицу, HR-менеджера агентства, что её опыт в журналистике нельзя сбрасывать со счетов. Но девица была обучена по западным стандартам: она упрямо твердила про стаж работы в маркетинге, желательно в сетевых агентствах и предлагала начать с позиции помощника. Алина тогда не выдержала и достаточно агрессивно привела ей пять доказательств своей правоты, собрала папку с портфолио и на выходе наткнулась на свою будущую начальницу, которая с интересом наблюдала за торгом, стоя в дверях за её спиной.

Наверное, тогда в первый и последний раз Алина видела, как Снежная королева улыбалась, но в тот момент она сама была настолько разъярена, что не могла с позитивом воспринимать ситуацию. Результат оказался поразительным – её приняли, причём на должность group head, правда, с оговоркой «и.о.», но также с обещанием снять эту унизительную приставку после первого успешного проекта. Или уволить в случае его провала...

   Определить же, успешным или провальным был проект, сейчас Алина не могла. Никто не мог, кроме Снежной королевы.

   «Ладно, подождём. Посмотрим, что будет... Если сегодня меня не вызовут – то до понедельника Александра будет занята более важными встречами, значит, есть целых пять дней, чтобы подготовиться к худшему», – философски изрекла Алина, с трудом оторвавшись от умиротворяюще-прохладного окна, и заставила себя спуститься вниз и принять свой привычный деловито-энергичный облик.

                ***
«Верочка окажется права... Придётся отдать машину и опять ездить на работу на метро. Вопрос ещё, на какую работу. В центр «Мои документы», вероятно, можно будет устроиться… Или в парикмахерскую на ресепшен… А вдруг я там кого-нибудь знакомого встречу? Вот позор будет!» – Энергично щелкая клавишами, пролистывая почту, открывая-закрывая файлы, Алина только изображала бурную деятельность, а на самом деле ловила себя на том, что, уставившись невидящими глазами в монитор, мысленно просчитывает все возможные последствия своего позорного увольнения. Ей придется водить ребёнка в детский сад пешком. Вернее, носить на руках, потому что утром он отказывался идти сам, оттого что ещё не проснулся, а вечером – оттого что слишком устал, бегая на площадке.

   «Да, кстати, Илью придётся перевести в муниципальный детский сад – за этот нечем будет платить... Но у нас такой хороший садик, Илюшке там нравится! А уж мне как нравится... Бассейн, психолог, логопед и, главное – режим работы до 20:00, а в старших группах обещают летние смены...»

   – Ну так как, Алинка, ты согласна? Алина?! Эй! – Оксана пощёлкала пальцами перед её лицом. Алина с трудом вышла из своих мыслей и не сразу нашлась, что ответить.

   – Прости, я задумалась! Никак не могу решить, чем в первую очередь заняться, – оправдалась Алина, пытаясь сообразить, чего от неё хотят.

   – Я насчет пойти и напиться в пятницу вечером – нужно снять стресс и всё такое!.. У нас там был в обед запланирован командный тимбилдинг, так, может, ну его, этот кулинарный мастер-класс, нам всё равно не дадут расслабиться в рабочее время? Просто вечером напьёмся?

   – Да, напиться и снять стресс – звучит заманчиво! Чертовски заманчиво! Только Илюху надо пристроить... – Алине вдруг безумно захотелось пойти с ребятами в бар и расслабиться как следует. В конце концов, несмотря ни на что, она это заслужила!

   – Ну позвони вашей, как там… Верочке! Ты же говорила, она сама предлагала помощь с ребенком!

   – Предлагала… только я отказалась…

   Зря, конечно, она так сделала. Верочка имела необыкновенное свойство: звонить в самый неподходящий момент. Например, когда Алина тащила на руках сына, рюкзак с его грязными вещами из сада и пакет с продуктами, тяжелый и с оторванной ручкой; от машины, которую не удалось припарковать рядом с подъездом. Поэтому Алина была немного на взводе, в лифте написала, что занята, говорить не может, а если Верочке срочно что-то нужно, то пусть напишет. Ну та и написала, как всегда кратко, она, кажется, до сих пор считала, что в мессенджерах нужно, как в смс, платить за каждое слово и ее сообщения больше были похожи на телеграммы. В своей телеграмме Верочка предлагала забрать Илью из сада «если не справляешься».

   «Это я не справляюсь?! – возмутилась Алина. – Я справляюсь лучше всех! Нет, даже лучше лучше всех! И мне не нужна ваша помощь! У меня вообще все круто, и скоро вы все поймете, чего я добилась!» Конечно, она ответила не так, намного суше, но все равно теперь не сможет просить Верочку о помощи, точно не так быстро. И точно не после недавней нотации Верочки о том, какая она, Алина, плохая мать: желание пойти и напиться не будет аргументом в её пользу.

   – А няня? – не теряла надежды Оксана.

   – С нянями покончено! – Но Алина уже не могла, ни за что не могла отказаться от похода в бар с коллегами. – Есть еще, конечно, вариант… не уверена…

   – Ну давай, ну Альк, ну что такого – просто присмотреть за малышом!

   – Ну попробую… попросить его папашу... – И тут же Алина ужаснулась от собственных слов, ведь она поклялась никогда ни о чем не просить Олега. Но сейчас она была готова даже на унижение, только бы немного отдохнуть: – Может, он согласится забрать его...

   Снова выйдя на лестницу, Алина нашла номер Олега и, помедлив пару секунд, вдохнув-выдохнув глубоко несколько раз, зажмурилась и нажала кнопку вызова. Сказать, что ответ прозвучал нерадостно, – это было бы слишком бледно: Олег ответил так, словно Алина названивала ему ежедневно и успела утомить своими просьбами. Алина никогда ничего не просила у Олега – гордость не позволяла, но при последнем разговоре он неожиданно высказал готовность «как-нибудь» пообщаться с сыном, поэтому в ответ на раздраженное «Слушаю» Алина проглотила нахлынувшую горечь и как можно более будничным голосом поздоровалась:

   – Олег, привет.

   – Чем обязан? – вместо приветствия услышала Алина, и пришлось сделать еще один глубокий вдох, чтобы сохранить спокойствие.

   – Ты вроде говорил, что тебе не хватает общения с сыном? Могу предоставить тебе такую возможность! – (Глупо, очень глупо...)

   – Что это значит?

   – Это значит, что если бы ты мог в пятницу забрать Илью из садика, то было бы замечательно...

   – Хочешь использовать меня в качестве бесплатной няньки? – «А вот и началось», – подумала Алина, но вслух сказала: – Нет, но мне нужен свободный вечер, вот я и подумала, что можно совместить полезное с приятным... но я так подозреваю, этот вариант тебе не подходит...

   – Да, не подходит. Я буду видеться с сыном, когда сам этого захочу, а не когда это удобно тебе!

   – Договорились, только боюсь, что если в ближайшие пару лет ты так и не захочешь, то он просто-напросто забудет, кто ты такой! – Алина с силой нажала на кнопку отмены и едва не отшвырнула телефон.

   Почему-то сейчас Алине вспомнился именно тот, самый травмирующий душу день, когда она готовилась сказать Олегу о своей беременности. Она до сих пор не понимает, зачем это потребовалось, ведь исход разговора был ясен с самого начала, но тогда Алина плохо соображала, ее раздирали самые разнообразные, зачастую противоречивые эмоции: от панического ужаса до гордости от осознания, что она является хранительницей настоящего чуда.

   Как она волновалась, как готовилась к встрече, понимала, что не сработает, но втайне от самой себя все же надеялась на чудо! Она многократно мысленно проигрывала предстоящий разговор, перечитала кучу советов и посмотрела даже несколько фильмов, начиная с «Москва слезам не верит» и заканчивая… не важно, слишком больно, потому что получилось в точности как в кино.

                ***
   Она ждала в кафе на первом этаже его дома, за их столиком, Алина одна так его называла. Был вечер, рядом разыгрывали квиз, компания разновозрастных соседей уютно разместилась за большим столом. Алина отметила, что некоторые даже пришли в домашней одежде, а на ногах одной из девушек она разглядела пушистые тапочки с собачьими ушами.

   Олег появился эффектно: весь в белом. Он прекрасно знал, что Алина ждет его у окна, но все же помедлил в дверях, вроде как оглядываясь, а на самом деле ожидая достойной реакции на свой наряд: изящную водолазку со скромной вышивкой BOSS и, видимо, того же бренда джинсы. И даже его высокие ботинки были белыми. Подняв подбородок с аккуратной хипстерской щетиной, подернутой, несомненно, элегантной сединой, Олег оглядывал собравшихся, уверенный в собственной неотразимости, но посетители кафе были немного заняты и не отдали должное элегантному луку. Сложив веер своего роскошного хвоста, слегка раздраженный, Олег прошел мимо неблагодарной публики и подсел к Алине, не здороваясь.

   – Ну что? – Он не скрывал раздражения, впрочем, как обычно.

   – Хотела тебе сказать… – замялась Алина и оперативно, как в промотанном вперед сериале, предугадала реакцию Олега на известие.

   Это было откровение, неожиданное, но очень своевременное. За что судьба наградила им Алину, она не знала, но позднее искренне радовалась, что наконец нашла в себе силы поставить точку в унизительных для нее отношениях. Поэтому она сказала совсем не те слова, что продумала заранее, но позже поняла: то был единственный раз за все почти десять лет их знакомства, когда Алина интуитивно среагировала достойно. Она сумела произнести самым будничным и внезапно спокойным тоном:

   – Хотела тебе сообщить: у меня будет ребенок. Ты его биологический отец, но я считаю, что принимать участие в его воспитании тебе нет необходимости. Просто ты должен знать, раз такое дело. И еще... – Она посмотрела на него. «Жалкий павлин, что я нашла в нем? На что надеялась?»

   – Я считаю, что наши отношения далее не имеют смысла. Мне от тебя больше ничего не нужно, теперь у меня все есть... – улыбнулась Алина, непроизвольно положив руку на свой еще плоский живот.

   Она спокойно посмотрела ему в глаза и ужаснулась своей прежней глупости, своей наивности: «Дура, куда я смотрела раньше!» У него было такое растерянное, беспомощное, жалкое лицо, он ведь еще никогда не был в такой роли – отвергнутого. Казалось, он сейчас заплачет, как маленький ребенок, у которого отобрали конфету: сморщив лоб и скривив рот. Олег застыл и не нашелся, что ответить. Алина ощутила поднимающуюся дурноту.

   – Я пойду, передай маме пожелания крепкого здоровья! – также мужественно, не дрогнув сказала Алина, но это был максимум, на что ей хватило сил. Она не смогла доиграть спектакль до конца, вскочила, едва не забыв сумочку, и вылетела из кафе. Пробегая мимо витрины, Алина смутно различила «павлина», все еще сидящего за столиком у окна.

   Она никогда прежде не ощущала такой сладкой эйфории победителя.

                ***
   Неспешно спускаясь вниз в попытке остыть, Алина с ужасом обнаружила, что Алекс уже одета и готова отбыть на встречу с клиентом – осознание, заставившее мгновенно застыть кровь в жилах и тут же пустившее её в бешеную гонку от головы к внезапно ослабевшим ногам; осознание, что она не принесла Алекс требуемую распечатку, пришло к Алине одновременно с брошенным вскользь напоминанием Александры. Алина сорвалась с места, чуть не навернувшись на лестнице, бросилась к своему столу, свалила кипу бумаг, так некстати попавшуюся под руку и завалившую нужную распечатку. Долго, бесконечно долго сортировала дрожащими от спешки руками листы по порядку и, уже выбегая из офиса вслед за Алекс, пыталась вложить их в брендированную папку. Она чуть было не сшибла случайного пешехода, но успела вручить материалы Александре, притормозившей с решительного шага на более спокойный на подходе к ожидающему её автомобилю.

   «Что-то многовато отрицательных эмоций для одного дня», – думала Алина, возвращаясь в офис; ей вновь стало жалко себя до слёз, пришлось задержаться ещё на несколько минут, чтобы губы перестали дрожать и можно было изобразить некое подобие улыбки. Ей безумно захотелось пойти с ребятами в бар, словно один вечер отдыха мог серьёзно исправить ситуацию. Исправить не мог, но хоть на пару часов забыться и отключиться от всех проблем под приятную музыку с бокалом коктейля и в хорошей компании… Алина была готова на всё ради небольшой передышки. «Ладно, сейчас – работать, а потом я подумаю, куда же пристроить моё сокровище!» – изрекла она, возвращаясь к хаосу вокруг своего рабочего места.


                9


Вообще-то сокровище ей досталось, надо сказать, непростое. Алина прекрасно осознавала, что сын – всего лишь мальчишеский вариант её самой в детстве, но в детстве себе лично она хлопот не доставляла, а вот Илья иногда становился просто невыносимым. Верочка отказалась оставаться с ним наедине, когда ему исполнилось два и он повадился сбегать от неё на детской площадке. Илюша залезал на высоченную горку и спокойно расстреливал Верочку из игрушечного автомата, пока та бегала внизу и умоляла его спуститься. Когда она, отчаявшись увести его домой, всё же решалась подняться вверх (и кому пришла в голову идея построить такую ужасную горку?) и уже готова была, цепляясь за шаткие поручни, преодолеть огромную дыру в деревянном настиле, мальчик спокойно перевешивал автомат на спину, скатывался с горки на животе и снизу с любопытством наблюдал, как Верочка, причитая, пытается спуститься по крутым ступеням.

Районный детский сад, в который пришлось определить Илью в ясельную группу, Алина вспоминать не любила. Там сын внезапно впал в младенчество и разучился ходить на горшок, перестал разговаривать, но зато научился кусаться и сморкаться в занавески. С формулировкой «ребёнку необходимо наблюдение специалиста» им было предложено направление в коррекционное учреждение. Алина предложила заведующей также посетить аналогичное заведение для взрослых и прихватить с собой заодно воспитателя и обязательно няню и поняла, что бесплатное дошкольное образование для её ребенка не вариант.

В частном садике к вечеру первого Илюшиного дня, когда Алина всё же смогла уговорить его одеться, чтобы идти домой (просто все дети уже разошлись, Алина с воспитательницей убрали все игрушки, и охранник уже стоял на пороге и недвусмысленно позвякивал связкой ключей), воспитательница только деликатно заметила: «У вас такой... энергичный мальчик!..» Алина облегчённо вздохнула, но всё же старалась не встречаться с другими родителями, которые как-то осуждающе смотрели на неё и ребенка. Налил Давиду в борщ киселя, покрасил Алёнке косичку, утопил всех кукол в унитазе (девчонки жадничали!) – Алина каждый вечер с содроганием открывала калитку садика: что сегодня натворил её infant terrible?

Зато Илюша просто очаровал всех своим актёрским мастерством – просидев весь первый новогодний праздник под ёлочкой и под хохот родителей выбравшись оттуда только для получения подарка, он вдруг решил всё же принять участие в представлении и заявил, что сможет рассказать «Тараканище» Чуковского наизусть. На десятой строфе Дед Мороз отделался от него вторым подарком и сбежал на праздник в старшую группу, а воспитатели решили, что в будущем, во избежание срыва мероприятия, энергию Ильи полезнее направлять в правильное русло. Теперь все роли отрицательных персонажей были его: он изображал крокодила, укравшего солнце, волков и медведей, злых охотников, пиратов и Бармалея. И делал это великолепно! А вот роли зайчиков и снеговичков ему не давались, поэтому в каждый сценарий, неблагоразумно лишённый ярких ролей, вносились определённые коррективы.

Детский сад – это прекрасно, но только до восьми вечера. Алина забирала сына последним, уже в темноте, и обычно, только зайдя с ним в магазин, замечала, какой поросёнок ей сегодня достался.

   – Илюша, детка, постой тут, в уголке, а то продавцы решат, что я беспризорника на улице подобрала... Нет, пойдём лучше со мной, вдруг решат сдать тебя в полицию... 

   Илюша, довольный, бежал в отдел игрушек, усаживался там на пол с очередной машинкой и в обмен на игрушку даже соглашался дойти пешком от стоянки до квартиры.

   Но после сына нужно еще накормить, помыть, заставить почистить зубы и, что самое тяжелое, попытаться уложить в постель. Хотя чаще всего получалось, что Алина, утомлённая борьбой с сыном, засыпала раньше, сидя на полу в его комнате, а потом, проснувшись с затёкшей шеей, находила его спящим где-нибудь под столом в куче изорванных книжек или с её разрядившимся мобильником в руках. Её друзья уже свыклись с ночными Илюшиными звонками, а вот коллегам и тем более клиентам пока не следовало бы общаться с её сынишкой... Алина как зеницу ока оберегала отдельный рабочий телефон, хотя что-то ей подсказывало, что не далёк тот день, когда Илюха доберётся и до него.

   
                ***
До пятницы Алина так и не смогла придумать, куда пристроить ребёнка, поэтому вместо пивного ресторана, куда отправилась неожиданно большая компания желающих «снять стресс» (впрочем, коллеги пообещали Алине, что, когда она сможет, все соберутся в том же составе), Алина зашла во французскую кондитерскую и накупила кучу всяких жутко вредных для фигуры вкусностей. Потом в супермаркете решила побаловать себя пахучим сыром, захватила бутылочку ирландского кофейного ликёра, баночку красной икры и крабов в собственном соку, нарезку хамона, завершила натюрморт коробочкой маленьких сладких жёлтых помидорчиков, парочкой спелых манго для себя, клубникой и голубикой для Ильи. И ещё добавила шикарного шоколадного Волка из «Ну, погоди!» в белом кабриолете, так заманчиво и удачно выставленного прямо около кассы. На затерявшуюся в сумочке наличную купюру Алина купила у бабушки, торгующей на выходе из подземного перехода, вязаные из козьей шерсти носочки, себе и Илюшке, одинаковые. Загрузила всё это богатство в машину, оставив на сидении для Ильи шоколадного волка – салон вокруг детского кресла, несмотря на всяческие защитные приспособления, всё равно настолько грязный, что пара следов перепачканных шоколадом детских лапок уже не испортят картину.

   С помощью шоколадного волка они достаточно оперативно покинули детский сад несмотря на то, что там оставались «незабранными» ещё целых три ребёнка. Илья был какой-то странно тихий, в машине даже удалось усадить его в кресло и пристегнуть, не прибегая к насилию и угрозам, и не стал открывать шоколад, правда, не выпускал коробочку из рук.

   Дома Алина заявила: «Долой правила и условности!» – и бросила прямо на пол в прихожей мокрый Илюхин комбинезон и покрытые коркой грязи сапоги: «До завтра не протухнут!» Она прогнала укоризненно покачивающий головой призрак Верочки, в очередной раз помечтав, как бы сменить квартиру, чтобы избавиться от него навсегда.

   – А я не буду руки мыть, – сказал Илья и спрятал лапки за спину.

   – Да пожалуйста, но физиономию вымой – у тебя щека фломастером разрисована.
Одураченный ребенок пошел отмывать фиолетовую полосу со щеки и придумывать на завтра козни Алёнке.

   – Глупыш, завтра суббота!

   – Это выходной?

   – Да!!!

   – Садик не работает?

   – Нет!!!

   – Тогда я не буду спать ложиться, – нашелся Илюха и даже обошел её, разбирающую пакеты, чтобы посмотреть на реакцию от его заявления.

   – Да пожалуйста, не ложись. Сегодня всё можно – будешь ночью меня сторожить.

   – Как это? – удивился ребёнок. – Я не умею сторожить!

   – Ну, возьмёшь своё новое ружьё, встанешь вот тут, у двери, как солдат в карауле, и будешь следить, чтобы никто не проник в квартиру.

   – Я не буду сторожить! Я буду мультики смотреть!
   
   – Да пожалуйста, – опять согласилась Алина и подумала: «Да не буду я сегодня с тобой бороться, слишком устала!»

  Обескураженный Илья ушёл в свою комнату, но через несколько минут с новым энтузиазмом подал оттуда свой голосок:

   – А я ужинать не буду! Я шоколадку съем! Мама! Слышишь? Всю съем!

   – А я съем бутерброд с красной икрой, краба с помидорами, сыра с грушей, пирожное с кремом и круассан с шоколадом! Выпью ликёра и «Экстра-Ситро»! Вот! – И в ответ на недоумённое молчание Алина прокричала: – На полу перед телевизором! Хочешь со мной?

   Илья молчал несколько минут, потом тихонько появился на пороге гостиной, постоял, видимо, в раздумьях, но всё же нашёлся:

   – А я буду есть руками и чавкать! – уже менее решительно произнёс маленький упрямец. Алина тяжело вздохнула: чавкать – это уже чересчур, этого она просто не выносит, но сегодня пусть чавкает, чмокает и хрюкает, сколько ему хочется.

   – Валяй, только я сделаю телевизор погромче и отодвинусь от тебя подальше, чтобы не слышать.

Он сел по-турецки рядом и начал действительно довольно шумно поглощать пирожное, а свободной рукой держал бутерброд с икрой. Роняя крем на пол, он запивал газировкой, заедал ягодами, помидорами и даже сыром с плесенью.

   – Не отодвигайся, я не буду чавкать, – вдруг сдался сын и залез к маме на колени, откинув голову назад, больно вдавив круглый затылок ей в ключицу. Алина поставила на пол бокал с ликером, прижала сына поудобнее и поцеловала вкусно пахнущую родную макушку.

   Они долго сидели обнявшись, пока Илья, видимо, задремав, не уронил ей на колени остатки пирожного. Рассмеявшись, стирали крем, вернее, стирать пыталась Алина, а Илья в восторге только размазывал крем по её ноге. А потом вдруг подставил ей ладошки, чтобы она вытерла и их, и, смешно выпячивая подбородок, позволил оттереть перемазанную мордашку. Его хватило только на полмультика про монстров, когда он, уже с закрытыми глазами, попросил отнести его в кровать. Алина переодела его в пижаму с «тачками», вспоминая, как вроде бы совсем недавно он был беспомощным малышом, который не умел говорить «Не буду!» и «Не хочу!», и она просто укачивала его на руках, чтобы он заснул.

   Илюшка перевернулся на живот, подложив под щёку пухлую ручку, Алина включила ночник и присела на край кроватки полюбоваться на спокойно спящего ангелочка.

   – Что, устал сам от себя, горе моё?.. – пробормотала Алина совсем тихо, но Илья вдруг перевернулся на спину и открыл широко свои огромные тёмные глазищи:

   – Мам, а где папа? Почему он не приезжает? – Пока Алина сквозь мгновенно выступившие слёзы пыталась подобрать слова для ответа, Илюша опять закрыл глаза и даже повернулся на бок, но всё же пробормотал:

   – Алёнку папа нёс на плечах... как лошадка... Папа приедет... и покатает меня...


                ***
   Илюшка спал плохо. Приходил к маме ночью несколько раз, жаловался, что урчит живот, на боль в ногах, ему было страшно, жарко, тесно. Алина успокаивала, водила в туалет, давала лекарство, относила сына на руках назад, в кроватку, но потом сдалась и обустроила ему место рядом с собой. Угомонился он почти под утро, они проспали полсубботы. Потом выяснилось, что у Ильи немного повысилась температура, вечером спать не хотелось, допоздна смотрели мультфильмы. В воскресенье Илья разбудил ее рано, Алина еще бы поспала, но сын потребовал отвезти его в парк аттракционов. Они торговались полдня, в конце концов Алина сдалась, Илья выглядел практически здоровым, и она решила, что небольшое развлечение не повредит.
   
   Они отправились в старый парк, в котором Алина гуляла с подружками, когда училась в школе, кажется, там даже сохранились некоторые аттракционы с тех пор. Проехали пару остановок на автобусе, Илья был в восторге, потому что автобус оказался электрическим, он разгонялся плавно, с протяжным гулом, Илюша вторил ему и пытался устоять на ногах, не держась за поручень, а еще он успел списать несколько поездок с карты, пока Алина припарковывала неосмотрительно захваченный с собой самокат.

   День был теплым, солнечным, газоны усыпаны яркой листвой, но по обеим сторонам дорожки стояли еще нарядные молодые дубки. При каждом дуновении ветерка, плавно раскачиваясь и приятно шурша, на землю осыпалось немного листвы, любоваться этим можно было бесконечно. В конце желто-красного туннеля мелькали огни каруселей, там, впереди, раздавались крики детей и гремела музыка, а здесь было тихо и уютно, Алине казалось, что они попали в сказочный мир. Она твердо решила, что сегодня не будет привычной торговли по поводу покупок сладостей, что она разрешит сыну покататься на всех аттракционах, на которых он захочет. Сегодня они оторвутся!

   Илья был счастлив! Пока они шли по аллее к зоне каруселей, он гонял вокруг Алины на самокате и, делая крутой вираж, подъезжал к ней и на каждом витке уточнял, действительно ли ему будет разрешено покататься везде, где он захочет. Вот прямо везде-везде? И на пиратском корабле? И на больших качелях? А батут можно? Алина улыбалась, не могла налюбоваться на сына, и казалось, что жизнь прекрасна.
   
   Даже свалившись с самоката, потому что смотрел назад, на маму, в очередной раз переспрашивая: «А на автодром тоже можно? А сколько раз на батуте?» – Илья не стал плакать, позволил оттереть салфеткой перемазанные ладошки и бодро поехал дальше.

   Но вскоре всё разладилось. Пока они стояли в кассе и решали, куда брать билеты, Илья ещё держался. Но когда, забрав охапку разноцветных квиточков, они направились к аттракционам, он уже не мог терпеть, эмоции переполняли его. Илья спешил, выхватывал билеты, кричал, требовал, чтобы она шла быстрее. Он толкался, не хотел стоять в очереди на вход, то пытался пролезть под барьером и попасть без очереди, то срывался и летел к другой карусели, где, как ему казалось, было меньше народу.

   Илья закатил жуткую истерику на автодроме, потому что хотел ехать в машинке один, а ему не разрешали без сопровождения взрослых. Он зашёлся визгом на цепочной карусели, потому что испугался и требовал остановить. То просил мороженое, но сразу выбрасывал его прямо посреди дорожки; требовал воздушный шарик, сладкую вату, палки-стучалки, радиоуправляемую машинку. Потом облил мылом для пузырей маленькую девочку. Алина, отягощённая самокатом, бегала за сыном, то снимая его с ограждения, то извиняясь, забирала от охранника, вовремя поймавшего Илью, намеревающегося с разбега вскочить в уже движущийся паровозик.
Запихнув Илью на батут, Алина надеялась перевести дух, когда услышала сзади радостный вопль.

   – Алька, ты что ли?!

   Алине катастрофически не хотелось оборачиваться, нет, только не сейчас, не когда Илья затеял возню с каким-то мальчиком, там, на батуте, за выцветшей на солнце пальмой.
   
   – Алинка! – Голос был настойчив.

   «Это Ленка...» – обреченно отметила Алина и изобразила самую широкую и лживую улыбку, на которую была способна. Пальма раскачивалась, за ней явно шла борьба.

   – Ленусик, рада тебя видеть! – слащаво протянула Алина в тон бывшей однокласснице и постаралась не терять из видимости Илью, который прекратил толкать мальчика, и теперь они оба увлеченно пытались отодрать злосчастную пальму. – Как ты? Сто лет тебя не видела! – выдала банальщину Алина после не слишком теплых объятий.

   Пальма трепетала, вялые плети, изображающие листья, лупили детей по головам. Мальчикам это показалось забавным, они стали прыгать вдвоем, держась за руки.

   – Ой, лучше всех! – не могла не похвастаться Ленусик и затараторила, пытаясь как можно объемнее описать все свои достижения за последние десять лет. У Ленусика действительно все было обалдеть как круто: богатый муж, идеальная дочь и очаровательный сын, загородный дом, Мальдивы и собственный косметолог... Все было «лучше всех», от каждого повторения этой фразы у Алины что-то сжималось в животе. Батут сотрясался от неистовых прыжков Ильи и его нового друга, раскачивался все сильнее и сильнее.

   – А ты как? Говорят, замуж так и не вышла?
Алина не смогла придумать, что ответить, Илья изменился в лице, кажется, что-то произошло. Хорошо бы отделаться от Ленусика!

   – Ой, прости, мне нужно бежать! Приглашена в ресторан, – зачем-то соврала Алина. А на батуте происходило что-то странное: Илья упал на четвереньки. Что с ним?

   Алина спешно прощалась, обещала написать в общем чате, что-то еще под зарождающийся за пальмой вой Ильи. Она еле отодрала от себя Ленусика, обежала вокруг детской площадки, чтобы замести следы, а вой на батуте все нарастал и усиливался, уже кричали и дети, и взрослые.

   Объевшегося всякой всячиной Илью стошнило. Он ревел и вырывался, пока Алина вытаскивала его с батута, пыталась оттереть его лицо и куртку. Аттракцион закрыли, под гул возмущения родителей и рёв детей. Позабыв самокат, Алина, с визжащим и бьющимся в её руках Ильей, быстро ретировалась в тёмный угол парка, где можно было попытаться его успокоить. Она надеялась, что Ленка ничего не видела, но, скорее всего, это было не так.

   Позже они лежали дома пластом на кровати: Илья, всё ещё вздрагивая от недавней истерики, Алина – от душивших её рыданий.


                10


   Утро понедельника не задалось: сначала забыли шишки для поделки, пришлось снова отпирать дверь, искать по многочисленным рюкзакам. Потом оказалось, что лобовое стекло заледенело, а скребок Илья сломал, когда чистил им дорожку, еще весной. Омывайка закончилась или замерзла, непонятно. Потом Илья не мог идти от машины до калитки сада, после ревел в раздевалке. Алина опаздывала. Она уговаривала сына, объясняла, что должна работать, она работает только ради него, но невыспавшегося ребенка аргументы про новые игрушки и поездки на море не утешали.

   Потом Алина не могла сесть в автомобиль – рядом прогуливался с собачкой Аркадий, бывший коллега и воплощение всех нереализованных профессиональных амбиций Алины. Аркадий работал на федеральном телеканале, уже, кажется, руководил службой новостей и даже когда-то снисходительно предложил Алине позицию администратора, «если уж совсем плохо». «Не дождешься! – прошипела Алина, прячась за трансформаторную будку. – У меня все получится и без тебя, совсем скоро! Вот прямо сейчас поеду в офис и поговорю со Снежной королевой! Расставим все точки над и!»

   Надеяться на отсутствие пробок было бы наивно, в Москве случилось стихийное бедствие: неожиданная гололедица, кто бы мог подумать про такое в конце октября! Но Алина была рада этому, она трусила, ее решимость таяла вместе со снежинками, неопрятными кляксами, плюхающимися на лобовое стекло. Алина покорно подкатывалась за неароматной мусоркой, не пытаясь ее обогнать, и все время пыталась вернуть внимание к дороге, потому что мысли, распирающие еще сонный мозг, отвлекали.

   От каждого торможения и резкого рывка вперед шишки, мягко шурша, перекатывались по полочке торпеды.

                ***
   – Ну как? – зашептала ей в ухо Оксана сразу, как только Алина тихо села в кресло рядом.

   – Что «как»? – не поняла Алина.

   – Ты со встречи? Вы с Эдиком? Его тоже нет.

   – Нет.

   – А, проспала, что ли?

   – Нет...

   – Стоит там эта, кадровичка? – не унималась Оксана, с утра она была особенно разговорчива, но сегодня Алина не могла ее поддержать.

   – Нет...

   – Отлично, значит, тебе повезло. Варваре вот тоже все время везло! Мне вот никогда, меня сразу ловят – и пиши объяснительную!

   Вот зачем она вспомнила про Варвару, предшественницу Алины на позиции групп-хеда, оставившую неизгладимые впечатления у всего коллектива агентства? Варвара была юна и неординарна, а также чрезвычайно, вернее чрезмерно, уверена в себе. Она откровенно игнорировала все распоряжения Александры, словно была бессмертной. Варвара являлась в офис в начале двенадцатого, когда уже никто не караулил опоздавших, и все долгое время верили, что она просто вернулась с утренней встречи на территории клиента. Она пила энергетик прямо за рабочим столом и оставляла там пустые банки, несмотря на специальную инструкцию «О сохранении порядка на рабочих местах».

   Варвара могла явиться в офис одетой в рваные на коленях джинсы или в линялой черной фуфайке с оскалившимся монстром на груди, наплевав на запрет: повседневным дресс-кодом был разрешен стиль smart casual, но никаких рваностей, потертостей, капюшонов и крупных или ярких принтов. На встречах с клиентами полагалось соблюдать креативно-деловой стиль. Александра всегда была одета строго, многие сотрудники в угоду начальству также старались придерживаться официального стиля постоянно, как бы это ни было странно в стенах рекламного агентства.

   И самое главное: Варвара откровенно филонила, перекладывая всю работу на ребят из своей группы. Вечером она отбывала из офиса также раньше графика, а в ночи публиковала посты в соцсетях приблизительно такого содержания: «Жизнь в центре Москвы, немецкий внедорожник, работа в стильном офисе глобального креативного агентства, по вечерам ресторан или модный клуб, а в выходные шопинг – для кого-то это мечта, а для меня – рутина...» И фото бокала вина, искрящегося в лучах закатного солнца, на фоне уходящих за горизонт слегка ржавых крыш «сталинок».
Варвара действительно снимала однушку в девятиэтажке на улице Правды и приезжала в офис на потрепанном Polo с подмосковными номерами.

   Она пропала внезапно, даже вещи не успела собрать, просто исчезла со встречи с директором по персоналу, на которую отправилась с пятнадцатиминутным опозданием. Никто не знал, какова ее судьба, любимые всеми посты в соцсетях прекратились. Конечно, об ее отсутствии никто не сожалел, но все-таки было жутко.
Алина полдня покорно разбирала финансовые отчёты, которые начали поступать от региональных подрядчиков, и сводила их в единую таблицу для подсчёта издержек агентства по проекту. Но полноценно сосредоточиться не получалось, Алина ошибалась, теряла цифры, все пыталась сообразить, как ей быть, как бы не повторить судьбу Варвары... Она не пошла обедать с ребятами, не пила кофе, Оксана дулась на ее неразговорчивость, но больше не докучала. Алина очень хотела пить, но кулер расположен прямо напротив кабинета Александры... там приоткрыта дверь, за ней видно легкое движение, иногда слышен спокойный голос и жесткое «Так!», заставляющее Алину болезненно сглатывать и облизывать пересохшие губы. Она не могла больше ждать развязки, это было невыносимо.

   Алина сорвалась на мозговой штурм другой группы, удачно вырвала у креативного директора внезапно свалившийся тендер, ничего, что не совсем их профиль, после подтвердила участие в семинаре для стажеров и еще «до кучи» записалась на тренинг креативного мышления. «Do your best!» – твердила она, и от ощущения, что, действительно, делает все возможное, становилось немного легче. 
Но Александра ее не вызывала. Оставалось меньше месяца до окончания испытательного срока и полная неизвестность. Алина всерьез опасалась повторить судьбу своей предшественницы и даже подумывала, не собрать ли «тревожный чемоданчик», проблема только, что туда нечего положить.


                11

Кирилл

   Решив, что увольнение Людмилы – это самая большая проблема, Кирилл сильно заблуждался: оставались и другие менеджеры, а также все сотрудники филиалов, которые, несомненно, были вовлечены в оборот левых заказов. Разбирая документы, Кирилл пытался вычислить тех сотрудников, которые не участвовали в махинациях. Их оказалось буквально пара человек…

   Внезапное отчаянное стремление сбежать от всего этого сейчас уже виделось не таким абсурдным. Выдержать ещё несколько десятков «увольнительных» бесед? Это свыше его сил... Поругать скопом и оставить всех? Но он не хотел иметь ничего общего с этими людьми, они так сильно его подвели – и в голове не укладывалось, как такое возможно.

   Вспомнилась корпоративная поездка в дом отдыха – все вместе, с семьями, человек тридцать получилось. Они отправились туда в декабре, хотели отметить вместе наступающий Новый год, не важно, что он будет только через три недели. Сняли большой дом и несколько номеров, которые так и простояли невостребованными.
В первый же вечер, сразу после приезда, взяли напрокат тюбинги и отправились кататься на горку. Смеялись до хрипоты, сцеплялись паровозиком, тюбинги сталкивались внизу, Кирилл затаскивал наверх, на горку, целую ораву детей, навалившихся один на другого в ватрушку. А когда стали звать всех в дом на ужин, маленькие бандиты не слушались, кидались снежками, разбегались в разные стороны, как белки, а потом повалили Кирилла в сугроб и засыпали снегом.

   Потом, стуча зубами от холода, пытались согреться в доме, растапливали дымящую печь, от мокрой одежды в большой комнате было влажно, но очень уютно. После ужина разомлевших детей относили на руках и укладывали спать всех в одной спальне, а сами, сначала стараясь не шуметь, а потом позабыв про всё на свете и про спящих детей, веселились допоздна: варили глинтвейн, играли в покер и «Имаджинариум» и даже устроили танцы. Утром, проснувшись, как обычно, рано, Кирилл наблюдал идиллическую картину – спящие по комнатам родители и дети в пижамах, поедающие хлопья с молоком, сидя на полу перед телевизором.
 
   Тогда они были как одна семья, и после поездки «старенькие» сотрудники называли его в шутку «дядя Кирилл», так же, как и их дети, которыми он был совершенно очарован. Что теперь случилось с теми, кого он считал своими друзьями? Кирилл всё время думал об этом, но, сколько ни силился, понять не мог: как они могли так поступить? Как они могли так поступить с ним?

   Из-за необходимости принять факт предательства, свою полную деловую несостоятельность и, что лукавить, абсолютно детскую наивность и оттого, что весь мир, всё перевернулось, Кирилл чувствовал необыкновенную пустоту внутри, но должен был что-то решать, как-то действовать, чтобы ни в коем случае ход мыслей не повернулся в непозволительном направлении… но уже думал о ней.
Кирилл поднял голову от бумаг, черная дыра погасшего монитора отражала где-то там, на самом дне, его унылую фигуру. Он смотрел на свое нечеткое отражение, а видел деревья, тучи, усыпанный листьями двор, роскошный особняк, из которого она вышла. Она стала еще прекраснее, еще ярче, еще увереннее.

   А ты? Посмотри, глупец! Посмотри на себя! Какой ты, а какая она! Ты жалкий, убогий неудачник! Ты не контролируешь свою жизнь, не справляешься с собственным бизнесом, со своими подчиненными. Не способен совладать со своими эмоциями, не можешь отказаться от устаревших воспоминаний. А ей до тебя дела нет, она не обрадовалась, не заговорила, она отвернулась от тебя, как будто там не было никого. А там и не было...

   Кирилл не мог больше выносить этого: своего лица, своей никчемной жизни, он поспешил щелкнуть клавишей, разбудить монитор – хоть тот послушен.

   – Кирилл, ну ты можешь разобраться? Они опять взяли срочный заказ, но мы не успеем, как же так, ну должна же быть личная жизнь какая-то! – Таня, верстальщица, бесцеремонно ворвалась в его кабинет.

   – Я занят! – почти рявкнул Кирилл, сначала просто испугавшись, что Таня увидит эмоции на его лице, но потом его охватила злость, он еле сдержал дрожь, но произнес твердо:

   – Я занят, а у вас есть менеджер, он должен решить все вопросы.
Еще немного, и Кирилл добавил бы, что если ее что-то не устраивает, то он в принципе не держит тут никого насильно, особенно ее, Таню, которая только вернулась с незапланированного отгула. Таня не нашлась, что ответить, и тихо закрыла дверь.

   А Кирилл был зол, гнев его разрывал, просто на части, на кусочки, невозможно было терпеть... Ему сейчас тут всё противно, абсолютно всё стало неродным, в каждом углу затаился агрессивный монстр; там, в зале, собрались главные его враги: эта машина, выжимающая из него все соки, эти токсичные бутыли, банки, мешки, коробки; лязгающий звук резака-гильотины, это его плаха; едкий запах, вечная пыль, немытые окна; эти люди, не ставящие его ни во что, обманывающие, смеющиеся за его спиной, считающие его наивным рохлей. Эта типография – его ярмо, уже непосильная ноша. Он не может больше тянуть это, он устал. Тем более что теперь в этом вроде как нет смысла. Он закроет фирму, уволит всех, выбросит хлам, уничтожит всё, камня на камне не оставит, и, возможно, станет легче, нет, точно станет, он верит в это!

   Кирилл почти воспрянул духом и даже поверил, что, избавившись от бизнеса, излечится и от своей застарелой болезни.

                ***
   Управляющие трех филиалов были вызваны на пятницу. За оставшееся время Кирилл с помощью пребывающего в глубоком шоке бухгалтера успел подсчитать свои финансовые возможности и подготовить приказ о сокращении численности персонала. Кирилл увольнял всех, кроме нескольких человек из филиалов и работников производства, которые не были задействованы в махинациях просто потому, что не имели допуск к наличности.

   Дальше был не он, не Кирилл Ильин, честный и справедливый, слишком мягкий руководитель и не сильно удачливый бизнесмен. К счастью, он не видел себя со стороны, но, судя по реакции сотрудников, его вид шокировал. Кирилл разобрался с менеджерами за пару часов, предложив компенсацию, увольнение «по собственному» с возможностью не отрабатывать положенные две недели и быть свободными немедленно. Вручая соглашения с условиями, Кирилл предполагал, что могут быть жалобы и возражения, но к чести его недавних коллег наглости жаловаться в трудовую инспекцию не хватило ни у кого. Хотя какая тут честь – просто на каждом также висели полученные под роспись бланки строгой отчётности, недостачу которых, а равно и денег, уплаченных клиентами за заказы, Кирилл мог бы предъявить каждому официально.

   В субботу были голубцы, они душили его, стояли колом, Кирилл весь пропах капустой, он истекал красным соусом, как кровью, и давился острым перцем. Мама была разговорчива, подкладывала сметану, не скрывала своей радости. Кирилл чувствовал себя бессовестным обманщиком, он лицемерил: улыбался, интересовался ее здоровьем, но мысли его все время ускользали внутрь, туда, где зияла рана и торчали обломки его достоинства. Он держался только за счет коротких передышек: пока ездил оплачивать газ, колол дрова для камина, чистил водостоки от листьев и даже выгуливал маминого кота. Кирилл еле дождался воскресенья, сославшись на пробки, уехал еще до обеда, полкастрюли жаждущих добить его голубцов затаились на заднем сиденье.


                12.

   Алина

   Метод Скарлетт О’Хара «подумаю об этом завтра», пролонгируемый ежедневно, был безотказным. Алине вполне успешно удавалось тянуть время и почти не думать о неминуемом дне икс. Она с необыкновенным рвением погрузилась в повседневные задачи: доделывала отчёт по проекту, участвовала в брифингах по новым, еле осилила обязательства по стажерам и забросила тренинг после первой же домашки. Алина была максимально позитивна и радовалась своему актерскому дару, но все же подозревала, что переигрывает. И выражалось это в повышенной её шумности, в резкой, необдуманной реакции на каждую мелочь и в несусветной чуши, которую она всё время несла, сама не в силах прекратить этот поток, что сильно мешало рабочему процессу.

   Натянутого оптимизма хватило на несколько недель, силы были на исходе, куча взваленных на себя обязательств уже неподъемна. Разбрызгивая грязные лужи и не обращая внимания на погибающие от несносных условий новые светлые сапожки, Алина с получасовым опозданием неслась в детский сад. Пришлось пообещать Илье множество всяких благ, она сразу забыла, что именно, но иначе невозможно было его забрать из сада. Один тендер очень беспокоил, проект мог бы быть интересным, а что самое важное – длительным! История на год, не меньше, Алина была готова на многое ради года стабильности.

   Перед подъездом Илья упал в лужу, ну даже не упал, он просто сел туда, только это смогло оторвать Алину от мыслей о проекте, о реальном, в таком случае постоянном, контракте, о возможно большей группе, которую ей поручат. Она заволокла сына домой и пришлось переключиться на утомительную рутину обычной матери-одиночки.

   К вечеру субботы, заметно потрёпанная стиркой, уборкой и закручиванием винтов в безмерно сложную конструкцию, которая должна была стать радиоуправляемым роботом для Ильи, Алина еле доползла до кровати, а ведь хотела еще раз вчитаться в бриф, проверить презентацию, добиться от дизайнера правок. Она запланировала полежать полчасика, а очнулась только днем в воскресенье от звонка Верочки. 
Глядя на бьющийся на беззвучке телефон, Алина пыталась придумать повод не отвечать. Но она уже давно игнорировала Верочкины звонки, поэтому пришлось смириться. К счастью, Верочка была занята уборкой и позвонила только для того, чтобы предложить свои старые кастрюли. У нее много, а у Алины почти ничего нет, она вообще не понимает, чем там Алина кормит ребенка. Алина, еще не проснувшись толком, даже не знала, как на такое реагировать. Но она очень твердо отказалась, сообщив, что только недавно накупила кучу кастрюль и всякое старье ей не нужно.

   – Илья, как насчет шопинга? – постаралась перекричать грохочущий телевизор Алина. – Нам нужны кастрюли!

   Илюха сразу завопил: «В Мегу!» – и, несмотря на то что уже близился вечер, они погрузились в машину и поехали в Химки. 

   С трудом припарковавшись на забитой парковке, они, не сговариваясь, направились в любимый магазин, где мама могла вдоволь насмотреться на всякие «красивости», а сын – поваляться на всех кроватях, залезть в каждый шкаф и выбрать себе новых карманных питомцев. А на самом деле Алина успела переговорить с дизайнером, пять раз позвонить Юре, написать комментарии к презентации – ей хотелось как можно лучше подготовиться к тендеру, ей нужен был этот проект! А Илья успел разбить пару тарелок, застрять в куче мягких игрушек, облиться соком и свалиться с лестницы. Но на подходе к кассе тележка оказалась волшебным образом заполненной всякими нужностями и ненужностями: пластиковым столиком и парой низких табуреток для Илюхи, мягким пледом и пушистым ковриком, бесчисленными стаканами, тарелками и салфеточками, рамочками, кашпо для несуществующих комнатных цветов, очередным комплектом белья для Ильи (с муравьями), а также деревянным набором инструментов, корзинкой фруктов из войлока, новой секцией для игрушечной железной дороги (вместо сломанной), игрушкой-козлом на палочке, мягкой крысой и тряпичной куклой (для Алёнки).

   С трудом толкая перед собой нагруженную тележку, Алина пыталась проверить презентацию, увеличивая ее на маленьком экране смартфона. Илюха, кажется, спал под корзиной тележки, завернувшись в её куртку. Алина успела написать еще несколько комментариев, пока стояла в очереди в кассу.

   – Илюша, одевайся! – Она протянула сыну шапку, но противный ребёнок не взял её. Прервав свои размышления, как поступить: попытаться дотащить покупки до машины или оставить Илюху караулить пакеты и подъехать на машине к зоне погрузки (к счастью, припарковалась совсем рядом с выходом) – Алина наговаривала ответ Юре по поводу правок в презентации, держа телефон одной рукой, а второй все еще протягивая Илье жёлтую шапку с помпоном, и ждала, когда сын соизволит забрать её.

   – Отдай мне мою куртку, пожалуйста. – Алина вспомнила, что не одета, только когда её обдало холодным ветром из раскрывшихся дверей. Алина спрятала телефон в карман: Юра невозможно долго пишет ответ!

   – Илья! Отдай куртку! Илюша, ты слышишь? – Она нагнулась вниз и потянула за рукав своей красной куртки. Там был шарф, даже два шарфа, её шапка и перчатки. Всё это завернуто в узел. Ильи там не было.

   – Илья! – позвала Алина, озираясь. Холодный ужас мгновенно парализовал, Алина старалась вспомнить, когда видела сына в последний раз, пыталась сообразить, где его искать. Она помнила, где была, когда скачивала нужный файл, как обсуждали присланный дизайнером keyvisual, как спорила с Юрой по поводу вариантов слогана. Но она не помнила, где и когда в последний раз видела собственного сына. Кажется, это было еще в отделе с постельным бельем. Алина бросила тележку и заметалась вокруг.

   Как-то сразу брызнули слёзы и пропал голос. Алина хрипела и задыхалась, пыталась позвать, крикнуть, закашлялась и согнулась пополам. Какие-то люди что-то говорили ей, что-то спрашивали, она мычала, пыталась раздвинуть их руками, чтобы не мешали искать ребёнка. Она бегала внутри магазина, заглядывала под упаковочные столы, за ящики с товаром, дёргала запертые двери служебных помещений и даже ворвалась в мужской туалет; выбегала на улицу и звала там, возвращалась, отталкивала охранника, пытающегося её успокоить, и на помощь ей уже бежали сотрудники в жёлтых рубашках. 

                ***
   Илья устал. Вдоволь наигравшись везде, выторговав у мамы все понравившиеся игрушки, наевшись картошки фри и фрикаделек в соусе, он пытался устроиться подремать на нижнем ярусе тележки, но свалился с нее на повороте. Полежав немного на полу, сообразив, что мама говорит по телефону и поднимать его не планирует, Илюша встал и покорно побрел следом за тележкой. Пока мама перебирала коврики, искала лампочки, что-то смотрела в телефоне, ругалась непонятными словами, он терпеливо стоял за ней, а когда подошли на оплату, просто прошел чуть дальше – за линию касс, он очень хотел поскорее очутиться в машине и заснуть. Илюша даже застегнул куртку и накинул капюшон, чтобы не задерживать потом маму, поднял глаза от непослушной молнии и с ужасом заметил, что мама уже далеко впереди – выходит на улицу, и поспешил следом за ее красной курткой.

   На улице мальчика толкали суетливые покупатели с огромными пакетами в руках, он уворачивался от тележек и не сводил глаз с мелькающей в толпе куртки, капюшон падал ему на глаза, а выбивающиеся волосы намокли от снега. Илья так спешил, что с разбегу налетел на что-то жесткое – оказалось, столбик ограждения, больно ударился о него плечом, упал и расплакался. Его поднимали прохожие, пытались отряхнуть, а он все звал маму и показывал на нее рукой, мамина красная куртка уже скрылась за дверями подъехавшего к остановке автобуса, Илья взвыл еще громче, десятки рук застучали по корпусу, машина, уже начавшая движение, остановилась. Илью подхватили под мышки и передали в автобус. Он пробрался к маме и остановился рядом с ней.

   – Мам, мама! Ма-мо-чка! – Илья дергал маму за куртку, но мама не реагировала. Он дергал ее одной рукой, а второй пытался найти в кармане конфету, ему так хотелось съесть этот леденец, а он никак не мог нащупать его среди голубых камешков, прихваченных из вазочки в магазине, крошек и песка, пробок, нескольких болтиков и вертолета из киндера. Автобус трясло, он проезжал целую полосу препятствий из лежачих полицейских, поворачивал на многочисленных кругах, пытаясь пробраться через пробку на выезде с территории торгового центра. Илья с трудом держался на ногах и никак не мог нащупать вожделенный леденец.

   – Алина! – разозлился Илья, и дернул маму за рукав сильнее. Он знал, что мама не любит, когда он называет ее просто по имени, но тут же нащупал конфету, вытащил ее и стал разворачивать, стараясь, как велела мама, не дотрагиваться до нее грязными руками и не облизывать обертку снаружи.

   – Эй, ты чего творишь! – услышал Илья и не подумал, что грубый незнакомый голос обращается к нему. Запихивая конфету в рот, аккуратно держа фантик с двух сторон, он пытался языком отковырнуть от бумажки прилипший леденец, поднял голову, понял, что в красной куртке перед ним стоит какой-то парень, уронил конфету и завизжал.

   Тут же поднялась паника, пассажиры все разом закричали, Илья испугался еще больше и кричал громче всех, плюхнувшись на пол прямо в ногах у недоумевающего парня в красной куртке. Автобус тормознул, толпу качнуло, парень успел подхватить Илюху на руки, чтобы на него никто не наступил. От неожиданности Илья перестал реветь и замолчал. Пассажиры, вновь обретя равновесие, тоже замолчали.

   – Все в порядке, едем? – спросил водитель по громкой связи. Все закричали: «Едем!», а парень, поставив Илью, спросил: «Не ударился?» Илья молчал, его отвлекла девочка – такая красивая девочка в белом пальто и розовой шапке, она болтала ногами на сиденье напротив и ела сосиску в булке. Сосиска была вкусной, Илья вспомнил, что мама забыла купить ему хот-дог, хоть и обещала.

   От кетчупа у девочки были красные усики, она испачкала свое белое пальто. Девочка облизывалась, отдувалась, причмокивала и поворачивала булку, чтобы удобнее было кусать. У девочки не было двух передних зубов, она пыталась откусить от булки сбоку и подставляла салфетку под капающий кетчуп. Илье очень хотелось хот-дог, он сейчас же представил его вкус и даже сглотнул.

   Придвинувшись к девочке поближе, Илюша невольно потянулся носом вслед за ароматом сосиски. Противная девчонка оттолкнула его ногой, испачкала и без того уже грязную куртку. От обиды Илья стукнул кулаком по ее сиденью. Мама девочки рукой отодвинула ее сапожок подальше от Ильи и сказала:

   – Катя, надо извиниться!

   Вредная Катя показала Илье язык.

   – Извините, – сказала мама Кати стоящей рядом девушке. Та не поняла – она слушала музыку через наушники, покачивая в такт мелодии головой. Вынула наушник и переспросила:

   – Что?

   – Ваш мальчик не хочет сесть? Мы можем подвинуться!

   – Мальчик? – переспросила девушка.

   – Ваш мальчик? – переспросила мама Кати, но девушка уже отвернулась.
   
   – Это ваш мальчик? – спрашивала мама Кати у пожилого мужчины, сидящего напротив, у парочки, стоящей рядом, у парня в красной куртке. Автобус качнуло еще раз, он наконец преодолел последний круг и выехал на шоссе.

   – Погодите! – вдруг завопил парень в красной куртке. – Стой! – кричал он водителю, и этот крик сразу подхватило несколько голосов: «Стой! Стой! В чем дело?»

   Автобус тряхнуло, Илья удивленно наморщил лоб и стал озираться, оторвавшись от созерцания Катиной сосиски. Он переводил взгляд от одного взрослого к другому, его забавляла их игра: пассажиры автобуса спрашивали друг друга: «Это ваш мальчик?», а Илюша все ждал, когда очередь отвечать дойдет и до него.

   – Это ваш мальчик? – спрашивал теперь парень в красной куртке маму Кати.

   – Нет, я думала вот его мама! – сказала та, указывая на девицу. Девица опять вынула наушник:

   – В чем дело?

   – Это ваш мальчик?

   – Вы чё? Нет конечно!

   Илья и Катя с интересом наблюдали за взрослыми, Катя поворачивала чумазую физиономию к каждому говорившему, Илья также таращил свои темные глазищи с интересом, как будто речь шла не о нём, а он только был свидетелем увлекательной сцены. Водитель, который не мог ничего понять со своего места, выключил двигатель, открыл двери и вышел из автобуса, чтобы пробраться к месту происшествия через заднюю дверь.

   – Малец, где твоя мама? – спросил парень в красной куртке.
Илья не знал, он моргал длиннющими ресницами и не отвечал.

   – Ты откуда здесь взялся?

   – Город Москва, улица Череповецкая, дом 24, корпус 2, квартира 114, – отрапортовал Илюша.

   – Как ты сюда попал? – спросил парень, но Илья не мог объяснить, как получилось, что он оказался в автобусе.

   – Господа, чей мальчик? – Водитель пробрался к ним, но никто свое родство с ребенком не признал. Илья понял, что потерялся и громко завыл. Катя уронила сосиску, подумала и заревела тоже.

   – Кажется, я знаю, где может быть мама! – сообщил водитель, указывая на игрушечную крысу, торчащую из кармана Ильи. – Уважаемые пассажиры! Просьба проявить терпение – нужно вернуть ребёнка родителям!

                ***
   Алина уже ничего не соображала от ужаса, когда вдруг увидела Илью, совсем рядом, за плавно открывающимися стеклянными дверями, на руках у незнакомого мужчины; вырвалась, схватила, прижала к себе и сдавила так сильно, что он возмущенно заворочался, но затих и стал размазывать ручками слёзы на её лице.
Всё произошло так быстро, что показалось сном. Алина забыла про покупки и только обнимала своё сокровище: «Как же ты меня напугал! Где ты был?»

   – Я ждал тебя на улице, – сказал сын – Там был автобус. Но дядя сказал, что нужно искать маму. Мама потерялась. И я нашёл тебя.

   – Простите! – Алина повернула удивленное лицо в сторону голоса, который уже несколько раз её окликал, она не понимала, где находится и что происходит, она вдыхала сладкий аромат детского шампуня от влажных вихров своего сына и сжимала его все крепче. Алина одной рукой напялила Илюше шапку и, не опуская его на землю, направилась к выходу.

   – Простите! Ваши покупки! – Молодой мужчина в униформе магазина догнал их у выхода, он нёс пакеты с покупками, в один миг ставшими ненужными. Алина удивилась: «Зачем он? Какое это теперь имеет значение?» Но мужчина проводил их до машины и загрузил пакеты в багажник, пока она пристёгивала Илью.

   – Вам лучше отдохнуть немного, успокоиться. Не стоит ехать прямо сейчас… – Кажется, он был свидетелем её истерики, Алине внезапно стало стыдно.

   – Ничего, спасибо, – выдавила она, и её начинающий остывать румянец вспыхнул вновь. Надо быстрее уехать отсюда, ей казалось просто невозможным находиться здесь ещё хоть минуту.

   В машине, как обычно, Илюху укачало и он заснул, Алина сосредоточилась на дороге, успокоилась и перестала всхлипывать. Телефон разрывался от сообщений. Алина отнесла сына домой на руках, положила на свою кровать и сама уснула, не раздеваясь и прижимая тёплый комочек, завернутый в одеяло, к себе.
Покупки остались забытыми в машине, телефон бился на беззвучке в сумочке, но позже, укладываясь спать уже в кроватку (ведь завтра в детский сад!), Илюша вспомнил про подарок Алёнке. И пришлось маме снова одеваться и тащить из машины всё, даже в два захода. Илюха вскочил и запрыгал по кровати, радуясь, что сейчас они будут собирать его новый столик (желтый!) и табуретки (синюю и красную!), но согласился подождать до завтра, забрав с собой в постель и куклу, и деревянные рельсы, и голову козла на палке. Но и тогда Алина не вспомнила, что не купила кастрюли, а еще даже не открыла ни одно из 38 сообщений, полученных от поднятых на уши коллег.


                13

Кирилл

   Кирилл готовил план закрытия фирмы, но, как выяснилось, ликвидировать такую махину, до которой она разрослась за последние пять лет, было непросто. И очень дорого. Он вел многочисленные переговоры с юристами, надеялся найти покупателей, параллельно старался сократить расходы, вернуть лизинговую машину, привести в порядок бухгалтерию, но все время отвлекался на текучку, заменяя уволенных менеджеров. Однако было и хорошее – время пролетало стремительно, разметав все ненужные мысли и потопив в суете травмирующие эмоции.
 
   К концу очередной изнурительной рабочей недели Кирилл был вымотан, аж язык не ворочался. Так много в своей жизни он никогда не говорил. И такого он никогда и никому не говорил. Сейчас он уже не колебался в решении ликвидировать фирму, но все это было невыносимо сложно, долго, суетно.

   Кирилл задыхался, захлебывался отчаянием, он выбежал на улицу – не мог больше ни секунды находиться в своем неуютном недокабинете. Снаружи его закружила разбушевавшаяся метель, заставила застегнуть распахнутую куртку и поднять воротник, Кирилл вечно забывал надеть шарф и терял перчатки, но сейчас он даже был рад пробирающему до костей ветру: так и надо, пусть он замерзнет, но, может, холод хоть немного остудит бушующий в нем гнев. В голове стучало, он дрожал всем телом и чувствовал: это уже предел. «Ещё немного – и рвану», – мрачно отметил он. Не осознавая цели, просто потому что знал: если остановиться, это будет конец, он шагал по переулку и неприступные небоскребы надменной громадой высились вдалеке.
Кирилл замер на маленьком перекрестке среди умиротворяюще-спокойных старомодных особнячков, впереди суетился современный город, подсветка многоярусной автострады переливалась разноцветными огнями, мелькали автомобили, надрывалась сирена скорой, нет, ему там не место. Рядом распахнулась дверь, тяжелая старомодная деревянная дверь с витражным стеклом, и Кирилл, не раздумывая, шагнул внутрь, влекомый вырвавшимся волной теплом, ароматом праздника и бодрой музыкой.

   Вообще-то Кирилл редко бывал в барах и клубах – его коллектив был в большинстве женский, и, если хотелось порадовать сотрудников, он вёл всех в боулинг, на каток или в кафе; с бывшими соседями или однокурсниками, уже семейными, он пересекался всё реже. А тут Кирилл оказался в настоящем баре, оформленном под ирландский паб: мягкий свет, шумная толпа и бодрая скрипка – это был какой-то другой мир, где существовали иные законы пространства и времени.
Кирилл остановился, шокированный контрастом своих ощущений и окружающей обстановки. Сначала было недоумение – как это? Как они тут все такие… расслабленные? Чего это они веселятся? Но постепенно пульсация в его голове стала ослабевать, теряться в ритме музыки, в какофонии голосов посетителей, в шипении наливаемого пива и в звонком перестуке посуды за стойкой – во всем, что наполняло бар в беззаботный пятничный вечер. Кирилл так бы и стоял, ошарашенный, на входе, если бы не официантка в стилизованной под ирландский костюм униформе, подтолкнувшая его легонько в сторону бара.

   Примостившись в конце стойки в уютной нише, закрытый от всех с трех сторон, Кирилл заказал виски, стереотипно решив, что тут надо пить именно виски, и немного закуски, но так и завис со стаканом в руке. Кирилл созерцал переливающуюся по стенкам стакана жидкость цвета предзакатного солнца, давно забытого в сером городе, и никак не мог согреться.

   Он обратил внимание на большую компанию, занявшую сразу несколько столиков в зале, показалось, он не был уверен, но, скорее всего, пару человек он знает, это кто-то из заказчиков. Кирилл постарался спрятаться чуть глубже за заваленную верхней одеждой шаткую вешалку, грозившуюся обрушиться от чересчур тяжелой ноши, но смех, отдельные возгласы, шумные приветствия все подходящих к столикам новых гостей постоянно обращали на себя внимание. Это коллеги, они наверняка работают где-то рядом и, закончив дела, уставшие и сначала еще бледные, присоединяются к уже разгоряченным сослуживцам.

   Опытным глазом Кирилл отметил: какие-то «креаклы», все были одеты вполне приемлемо для работы в офисе, но, скажем так… на грани допустимого и с неким креативным шармом. Кирилл сначала не мог понять, как им удается быть такими уверенными и одновременно расслабленными, так весело болтать и заразительно смеяться, в то время как он все более ощущал свое родство с одинокой перегруженной трехлапой корягой с крючками для одежды, поскрипывающей под каждой новой курткой.

   Кирилл понимал: это счастливые люди, их рабочий день закончился, они покинули офис и теперь наслаждаются свободой, а он не свободен, он никогда не был и не будет свободен, на нем обязательства, ответственность, слишком тяжелая, выматывающая, и его боль, разъедающая душу; он безостановочно думает обо всем этом, постоянно переваривает, переосмысливает, мучает себя. Ему тоже хотелось подобной беззаботности, просто стряхнуть все, просто перестать думать обо всем, чтобы не болело, чтобы и он был легким.
   
   Он даже завидовал: компания была теплой, опоздавших обнимали, усаживали, угощали. Компания разрасталась, шумела громче, смех становился все заразительнее.

   – Ну я вообще не могу ее понять, восьмой час, пятница, сидит, как сыч, в кабинете, строчит, как робот! – возмущалась, плюхнувшись на подушки, разложенные на широком подоконнике, еще румяная с мороза девушка.

   – Как сыч или все же как робот? – пошутил кто-то.

   – Робот! Вот точно, она вообще живой человек?

   – Кто? – отвлеклись остальные.

   – Снежная королева! Она живой человек?

   – Да нет, она не человек вообще!

   – Она айсберг!

   – Вот и я думаю, не человек…

   Кириллу стало жаль эту Снежную королеву, он понимал: подчиненные осуждают руководителя и чувствовал солидарность, а эти люди – как зло они шутили над ней, Кирилла коробило такое отношение к женщине. Он отвернулся, компания его раздражала. Он понимал: также обсуждали подчиненные и его. Также возмущалась, наверное, Люда, вылетев из его кабинета. Ее тоже, наверное, утешали, обступив кружком: менеджер Андрей, Галина Семеновна, и Игорь, и Вика с Таней. Те, кого он наивно считал практически друзьями. Что ж, больше у него нет друзей, и не будет, он тоже для них не человек, Кирилл сейчас осознал это. Он залпом осушил стакан и с щемящей обреченностью принял свое одиночество.

   Бармен нарочито громко стукнул тяжелой бутылкой, за ее прямыми гранями спрятался солнечный зайчик, он соскользнул на стойку теплыми бликами. Кирилл ответил на улыбку, но от новой порции отказался, алкоголь тут точно не поможет, он должен справиться сам, скоро он избавится от груза, тогда, возможно, станет легче. Кирилл заставил себя отвлечься и стал наблюдать за официантками. Они более понятны, деловиты, сосредоточены, не рассуждают, есть ли смысл в их действиях, просто выполняют свою работу, не отвлекаются на лишнее, действуют идеально эффективно.

   Струнный квартет, музыка была живая, набирал темп, увлекая в круговерть ирландского танца, Кирилл ощутил, как его кожа теплеет и оживает, и за тонкой оболочкой раздирающие его изнутри силы уступают под натиском звуковых волн снаружи. Он заслужил немного отдыха, типография подождет. Кирилл уже с интересом оглядывался вокруг: и сияющий подсвеченным разноцветным стеклом бутылей бар, и мелькающие пышным лиловым наряды официанток, и душевная музыка с далёкого острова, и даже наконец рассевшаяся за своими столиками компания – всё вокруг было ему симпатично.

   Расслабиться полноценно всё же не получалось – мешал не столько шум, сколько негромкий завораживающий голос, переливающийся совсем рядом, сразу за перегородкой, к которой он прислонился. Почему-то сквозь какофонию прочих звуков, шумов и мелодий Кирилл выделял именно его, этот прожигающий до обнаженной сердечной мышцы тембр, и не мог не прислушиваться, сначала не осознавая, что именно в нём так привлекательно.

   Этот голос наполнял и околдовывал, в нем было что-то неуловимо знакомое, кажется, то самое, что он так давно ждал. Кирилл замер, с трудом перевел дыхание, он не мог поверить, что это опять происходит с ним, ведь только секунду назад он был почти спокоен, ему удалось наконец расслабиться, он уже начинал наслаждаться простыми радостями: ненавязчивой музыкой, веселыми лицами, яркими красками и теплом. Но сейчас, после небольшой паузы, его пульс вновь пустился в бешеную гонку, он уже может поспорить с нарастающим темпом музыки – скрипач, кажется, шел на рекорд, остальной оркестр затих и все усиливающееся в темпе соло скрипки разрывало душу.

   Стало темно, кажется, приглушили свет, сейчас она закончит разговор и вернется к своей компании, Кирилл увидит ее. У него кружилась голова, может, это и виски виновато, он еще не знал, что скажет, но если бы это была она… это невозможно, но если это она, то он не отпустит ее, не упустит больше, Кирилл помнил: рядом с ней он становится другим, способен на многое, точно на то, чтобы преодолеть свою застенчивость.

   Он пытался разглядеть сквозь рифлёное стекло её силуэт, ярко-зелёную одежду, но его насторожили обрывки фраз, из которых стало понятно, что ведётся обсуждение по телефону поведения некого Ильи, который «и твой сын тоже». От этих ошпаривших подозрением слов стало холодно, Кирилл осознал, что его уверенность уже гаснет, он снова отметил, как же быстро сгорает, какой он все-таки слабак… Потом она почти замолчала, Кирилл мог разобрать только глухое: «Да, да, конечно. Я сейчас буду... нет… да, я могу позволить себе такси». Квартет ударил по струнам, официанты отбивали такт пустыми кружками, темп нарастал, это сумасшествие невозможно было терпеть, что-то крикнул бармен, Кирилл непроизвольно отвлекся на него и мгновенно потерял её из виду, с досадой отмахнулся от бармена и все вглядывался в полумрак зала.

   Скрипки взвыли громче, толпа загудела, ожидая, видимо, чего-то особенного, а Кирилл как во сне услышал ошпарившее его, мгновенно бросившее в жар: «Алька, постой! Куда ты? Али…» – и увидел мелькнувшую ткань одежды, и того самого оттенка волосы, исчезнувшие мгновенно за тяжёлой дверью паба.

   Кирилл был вынужден схватиться за неожиданно холодную перегородку, только что разделявшую их. Это была она! Он её узнал, почувствовал – хоть стекло и искажало изображение по ту сторону. Он слишком сильно чувствовал ее.

   Там, за перегородкой, как языки сюрреалистичного пламени, мелькали какие-то разбитые на вертикальные штрихи силуэты, Кирилл пытался сфокусировать взгляд, но всё расползалось и рассыпалось на фрагменты: обрывки фраз, её лицо, зелёное платье, скрипка…

                14

Алина

– Что было на статусе?

   – Ничего…
   
   – А она была?

   – Ну конечно…

   – А ты спрашивала, дадут нам проекты? – не унимался Эдик.

   – Нет конечно…

   – Не дадут или не спрашивала?

   – Я не спрашивала, не говорила с ней…

   – А что, прямо ничего-ничего не говорила? – вмешалась Оксана.

   – Я?

   – Да, ты.

   – Ну почему ничего, я отчиталась по отчету, рассказала про тендер, про анализ конкурентов, что мы делаем для банка… ну все… – Алина замолчала, она и без вопросов ребят постоянно думала об этом, она ведь была хорошим стратегом и умела планировать риски, это важно при разработке любого проекта. Риски своего положения она ощущала всей поверхностью кожи, от макушки до пят, но катастрофически не хотела разрабатывать запасные варианты. Но правда в том, что Александра для разбора результатов испытательного срока ее не вызывала, на статусах не слушала, вопросов не задавала и даже не высказывала никаких замечаний. Хотя у группы Алины пока не было активных проектов, но все же знают, что Снежная королева всегда найдет к чему придраться! Но та молчала.

   – А что это значит? – занервничал Эдик.

   – Я не знаю… – призналась Алина, но тут же ее осенило: нет, она знает!
«Разве это не доказательство: Снежная королева поставила на мне крест!» – Алина похолодела от ужаса, неминуемого будущего позора – своего увольнения. Она медленно поднялась, не обращая внимания на сдвинутые для обсуждения ситуации кресла коллег, протиснулась между ними и побрела к черной лестнице: пообщаться с липами.

   Причитая у окошка, жалуясь обнаженным, но мужественным деревьям на провал своей карьеры, такой важной, обязательной еще недавно: она и так отстала от всех, ее уже склоняют, имя Алина стало символом вечного неудачника... Алина тут же видела в отражении в стекле своего сына, чуть было не потерянного Илюшку, такого родного, растрепанного, как воробышек, с влажными локонами и вечно чумазой физиономией, на руках у чужого мужчины. Ее тут же замыкало от противоречий, и Алина больше не верила своим же доводам, что работа нужна исключительно ради благополучия Ильи.

   Алина еле оторвалась от окна, от лип, которые, так бессовестно солгав, подвели ее. До самого вечера, пока не оказались с Ильей дома, она все мусолила свои неутешительные соображения и не могла прийти ни к какому выводу. А ведь раньше она была человеком формата «Я все могу!», никогда не унывала долго и умела находить выход из любых сложных ситуаций, но не сейчас, что-то пошло не так, что-то испортилось в ней. Алина это понимала, но у нее просто не было сил вернуть себя, прежнюю. Ей казалось, она сходит с ума от безрезультатных попыток решить, как же быть дальше.

   Все последующие дни Алина прилагала максимум усилий, чтобы успокоиться, в таком состоянии она не могла ни полноценно работать, ни заниматься ребёнком. Она ругала себя, совестила, уговаривала, угрожала самой себе, давила на жалость. Пыталась обернуть ситуацию забавной, словно сражалась с дементором, но никак не могла представить Снежную королеву на роликах. Она думала об этом постоянно, вернее пыталась думать, но мысли разбегались, как маленькие паучки, и Алина вспоминала, как пропал Илья, как она его искала… И тут же начинала всхлипывать. Такой же чувствительный и эмоциональный, Илья реагировал на мамино настроение постоянными истериками, полным непослушанием и беспокойным сном.

   Алина даже подумала о том, что, уволив ее, Снежная королева окажет услугу: Алина сможет больше времени проводить с Ильей. Она посвятит ему все свое время! Интересно, а сколько времени они протянут без денег?

   Алина запуталась, она была в отчаянии. Все стало еще сложнее, чем было! Если бы она знала, если бы она понимала… зачем звонит Олег?

                ***
Звонок Олега был неожиданным, Алина терялась в догадках и не ждала ничего позитивного. Хорошо бы забыть его, как страшный сон. Если бы он не явился в свое время, не приехал неожиданно якобы за старым ноутом, не встретился с Ильей, то можно было бы игнорировать его. Но Илюшка очень обрадовался: у него есть папа! Настоящий! А у папы есть огромный джип, умные часы и игра на телефоне, которую Олег сразу включил, чтобы мальчик отстал от него. И теперь Илюшка постоянно спрашивает про папу.

   И Верочка активно настаивала, почти требовала, чтобы Алина общалась с Олегом, она считала, у того могут проснуться отцовские чувства. Боже, какая наивная! Два неудачных брака, а она еще учит других, как строить личную жизнь!

   Алина вздохнула: она делает это только ради Ильи, только потому, что сыну очень нужен папа. Она ответила.

   – Да, привет.

   – Здорово. Вот что: я заберу ребенка в пятницу!

    – А... – Такого расклада Алина не ожидала, она уже размышляла, как бы возразить.

   – А что не так? Ты же хотела, чтобы я его забрал? Вот и забираю!

   – Да, но…

   Олег перебил ее:

   – Приезжает отец, из Австралии. Мы с матушкой решили, надо их познакомить. В пятницу.

   Ах, вот в чем дело... Олег своего папашу боготворил и боялся. Кажется, тот занимался очень крупными аферами, но это было только предположение, Алина не была с ним знакома. Папаша до сих пор подкидывал сыночку и брошенной жене солидные суммы, и, когда он приезжал на родину, вся родня воодушевленно водила вокруг него хороводы в надежде на щедрые подачки.

   – Папа, папа! Это папа? – завопил Илья. Он подкрался незаметно и, кажется, все слышал, у Алины уже не было возможности отказаться, она согласилась. Что ж, есть и хорошее: тогда она сможет сходить с ребятами в бар!
   
   До пятницы Илья все уши прожужжал поездкой к отцу, Алина с ужасом думала, что с ним будет, если Олег вдруг передумает, но в оговоренное время она передала отмытого и наряженного ребенка вместе с целым рюкзаком вещей, которые собрала по списку от «свекрови», но со смутным недобрым предчувствием. Собирались вернуть мальчика в субботу днем, Алина в принципе не сомневалась в свекрови, та всю жизнь проработала в школе, но все равно с тяжелым сердцем отправилась снимать полученный стресс в ирландский бар.

   На самом деле и повод появился: Алина уже практически признала свое поражение, когда ей принесли на подпись документ – бессрочный трудовой контракт с автоматической пролонгацией по решению сторон. Она никак не могла понять смысл заголовка в документе: ей показалось, что её увольняют, потом, не разглядев приставку «без», она решила, что договор опять временный, а это значит, что ощущение нестабильности её положения продлевается ещё на год?! Потом, вчитавшись, она всё поняла, но не нашла в себе сил радоваться. Казалось, тут какой-то подвох… Почему только на год? Можно было другую формулировку использовать: контракт НАВЕЧНО, с возможностью расторжения по решению только одной (моей!) стороны? Поэтому, переварив информацию, Алина поспешила созвать коллег в бар – отметить конец ее мучениям, даже если сама уже не сильно верила в это.

   Она успела выпить, почти залпом, целый коктейль, заказать второй, приятно и мягко стало все вокруг, Алина уже улыбалась не натянуто, а вполне натурально, реагировала на шутки и подколы, и чувствовала, что ее потихоньку отпускает, когда раздался звонок от Олега. Как получилось, что Кира Францевна осталась с Ильей одна, куда подевалась вся родня, на смотрины к которой она отдала сына, Алина выяснить не успела. Она схватила пальто, стараясь надеть его на ходу, подобрать шарф, открыть дверь и не выронить телефон, перчатки, сумку. Вылетела из паба, все еще пытаясь поймать рукав пальто одной рукой, а другой уже подавая знак караулившему клиентов частнику.

   Машина подъехала ближе, Алина даже не взглянула на водителя и, забравшись внутрь, не сразу вспомнила адрес бывшей свекрови – в голове ещё была каша из навалившейся усталости, апероля и истерики Олега. Алина запаниковала: сообразила, что села в первую попавшуюся машину, потому что официальное такси ждать было долго, а мамаша Олега требовала быстрее забрать от нее «этого монстра».

   – Сейчас соображу адрес! – засуетилась Алина, пытаясь найти его в навигаторе телефона. Водитель молча поставил машину на ручник, запустил счётчик, примотанный скотчем к передней панели, и сложил руки на животе, приготовляясь вздремнуть. Алина замерла на секунду, созерцая допотопное устройство, она опасливо перевела взгляд на водителя, он был пожилым и на вид вроде не страшным.

   – Фестивальная, 16, пожалуйста, – сказала Алина медленно и поспешила пристегнуться. Этот примотанный скотчем черный коробок, деловито щелкающий квадратными цифрами, был похож на таймер взрывного устройства, Алина всерьез его опасалась и не могла оторвать от него взгляда всю дорогу.

   Пятничные пробки ещё не разъехались, таксист был нетороплив. Алина успела не только протрезветь, но и проклясть себя за заведомо провальную идею доверить Илью семье папаши и проиграть в голове все возможные сценарии дальнейшего разговора со свекровью. А всё оказалось намного проще: на пороге ей выдали заранее одетого и уже вспотевшего ребёнка, всунули в руки его рюкзак и захлопнули дверь. Илья был слишком утомлён ожиданием и хотел спать, Алина не стала расспрашивать сына, что он там натворил у бабушки, с трудом взвалила его, мгновенно заснувшего и расслабленного, и оттого очень тяжёлого, себе на плечо и, роняя сумочку и рюкзачок, поволокла вниз, в предусмотрительно оставленное на ожидание такси.

   «Ну, с беззаботным отдыхом у меня не складывается», – про себя сыронизировала Алина, а также дала себе зарок принять этот факт и не переживать излишне, просто еще одно подтверждение: Олег был большой ошибкой.


                15

Кирилл

   – А у нас есть фейерверки?

   Фейерверков не было. Кирилл был по самую макушку загружен хлопотами в типографии, помимо своей воли, но обязательства перед клиентами нужно было выполнять, оплачивать аренду, налоги. Как бы ни хотел он расквитаться с этим еще до праздников, конечно, ничего не вышло. У него не было времени не только чтобы подготовиться к приезду племянников, он не мог даже остановиться и подумать, нащупать ту мысль, которая промелькнула, когда он восхищался эффективностью работников бара, но потерял тут же, услышав ее голос.

   Он успел только переосмыслить ситуацию и был благодарен судьбе за преподнесенный урок, мгновенно излечивший его от запоздалого инфантилизма, понял, что дальше невозможно пассивно плыть по течению и ждать милости от судьбы. Он помнит, что запланировал с понедельника начать новую жизнь. Ему страстно хотелось скинуть балласт, уничтожить все обломки, выбросить накопившийся мусор, и тогда, возможно, стало бы легче, как в чисто вымытой комнате, которую после многочасовой изнуряющей уборки окидываешь взглядом, испытывая заслуженное удовлетворение. Открылся бы новый смысл, он нашел бы решение.

   Но нужный понедельник никак не наступал. Кирилл почти без перерыва на отдых суетился в типографии, продолжал попытки кому-то пристроить фирму, продать, подарить, он уже был готов на все, только бы избавиться от груза. Он чувствовал себя заложником ситуации, не имел надежного плана, просто что-то делал, мешала рутина, он никак не мог расправиться со всем этим.

   Потом всех охватил предновогодний ажиотаж, от которого было некуда деться: обязательно что-то не успевали, переделывали, докупали, довозили. Сувениркой было завалено все, все углы типографии. Как всегда, половину коллектива сразила эпидемия гриппа, потом начались утренники, елки, все время кто-то отпрашивался, отсутствовал, опаздывал. Сославшись на загруженность, Кирилл отменил корпоратив.
А потом огорошил звонок:

   – Ты помнишь?

   Ему очень хотелось сказать, что помнит, но только если бы он знал о чем.

   – Э… про что?

   – Про самолет, они прилетают в четыре, – удивилась мама.

   Кирилл уже хотел было про себя возмутиться, мама взяла привычку чуть ли не за полгода напоминать, конечно же, он помнит, она уже напоминала ему, совсем недавно, возможно, он даже бы намекнул ей на это, хотя, скорее всего, не стал бы, но вовремя остановился. Он же знает, какое сегодня число. Завтра, 30 декабря, они должны отдать тираж квартальных календарей, значит сегодня 29-е. А завтра прилетают Сашка с Пашкой. Это все усложняет, он не успеет отвезти календари, а водитель пытался отпроситься, он никак не мог дождаться праздника, кажется, уже начал потихоньку отмечать.

   – Да, да, все под контролем! – бодро соврал Кирилл, а сам пытался понять, как теперь выкрутиться.

                ***

   – Куда поедем? – спросил Пашка, Кирилл не узнавал племянников, вместо двух смешных малышей он встретил долговязых тихих подростков, сильно изменившихся, сильно повзрослевших и еще не привыкших к этому. И теперь ему казалось, что Пашка – это Сашка, а вон тот, второй, вообще какой-то незнакомый юноша.

   – На дачу. – В зеркало заднего вида Кирилл заметил: мальчишки переглянулись и разочарованно уставились в экраны своих телефонов. Да, он не подготовился. Обычно они сначала отрывались где-нибудь в парке аттракционов или на каком-нибудь шоу, мальчишки любили Запашных, но и фокусники понравились в прошлом году, сейчас можно было бы сразиться в лазертаг или полетать в аэротрубе. Если бы Кирилл подумал об этом заранее.

   Кирилл не знал, о чем разговаривать с племянниками, не понимал их шуточек, мальчишки сидели каждый уткнувшись в свой телефон, но смеялись над чем-то синхронно, что-то показывали друг другу, отвечали на его вымученные вопросы официально-вежливо и, помолчав, вновь погружались в свои телефоны. Кирилл всю дорогу вспоминал то прекрасное время, когда он был с ними на одной волне.

   На даче мальчишки скучали. Покорно разобрав лопаты, отправились расчищать дорожки, потом поинтересовались, можно ли пойти на горку. Пашка постоял в дверях, он надеялся, Кирилл пойдет кататься с ними, но мама зашивалась, кажется, она решила наготовить на месяц вперед, Кириллу пришлось помогать. Уже первого января Кирилл сорвался назад, в типографию, отдавать задержанные заказы, ему ведь пришлось взять на себя доставку корпоративных сувениров от одного из заказчиков в качестве компенсации за задержку. Сортировал, упаковывал, довез продуктов на дачу, быстро сообразили шашлык; потом в Москву, не хватило подарочных пакетов, открыток, напутали с адресами; потом сдал племянников тренеру на Киевском вокзале, потом развозил последние сувениры, пока не закончились праздничные дни. Кирилл был измотан, недавняя легкость, когда ему показалось, что он нащупал решение своей проблемы – испарилась, он сейчас ненавидел все, эта работа, она как болото, затягивает и лишает воли, он больше не хочет этого.

   А потом, проснувшись утром в своей комнате, Кирилл внезапно решил, что не поедет в типографию, сегодня точно нет, он отправил сообщение Андрею, что берет отпуск и просьба не беспокоить и откинулся вновь на подушку. Потом поднялся и отключил звук на телефоне. Все. Он свободен. Навсегда. И уснул снова.


                ***
   Кажется, он проспал несколько дней, почти не осознавал, что с ним происходило. Но дальше его настигла пустота, Кирилл не знал, куда деть неожиданно освободившееся время. Он уже пересмотрел те киноновинки, на которые раньше не было сил, перепробовал пиццу и бургеры из десятка ресторанов, впервые не забыл развесить стирку сразу, как запищала остановившаяся машина, поговорил с мамой, пообщался с племянниками, даже поиграл с ними в какую-то онлайн игру. Убрался. Разобрал антресоль. Выкинул диван. Осознал, что спать не на чем, купил надувной матрас. Дождался нового дивана.

   Бессмысленное время, совершенно неделимое на день и ночь, тянулось медленно, каждый очередной унылый день никак не хотел заканчиваться. Подстригся. Сходил в кино на премьеру. Сводил маму в театр. Она намекнула на его внешний вид. Решил приодеться, осилил только один магазин, взял все, что ему подобрали услужливые консультанты, намного больше, чем планировал, почти обнулил карточку. Вернулся домой, свалив барахло в прихожей, пытался еще чем-то занять себя, хотел что-то приготовить, продуктов не хватало, денег не было, бросил. Наелся консервов. Хотел разобрать пакеты с одеждой, передумал. Щелкал пультом в попытке найти интересный фильм. Не мог заснуть, еле дотянул до утра, уже совершенно измученный: он всю ночь старательно придумывал темы для своих нестройных мыслей, все время ускользающих в непозволительном направлении.

   А потом он побежал. Он впервые вышел на пробежку зимой — в фитнес-клубе было слишком много народу с утра. Сначала задохнулся от морозного воздуха, казалось, он не выдержит холода, но потом вошел в ритм, согрелся, пульс был стабилен, в наушниках монотонный голос, Кирилл слушал книгу, не понимая ни слова. Над рекой висел туман, свежий снег хрустел под ногами и уходящие в тучи небоскребы привычно маячили вдалеке. Кирилл бежал, ни о чем не думая, только считал шаги. На девяти тысячах он сбился и остановился свериться с трекером. Оказалось – прибежал к типографии, за белыми кустами был виден обшарпанный фасад, одинокий дворник расчищал дорожку между стволами тихих замерзших деревьев. Кирилл прошел мимо него, нарушив идеальную целину, вошел во двор и долго стоял, созерцая облупленную по краям табличку «Полиграфическая компания S-Press».

   Он, конечно, тупица. В его жизни есть только эта типография. Пусть это не полноценная жизнь, не семья, тут даже нет друзей. И тем более это не способ завоевать ее внимание. Просто бизнес, средство извлечения прибыли. Но если он лишится своей работы, он пропадет, растворится в разъедающей изнутри пустоте.


                16

Алина

   Все бесполезные новогодние каникулы (они с Ильей болели), Алина присматривалась к сыну. Илюшка был вялый и, к счастью, поэтому менее капризный, Алина не могла найти в нем признаков всех тех отклонений, о которых ей сообщила свекровь. У Алины просто дыхание перехватило, когда та, молча выслушав несколько скованные новогодние поздравления, стала выговаривать: Алина, видите ли, не воспитала Илюшку достойным их изысканного общества! Она говорила так, будто Илье лет двадцать и он опозорился на королевском приеме, перепутав вилки или выпив воды из чаши для омовения рук.

   Ребенку четыре года, он абсолютно нормальный, просто еще маленький, психика несовершенна. Он испугался незнакомых людей, а его стали обвинять в злом умысле и хладнокровном терроризме. Кира Францевна молодец, конечно, учить: своего сыночка она так себе воспитала, не пример. Всю историю с Ильей у бабушки Алина предпочла бы поскорее забыть, она была уверена: проблема в свекрови и в Олеге, это не те люди, которым стоит доверять ребенка, впредь она не подпустит их близко к Илье, ни за что. Но что-то беспокоило, это не было связано с ними, Алина никак не могла нащупать суть, осознавала только одно: ей нужно разобраться.

   Но сейчас не время: каникулы заканчиваются, тендер выиграли, вот только вчера пришло сообщение и, несмотря на то что еще выходные, в голове Алины уже вовсю пузырился тендерный бриф, гель для стирки. «Да всё норм, – наигранно отмахнулась она от несвоевременных подозрений. – Я все делаю правильно, у меня все круто, лучше-лучше-всех! Уверена, они все лукавят, значит, и я могу! Главное, самой в это поверить!» Но получалось как-то ненатурально.

   Темные январские дни были такими же тяжелыми, как перенасыщенные оливье офисные работники, пытающиеся вспомнить пароли от входа в систему, после длительных каникул организм просыпался неохотно. Алина с трудом сосредотачивалась на работе, но шёл первый, самый вялый этап проекта, ещё было полно времени впереди и это весьма расхолаживало. Стояла задача разработать креативную концепцию для нового бренда, но никакие оригинальные мысли в голову не приходили, пара бесполезных командных мозговых штурмов также не принесла никаких суперидей, одна банальщина. Теперь Алина паниковала, что и с этим проектом ничего не получится, и тогда для неё точно обеспечена дорога на выход, никакой странный «бессрочный» контракт не спасет. 
   
   – Алинка, смотри! – послышался за спиной шепот Оксаны, в ее голосе сквозил настоящий ужас, позабыв, что коллега склонна к преувеличениям, Алина по-настоящему испугалась. Оборачиваясь, она ожидала увидеть скорпиона на столе Оксаны, но та зашипела:

   – В календаре у себя смотри! В пятницу!

   Алина сначала ничего не поняла, она смотрела в календарь, на привычные окошки, там, где отмечались встречи: время, переговорка, организатор, тема, приглашенные. На пятницу была забронирована самая большая переговорка, на мансарде: Алине она нравилась, заняв место напротив большого окна можно было любоваться видом на набережную. А тут встреча аж на целых полтора часа, вот удача! Потом Алина поняла, что это Снежная королева их собирает, всю группу, Алина похолодела от страха: а вот и все! Но, разобрав тему: «Презентация идей концепции. В.1», Алина вздохнула с облегчением, потом даже обрадовалась: Александра что-то придумала, у нее есть идеи! И тут же, следом, в списке приглашенных Алина обнаружила представителей клиента, той самой компании по производству бытовой химии. А зачем клиент? Нужно сначала обсудить самим, оформить, подготовиться! А затем, присмотревшись, Алина с ужасом осознала, что выступающей является она, Алина Мишкутенок.

   Что? Снежная королева назначила презентацию первых идей клиенту? На конец недели? Если не считать сегодня, то через три дня! А каких идей? У них нет ни одной!

                ***
   На панику нет времени, нужно срочно что-то придумывать! Что можно сказать про гель для стирки? Это, наверное, самый древне-рекламируемый товар (ну хорошо, самый древний не гель – стиральный порошок), его рекламировали ещё сто лет назад, если не больше. Это классика, история рекламной индустрии, разобранный на молекулы в десятках учебников кейс – ворох кружащих в сознании изображений с изрыгающими густую пену тазиками и бодрыми хозяйками с белозубыми улыбками, в кудрях и с ушастыми повязками на голове, и в обязательных передничках в горох, все они мешали сосредоточиться, Алина попыталась выкинуть из головы эти навязчивые банальности. Задача была заковыристая – клиент, фактически стартап, выводящий новый «экологичный» бренд, хотел протиснуться меж гигантов отрасли и дерзко отгрызть свой кусок пирога рынка бытовой химии. Требовалось что-то оригинальное, возможно агрессивное, совершенно отличное от того, на чём сконцентрировались лидеры отрасли, но в то же время клиент при каждом общении твердил об экологичности бренда и, соответственно, это нужно было учесть в коммуникации с потребителем.

   Вот вам и задача…

   Идея не приходила.

   – Знаете, я слышал, что в некоторых агентствах есть специальные менеджеры, которые запирают креативные команды в переговорках и не выпускают до тех пор, пока они не наштормят что-то стоящее! – заявил Юра и демонстративно запер дверь переговорки изнутри. Ребята уныло расселись вокруг стола, разложили бумагу, маркеры, приготовили флипчарт, наполнили кружки чаем и кофе. И замерли, потому что дальше ничего не произошло.

   – А их кормят? – через пару минут задумчиво произнесла Оксана.

   – Кого?

   – Команду! – в ответственные моменты Оксана всегда хотела есть.

   – Ещё как! – вспомнил Юра и поставил посреди круглого стола вазочку с леденцами, сворованную на ресепшен.

   – Негусто… Я лучше кофе. – Оксана отхлебнула из кружки.

   Идея не приходила.

   Отпили по паре глотков, аккуратно поставили чашки.

   Взяли по леденцу.

   Мыслей не было.

   – Давайте… запустим акцию… кто лучше отстирает что-то?

   – Кофе? Кетчуп?

   – Детские какашки…

   Все замолчали, все понимали, как это банально. Что каждое второе, нет, 99 из 100 рекламных сообщений в категории средств для стирки – как раз про то, как оно что-то сложное отстирывает.

   – Ну а что ещё можно придумать – гель стирает грязное бельё…

   – Будем перестирывать, то есть перемывать грязное бельё?

   – Ага, конкурс эссе с лучшей сплетней под девизом: «Давайте выискивать грязь друг у друга!» – люди это любят…

   – Это не экологично, это токсично!

   – Я сейчас заплачу…

   – Промокни глаза платочком, а мы попробуем: отстирается ли твой мейкап нашим гелем?

   – Ха-ха, ржунемогу…

   Повисла очередная пауза, все по очереди приложились к своим кружкам с кофе.
   Подумали ещё.

   – Может, отстирывать им нестандартные вещи?

   – Это какие?

   – Ну не знаю…

   – Вот и я не знаю…

   Помолчали, отхлебнули.

   – Алинк, это бесполезно! Вообще ничего в голову не лезет. У нас есть какие-то общественные прачечные, куда можно сходить и понаблюдать за стирающими людьми – может мысль какая придёт в голову?

   – Я не знаю… ненавижу стирать – у меня всё время что-то случается: то билет в кармане останется, и теперь карман у джинсов розовый, то Илья игрушку линяющую к белым вещам подкинет, и всё становится серым… Пятна от краски не отстирываются, от чая тоже... соус от бургеров очень едкий... Пустая трата времени… застирывать, загружать, развешивать, сортировать…
 
   – Здесь не надо застирывать – здесь кислородный компонент выводит пятна.

   – Отлично, столько времени освобождается! Минуты 2, ну может 3?!

   – Это сарказм?

   – Это отчаяние…

   – Ладно, расходимся – стирать и мониторить прессу, вдруг какая мысль придёт! – все разом встали и сквозь шум отодвинутых стульев Алина резко проснулась:

   – Стоять!

   Все испуганно сели.

   – Что можно сделать за освободившиеся 3 минуты? Вот сколько ты, Оксан, сколько раз в неделю ты стираешь?

   – Один…

   – Да? А я почти через день… но у меня поросёнок… Все равно, за год (Алина быстро что-то подсчитала на калькуляторе в телефоне) – за год мы экономим почти 3 часа только на отсутствии застирывания! А тут – мы забыли, тут же главное – меньший цикл стирки! Значит времени ещё больше!

   – О! И что мы можем сделать с этим временем? – Юра ещё не понимал сути Алининого озарения.

   – Вот! Это «оно»! Что мы можем сделать в свободное время? Представьте – совершенно ниоткуда берётся вдруг время – свободное время, не занятое никакими планами!

   – Время, когда ты полностью свободен? От всего? От всех условностей? – воодушевилась Оксана. Алина отметила, как внезапно, словно по щелчку, просветлели лица ребят и посыпались одна за другой уже вполне рабочие идеи:

   – Предложить аудитории покреативить и снять ролик на тему?

   – Да! У кого будет самая оригинальная идея как провести свободные от стирки часы, тот победит в конкурсе и получит стирального геля на всю оставшуюся жизнь... Что, не катит? Ок, тогда получит путевку на Мальдивы. Или в какое-то экологичное место – на Камчатку!

   – Главное, не на Колыму!

   – Тогда пусть считают, сколько времени они освободили себе «на жизнь», и путёвка будет на сколько скопилось, скажем, за год?

   – Или давайте пригласим всех на ивент и пусть чувствуют себя свободными и веселятся на всю катушку: танцуют, поют!

   – Прыгают на батутах, качаются на качелях или барахтаются в детских бассейнах из шариков. Это же время на самые отрывные развлечения!

   – Или что-то экологичное: бои подушками в грязи, прыжки с шестом через ручей…

   – Ну… как вариант…

   – А развлечения выберем по результатам отзывов покупателей – о чём они мечтали, то и предложим!

   – Точно! Победителю заветное желание, остальным ивент с желаниями попроще! –
поток идей было уже не остановить, Алина только и успевала записывать всё, что накидывают коллеги. Уже складывалась вполне достойная картина, была идея, которую, доработав, предложат клиенту.

   – И пусть приходят со своей стиркой, закидывают в машинки и идут веселиться! – вдруг выдала Оксана, все замолчали, представив длинный ряд стиральных машинок где-нибудь на газоне перед усадьбой в Архангельском или на центральной площади Екатеринбурга, и дружно рассмеялись – до боли, до икоты, выплескивая всё накопившееся напряжение.


                17


   Работа над новым проектом сдвинулась, все сразу пришло в движение: подготовиться к встрече, отправить на согласование, тут нужно додумать, тут придется переделать, подобрать подрядчиков, провести переговоры. За пределами офиса все заваливало снегом, вставало в пробках, таяло и разливалось стремительно, потом схватывалось льдом и скользило. Алина вращалась во всем этом круговороте и, уже почти падая без сил на шестнадцатом обороте фуэте, вдруг замирала от осознания, что опять теряет контроль над ситуацией. Она то злилась, то надеялась, что все наладится, то отчаивалась и чуть не плакала, то застывала надолго, пытаясь родить хоть какую-то продуктивную мысль и почти находила, но та ускользала мгновенно. Илья, надо сказать, успешно пользовался её постоянным «зависанием», выколачивая себе различные блага и льготы в моменты, когда мама была особенно неадекватна.

   Алина вспомнила про пакеты, позабытые в коридоре… А все потому, что Илью нужно было срочно мыть, она поняла это еще в машине по запаху и весь путь до дома следила в зеркало, чтобы Илья ничего не трогал руками. Как назло, закончились влажные салфетки, и теперь важно, чтобы Илья не тер глаза, не ковырял в носу и не дрыгал ногами. Дома она сразу понесла его в ванную, отмывать нужно было сразу вместе с комбинезоном, который Алина мечтала просто выбросить, лишь бы не притрагиваться к сомнительного вида пятну на попе. Когда все процедуры были позади, а времени на приготовление ужина не осталось, Алина вспомнила про ватрушки. И мороженое. Впрочем, про мороженое можно снова забыть. Она выдала Илье ватрушку и сок, он, вполне довольный таким ужином, ушел смотреть мультик, а Алина стояла в прихожей и мечтала только о том, чтобы пакет с перемазанными растаявшим мороженым продуктами исчез сам по себе.

   Ее страдания прервал звонок:

   – Аля?.. – Алина вздрогнула от неожиданности, она даже не посмотрела, кто звонит, и это, давно забытое, из детства, её имя прозвучало как-то неуместно. Она даже огляделась по сторонам. Уже никто её так не называл, может, только Оксана, которой Алина прощала подобную фамильярность.
Голос у Верочки был тихий и спокойный, что было также странно и необычно в свете их непростых отношений.
 
   – Ве... мама? Привет! – откликнулась Алина через небольшую паузу. – Как ты?

   – Всё хорошо… – Алина слышала, что не всё хорошо, но она отчаянно не хотела сейчас ещё и Верочкиных проблем.

   – Знаешь, что я подумала… – Верочка замолчала на несколько секунд, пока Алина пыталась предположить, что же она скажет наконец, после этой бесконечно долгой паузы: 

   – Я хочу поехать на пару дней на дачу, ну, может, останусь на выходные еще. Там, правда, всё завалено снегом, но совсем другая атмосфера. Там спокойно…

   Алина еле сдержалась, чтобы не поторопить: «И?» То, что последовало далее, ошеломило:
 
   – Я возьму Илью! 

   В другое время Алина возмутилась бы тем, что решение Верочка приняла, даже не спросив её мнения, внезапно, без обсуждений решила забрать ребёнка, не обращая внимания на то, что у них могут быть свои планы, что в конце концов Илья ходит в детский сад. Да и что произошло-то? С чего это вдруг она решилась на общение с внуком? Последний раз Верочка оставалась с ним два года назад. Ну еще неделю назад, но это не считается: Алина была дома, просто ей нужно было доверстать презентацию. А Верочка в это время кормила Илью обедом. И играла с ним в конструктор. И читала ему еще. И уложила спать, даже помыла, и все без торговли и скандала.

   Все равно непонятно, откуда такая вдруг привязанность внезапная? Как же ее научная деятельность, личная жизнь, концерты, музеи, йога, собака? И она уверена, что справится с Илюшкой? «Свекровь» вот тоже была уверена. Но все же Алина не могла не признать, что это именно то, что ей, до предела вымотанной, сейчас необходимо – немного отдыха. Своим состоянием перманентного стресса, близкого к истерии, она только вредила ребёнку, прекрасно это осознавала и потому обрадовалась неожиданной Верочкиной щедрости. Но все же что-то было неладно, Алина боролась с искушением не вникать в чужие проблемы, тем более что смутно подозревала, в чем причина Верочкиной печали.

   – Ты одна поедешь?

   – Да... – ответила Верочка, помолчав.

   – А как же...

   – Я не хочу об этом говорить...

   Да, проблема в Германе, в Верочкином ненаглядном очередном «друге», Алина поняла это.

   Вот как... Это все усложняло. Алина, как ни стыдно это признать, хотела бы отдохнуть пару дней, просто ни о чем не заботиться, не готовить, никуда не спешить, отоспаться... Но Верочка не в порядке, Илья просто способ заполнить пустоту? Она хочет отвлечься таким образом? Или что-то доказать Герману? Алина уже приготовилась соврать что-нибудь, что Илья нездоров или что у них мероприятие, она обойдется без этих выходных, она... она уже совершила ошибку один раз, необдуманно отпустив ребенка с ненадежными людьми.

   – Мне показалось, ты выглядишь усталой, а мы с Ильей, кажется, поладили. Думаю, я справлюсь с ним. Если что, вернемся! Так ты отпустишь его со мной? Отдохнешь...

   Алина такого не ожидала, на глаза навернулись слезы, ей мгновенно стало стыдно за все, что она успела подумать про Верочку, пока та пыталась объяснить, что искренне хочет ей помочь.

   – Хорошо, мам! – как можно бодрее ответила Алина, но голос ее все же дрогнул. – Спасибо тебе...

                ***
   Всего за несколько спокойных дней и за прекрасные выходные, проведенные в одиночестве дома, Алина отоспалась, отмыла квартиру, забила морозилку заготовками в новеньких контейнерах и даже, чудо: зашила один из комбинезонов Ильи, который он порвал еще осенью. И позабыла все свои тревоги, словно и не было ничего. Дожидаясь, когда вернут сына с бабушкиной дачи, Алина была уверена, что у нее уже началась новая жизнь и теперь все точно получится, иначе и быть не может.

   У нее был план. Вернее, плана еще не было, но она понимала, что он нужен. Но не понимала какой. Но она точно знала, что сможет его составить, иначе и быть не может. Ей нужно все разобрать, структурировать и распределить по степени значимости, чтобы все успевать и ничего не упускать. Она верила, что это выход, ее спасение – это как переполненный ящик с игрушками: нужно просто разложить все аккуратно и по смыслу, подогнать кубики друг к другу, и тогда все поместится.
«Главное, грамотно расставить приоритеты!» – изрекла Алина, выбирая позитивный желтый ежедневник из целой коллекции подарочной сувенирки. Она приготовила несколько разноцветных ручек, стикеры для закладок, маркеры – выделять важное, карандаш, точилку. Она была полностью готова разрабатывать план действий, но, кажется, план не был к этому готов.
   
   Алина трудилась весь вечер, вписывала сначала все рабочие задачи, по степени значимости, но все время забывала что-то, дописывала, снова вспоминала, зачеркивала, рисовала стрелочки, замазывала корректором. Выдирала страницы. Она внесла все действующие проекты, в разработке и в реализации, отдельно все вопросы, которые нужно решить, отдельно все темы «на подумать», где подучиться, что почитать, какие кейсы конкурентов разобрать. Перевернула ежедневник и с обратной стороны принялась записывать пункт за пунктом план для Ильи, чтобы все гармонично: чтение книг (список), наконец накачать на планшет нормальные мультфильмы, вместо тех, что Илья сам себе находит в онлайн-кинотеатре. Прогулки – каждые выходные, список парков. Спорт – каждую субботу, нужны секции. Творчество – каждую... пусть будет среда вечер. Английский язык – пока начнем сами, в понедельник выделить полчаса. Вроде все было готово, а, нет: здоровое питание, варианты меню, список продуктов для закупки. Еще бы время все это готовить, но Алина удовлетворена результатом, у нее все получится, Верочке наперекор, та каждый свой визит заканчивает очередным раундом нотаций. Последняя версия была про какой-то хаос и необходимость повзрослеть. «Я уже взрослый человек, я одна воспитываю сына, руковожу группой в агентстве, реализую крутые проекты и жизнь прекрасна!» – восхищалась собой Алина, откладывая ежедневник.
Она все продумала, все предусмотрела, она не совершит те же ошибки, у нее прекрасно получится все: и работа, и воспитание ребенка. Алина с удовлетворением отложила ежедневник, она была готова действовать.


                18

Кирилл

   Кирилл был поглощен реорганизацией типографии, он решил закрыть все филиалы и оставить только центральный офис и печатный цех. Он планировал разработать четкие инструкции, наладить жесткий контроль и дисциплину и искоренить брак. Да, он будет сурово наказывать за брак.
 
   Каждое утро начиналось со списка задач на день, которые Кирилл во время утренней пробежки пытался рассортировать по степени срочности и втиснуть в рамки рабочего дня: в первую очередь крупные и постоянные клиенты переводились на оставшегося единственного менеджера и под личный контроль Кирилла, затем решались вопросы с арендодателями, перевозилась нужная и распродавалась лишняя техника и мебель, необходимо было разобрать несколько тонн барахла, накопившегося в филиалах за годы работы. Параллельно шла работа над поступающими заказами, никуда не девалась проблема с нуждающейся в ремонте техникой и с нехваткой кадров. Кирилл не успевал пообедать, давно не звонил маме, он не поздравил племянника с днём рождения, но, падая вечером без сил на неразобранный диван, с удовлетворением отмечал, что протянул ещё один день, не думая ни о чем лишнем, и забывался беспокойным сном, к счастью без сновидений.

   Затем начались будни и длились без перерыва сплошной чередой. Первоначальное облегчение от сброшенного балласта и эйфория от ожидания чего-то нового угасли, Кирилл никак не мог сформулировать своих целей, банальное извлечение прибыли ему было неинтересно, но он не давал себе возможности скатиться в привычную рефлексию, Кирилл поспешил перевернуть страницу и делал вид, не признавая правды даже наедине с собой, что у него всё прекрасно – был полностью сосредоточен на своих рутинных задачах, не отвлекаясь на пустое; предельно рационален, собран, спокоен, сух. Формат бизнеса, к которому он стремился, виделся идеальным, скоро он все наладит, и оно заработает – само, без вот этих, уже невыносимых, титанических усилий, без надрыва, который он не может уже переносить, он больше не хочет этого.

   Но все вокруг, от банальных и случайных обстоятельств до злоумышленных, как он полагал, действий окружающих, особенно подчиненных, было нацелено на то, чтобы помешать ему достичь столь желанной гармонии. Его голова лопалась от количества взваленных на него задач, телефон разрывался от звонков и содрогался от не прекращающихся сигналов о доставке сообщений, почта превратилась в помойку непрочитанных писем вперемежку со спамом, дверь кабинета уже еле держалась на петлях, так часто ее бесцеремонно распахивали:

   – Кирилл, помоги, пожалуйста...

   – Кирилл, разберись, срочно...

   – Кирилл, не мог бы ты подсказать...

   – Кирилл, а в каких пропорциях...

   – Кирилл, как это понимать...

   Он содрогался каждый раз, когда слышал свое имя.

   – Кирилл, ты подойдешь посмотреть на приладку?

   – Нет! – отрезал он, прихватил пальто и вышел на улицу. Кирилл попросил сигарету у дымящего рядом со своей газелью водителя, затянулся, стало легче.
Дым заполнял клокочущее гневом горло, мягко проникал в легкие. Пронзительный ветер уносил сизое облачко в сторону, Кирилл повернулся ему вслед, стеклянные двери нарядного особнячка, так разительно контрастирующего с их убогим строением, выпускали, парами и небольшими кучками, голодных «креаклов», торопящихся успеть на бизнес-ланч в ближайшие ресторанчики.
   
   Кирилл тоже почувствовал голод, зря он отказался от обеда с подчиненными, но посиделки на тесной кухне типографии стали ему в тягость, как бы аппетитно ни пахло из лотков с остатками вчерашнего ужина или специально приготовленным угощением, которые девушки расставляли на покрытом желтой клеенкой столе.
Ветер бросил в лицо взвесь холодной колкой воды, Кирилл поднял воротник и, заложив озябшие руки в карманы и стараясь не засматриваться на плавный ход стеклянных дверей, отправился в сторону ближайшего магазинчика за сигаретами.


                ***
   Он сам не успел понять, как начал курить регулярно, это были его пять минут покоя, столь необходимого сейчас. Он выходил один, проходил в сторону небольшого палисадника, отделявшего здание типографии от переулка, прятался от всех за толстым стволом замерзшей липы. Его задевали прохожие, Кирилл не замечал, что стоит посередине узкой дорожки, а стеклянные двери без устали впускали и выпускали расплывчатые фигуры, и в каждой неясной тени он боялся узнать ее.

   – Вы где были? – спрашивала вернувшихся с перекура коллег Галина Семеновна, взявшая на себя роль главного специалиста по кадрам.

   – Тут, во дворе стояли.

   – А «наш» где?

   – Спрятался за деревом...

   – Так и стоит?

   – Ага, стоит и смотрит куда-то в переулок все время, может, ждет кого?

   – Влюбился, что ли?

   – Может, – ответил кто-то.

   – Ничего он не влюбился! – запротестовала Таня и покраснела, когда все посмотрели на нее. – Может, он просто дает глазам отдохнуть...

   – Танюша, ну как же тебя угораздило? – по-матерински обняла приемщицу за талию Галина Семеновна, когда все разошлись по рабочим местам.

   Таня чуть не плакала, она и сама не поняла, как это произошло, но все же видят, какой он стал интересный... Не одна она была сражена новым Кириллом Андреевичем, приобретшим какие-то незнакомые резкие, но несомненно харизматичные и мужественные черты. Девушки спорили: кому-то больше нравился прежний, домашний Кирилл, который мог внезапно среди рабочего дня позвать всех в кабинет на пиццу или был готов мчаться в Балашиху, чтобы доставить маму к внезапно заболевшему ребёнку; кто-то был очарован его новым образом. Но все отметили неожиданные качества, ранее не свойственные руководителю типографии: раздражённое нетерпение, излишнюю принципиальность и изощренный перфекционизм, доставляющий больше всего хлопот подчинённым. Это был совсем другой человек! Списав всё на полученный стресс и большую загруженность, сотрудницы надеялись, что в оставшийся маленький коллектив вернётся былая дружеская, почти семейная атмосфера.

   – Я в шоке, – возмущалась Ирина, новый дизайнер, нанятая вместо вконец обнаглевших и беспрецедентно дорогих парней, – я уже третий раз вношу правки, а он все докапывается!

   – Ира, ты чего бубнишь? – не понял Андрей.

   – Да Кирилл наш, Андреевич... ошибку опять нашел, к запятой придрался, и черточка тут на миллиметр съехала. Мне уже давно нужно было уйти домой, а он никак макет не подпишет... ты можешь с ним поговорить? Я завтра доделаю, еще раз все проверю, и сразу запустим в печать, ладно?

   – Ну уж нет, прости. У меня точно не получится с ним договориться. И в графике тираж буклетов стоит сегодня в вечернюю смену, Кирилл ни за что не согласиться передвинуть.

   – Ну можно же войти в положение! У меня семья, мне нужно домой!

   – Боюсь, нет, нельзя. Он не согласится. – Андрей сам удивлялся необъяснимой принципиальности Кирилла, порой тот перебарщивал, но поговорить с ним как раньше, откровенно не получалось, Кирилл уклонялся от общения. Андрей уже бросил попытки выманить его в маленький грузинский ресторанчик, где они раньше за обедом или ужином обсуждали рабочие планы, Кирилл все время отказывался, ссылаясь на занятость и уходил куда-то по переулку. Встречаясь как-то с друзьями в баре, Андрей заметил Кирилла на улице – тот просто стоял на тротуаре и курил, будто ждал кого-то, а потом аккуратно погасил сигарету о край урны и ушёл в метель.

   – Очень странный... мрачный такой, а говорили, он душка! – Ирина не понимала, Андрей с сожалением подумал, что кажется скоро придется искать еще и графического дизайнера (не хватало почти половины сотрудников производства и в офисе их было всего четверо), но Ира тут не задержится, а Кирилл теперь легко расставался с сотрудниками, не моргнув глазом подписывал заявления об увольнении без всякого сожаления.

  – Может, он выпивает? – вмешалась в разговор Галина Семеновна, которая всегда была не прочь посплетничать.

   – Ну с чего вы решили, – возмутился Андрей, ему стало обидно за прежнего товарища, – он не смог бы столько бегать! Я вчера у него на часах еще утром 11 км дистанции увидел. Где вы видели марафонцев-алкоголиков?

   – Курит и бегает? Так же нельзя!.. – начала Галина Семеновна.
– Давайте работать. – Андрей остановил уже назревающий поток сплетен. – Помните про ваши нормативы?

  – Боже, нормативы! – запричитала Галина Семеновна и отправилась к рабочему месту сортировать стопки визитных карточек, которые ей активно поступали из резки.

                ***
Кирилл прошел через общий зал в свой кабинет, его уже поджидал печатник.

   – Вопросы? – поинтересовался Кирилл, не оборачиваясь, пока вешал пальто. Пыхтение за спиной свидетельствовало о зреющем скандале.

   – Кирилл... Андреевич, – нарочито вежливо начал Игорь, в лицо ударила волна перегара, Кирилл отодвинулся на стуле подальше, но продолжал спокойно смотреть на красное лицо печатника.

   – Я зарплату получил и не понял, что за штрафы?!

   – В расчетном листе все указано.

   – И что, ну слетел цвет в тираже, я же перепечатал все.

   – Цвет не слетел, он не был подобран должным образом. Тираж порезали и упаковали с намерением скрыть брак. К счастью, я заметил. Штраф рассчитывается исходя из стоимости расходных материалов, амортизации оборудования и коэффициента на компенсацию заказчику за задержку тиража. Все в соответствии с утвержденным положением, – ровным голосом ответил Кирилл, он не нервничал, он уже привык к таким ситуациям.

   – Да блин, ну со всяким же бывает, ничего страшного не произошло же. Все перепечатали!

   – Две тысячи визиток, 4+4, картон микровельвет 300 грамм на метр в помойку – ничего страшного? Не думаю, – так же ровно и безэмоционально ответил Кирилл.

   – Я буду жаловаться, – пытался угрожать Игорь.

   – Не стоит, ты подписал положение.

   – Тогда я ухожу!

   – Не смею задерживать. – Кирилл не отвел взгляда, он спокойно смотрел на распираемого гневом печатника. Кирилл надеялся, что Игорь реализует свою угрозу и действительно уволится, еще не думал, где возьмет нового печатника, но этот его уже не интересовал.

   Про себя с удовлетворением отметил, что прежде он бы мучился угрызениями совести несколько дней и, скорее всего, простил бы, отменил штраф и уговорил печатника остаться, а сейчас небольшая перепалка даже не вызвала в нем никаких эмоций. Кирилл уже распрощался почти со всеми «старичками»: с Ринатом (технологом), с обеими приемщицами, с бухгалтером. Скорее всего уйдет и Андрей. Останутся только новички, еще непонятно, справляются ли они; «пенсионеры», которым некуда податься; и Татьяна, по неизвестной причине пока стоически принимающая все нововведения Кирилла.

   Впрочем, он больше не переживал о таких вещах, механически выполнял свою работу, просто потому что не знал, чем еще занять себя. Типография больше не была делом всей его жизни, это был какой-то посторонний объект, который, досаждая, требовал постоянного участия. Когда внезапно и окончательно сломался работяга опель, Кирилл не моргнув глазом добавил вырученные с продажи оборудования из филиалов деньги к кредиту на нового «китайца», раньше ни за что бы не решился на такое транжирство, а припас бы средства «на крайний случай», например на выплату зарплаты и прочие расходы в финансово неудачный месяц.

                ***
   6:00 – подъем;

   6:15 – пробежка;

   7:00 – душ, завтрак, сборы;

   7:45-9:00 – дорога в офис, аудиокнига;

   9:15-10:00 – отчет менеджера по прошедшему дню, разбор заказов;

   11.00 – zoom с бухгалтером;

   12:00 – проверка работы печатного цеха;

   13:00 – обед;

   14:00 – проверка макетов, работа на приёмке заказов;

   16:00 – проверка работы постпресса;

   17:00 – проверка сборки и отгрузки заказов;

   18:00 – дорога домой, аудиокнига;

   20:30 – ужин;

   21:00 – фильм;

   23:30 – сон;

   6:00 – подъем;

   6:15 – пробежка;

   7:00 – душ, завтрак, сборы;

   7:45-9:00 – дорога в офис, аудиокнига;

   9:15-10:00 – отчет менеджера по прошедшему дню...

   В строгом бескомпромиссном графике Кирилла было только два досадных обстоятельства: выходные и пробки. Они сбивали с ритма, вносили дисбаланс в его размеренное, идеально выстроенное существование.
 
   Кирилл вполне удачно распределил субботу – заполнил её хозяйственными хлопотами: два раза в месяц он навещал маму, успевал переделать на даче кучу дел: копал, рубил, прикручивал, вбивал гвозди, выматывался так, что вечером просто падал от усталости в своей небольшой комнатке в мансарде. 

   Чем больше занят делом, тем меньше шансов у мамы завести неприятный разговор. Она пыталась выяснить его душевное состояние, она боялась, Кирилл понимал это, ему было совестно, но он был не в силах облегчить мамины переживания. Просыпаясь в воскресенье утром от восхитительного аромата, распространяющегося с кухни, Кирилл думал, что даже сырники не могут скрасить его визиты к маме. Он старался сбежать пораньше, до основного потока дачников, мама всегда начинала грустить еще до его отъезда, а он, вырвавшись из вечной пробки на мосту через канал, если и не ощущал себя счастливым и свободным, то по крайней мере отмечал некую приятную легкость.

   В свободные от дачной повинности субботы Кирилл вставал рано и ехал в фитнес-клуб, успевал закончить тренировку до наплыва отоспавшегося офисного планктона, а восполнял свой недосып уже после занятий. Но вот воскресенье портило всё. В клуб можно не соваться, слишком многолюдно, а других вариантов времяпрепровождения Кирилл не знал. Иногда по воскресеньям он проводил весь день в типографии – проверял подготовку заказов, печатаемых в выходные. Но такие заказы были не всегда. Чаще весь день спал, ел и смотрел боевики. Курил. Много.

   Пробки (второе досадное обстоятельство) просто убивали, эта существенная часть жизни Кирилла была ему неподконтрольна. Если утром он мог, припарковав машину где-нибудь по дороге, поспеть к нужному времени в типографию на метро, то вечером, попав в пробку, например, на набережной, деваться было некуда, и двухчасовые мучения, которые назывались дорогой до дома, выматывали хуже полноценного рабочего дня.

   Тогда Кирилл приезжал домой ужасно злым, вместо правильного полноценного ужина, приготовленного из полуфабрикатов ресторана здоровой еды, срывался на пиццу или бургер, что быстрее доставят, заваливался спать на неразобранном диване и с утра был чрезвычайно мрачен, с больной спиной и нескрываемым раздражением по каждому поводу.

   6:00 – подъем;

   6:15 – пробежка;

   7:00 – душ, завтрак, сборы;

   7:45-9:00 – дорога в офис, аудиокнига;

   9:15-10:00 – отчет менеджера…

   Так проходила неделя за неделей, Кирилла вполне всё устраивало. Почти всё, кроме мучительной близости небольшого особнячка, отреставрированного под уютный офис «BTL & creative agency Next», как гласила изящная вывеска



                19

Алина

   Никогда нельзя верить внезапному яркому солнцу, неожиданному теплу, запаху приближающейся весны. Не стоит торопиться прятать на антресоль пуховик и ни в коем случае не нужно спешить менять зимнюю резину, даже если зима была малоснежной и уже почти все растаяло. Алина знала это, она понимала, что оттепель, скорее всего, обман. Но когда офисные жалюзи зашевелил легкий ветерок, когда Алина поняла, что солнце, даже сквозь стекло, уже пригревает, она не смогла избавиться от неожиданно нахлынувшего счастья. Она верила, что с приходом весны все в ее жизни наладится, станет легче, по крайней мере легче станет одежда, а это уже большой плюс. Алина всегда с нетерпением ждала весну, с детства надеялась на лучшее, несмотря ни на что.

   В пятницу выдался неплохой день: Снежная королева укатила в Швейцарию учиться, аж на две недели. Без присмотра начальства в агентстве все немного расслабились и стали позволять небольшие послабления в графике. Сегодня, после позитивной встречи с клиентом на его территории, ребята разошлись по домам, решив, что обсудить результаты и написать «минутки» можно будет уже в понедельник.

   Алина забрала Илью пораньше из сада. Они вполне удачно перекусили в бургерной и, разомлевшие, доехали до Ботанического сада, чтобы немного прогуляться и покормить уток остатками булок от бургеров. Парк был по плану, ну не в пятницу, да. В выходные. Но нельзя упускать такую возможность, да и план не догма, можно и поменять что-то. «У меня живой план!» – подытожила Алина, паркуясь у сада.
Около небольшого пруда, на мостике, собралась целая толпа желающих полюбоваться вернувшимися с зимовки лебедями и яркими огарями и недовольными кряквами, у которых залётные гости отбирали корм. Птицы степенно плавали вдоль берега, там, где лед уже растаял, иногда выбирались и вразвалочку шлепали по льду, бесшабашные кряквы порой даже ныряли. Алина с Ильёй кидали им кусочки булок и хором комментировали гонки за лакомством, которые устраивала пёстрая толпа, а зачастую побеждал какой-нибудь прыткий воробей, ловко проскользнувший между неповоротливыми на берегу водоплавающими. Потом просто смотрели, как кормят птиц другие зрители и всё ждали, подплывут ли сбежавшие от суматохи величественные лебеди.

   Алина стояла рядом с Ильёй и вспоминала, как бабушка водила её к реке и там, на запруде, они также доставали припасённую горбушку и Алина кормила уток и обязательно откусывала от хлеба сама, а бабушка ругала её, потому что Алина ест грязными руками. Она вообще теперь часто вспоминала бабушку – виной всему был подарок от Оксаны, привезённый из Коломны. Это было мыло: набор нежных разноцветно-пастельных брусочков с цветочными ароматами, в жёсткой картонной ретро-коробочке.
   Получив подарок и только приоткрыв коробочку, восхитительно шамкающую нежно-мятной крышкой, нарядной снаружи и простой, картонной, внутри, Алина почувствовала её – бабушку. Тот самый родной запах, которого не было ни у кого, невозможно-щемящий запах из детства, из бабушкиного комода, покрытого кружевной салфеткой, с упрямыми ящиками, норовившими прищемить палец любопытной маленькой девочке, без спросу забирающейся в его недра, чтобы рассмотреть, потрогать и понюхать бабушкины сокровища – и Алина внезапно залилась неожиданно обильными слезами, которые никак не могла остановить.

   Теперь она часто доставала коробочку, там оставалось ещё целых два драгоценных брусочка, которые она спрятала от Ильи – мыло ему также очень понравилось, он соглашался мыть руки только им, и Алина потом целовала его ладошки с лавандовым или розовым ароматом.

   Она чувствовала себя абсолютно счастливой, мелкий дождь не мешал наслаждаться вечером, фонари светили уютно. Алина не могла прекратить свои фантазии, она вспомнила, что давно не заглядывала в свой план, но его нужно немного подкорректировать, теперь она лучше понимала, что нужно для Ильи. Она представляла, как забирает его из школы, как везет на тренировку, да, он будет спортсменом, Алине нравится большой теннис, только тренировки дорогие, говорят, но она справится. Жаль, конечно, что зима прошла, они так и не сходили на каток, а еще Алина мечтала, что они с Ильей вместе встанут на горные лыжи. Может, он захочет сноуборд, ей всегда нравились эти маленькие сноубордисты в огромных шлемах, как ловко они лавируют по горке, резко тормозят – и целая волна снега с восхитительным треском вырывается из-под ярко раскрашенной доски. Ничего, скоро лето, она научит Илью плавать!

   – Мам! Пойдем?

   – Да, Илюша, мы пойдем!

   Мы пойдем в бассейн, мечтала она. Интересно, сколько стоит детский абонемент в фитнес? А еще нужно научить его ездить на велосипеде! И читать. И завязывать шнурки. Он всему научится, он у нее такой смышленый! Ведь сообразил же прятать стикеры, на которых Алина записывала планы на ближайшие дни. Она развешивала их на холодильнике на неделю вперед, чтобы ничего не забыть. И потом обнаружила, что они исчезают. Оказалось, Илья прятал, но только те, где были отмечены занятия: английский и лепка, то, что он особенно не любил. У нее очень умный сынишка!

   К сожалению, они пока не начали реализовывать все пункты плана, все время что-то мешало, но скоро все наладится! Алина радовалась: наконец-то она может гордиться собой! Вот сейчас бы встретить Ленусика. Или хоть Аркадия. Или Верочку – ну пусть она посмотрит: у них все хорошо, все под контролем, все лучше-лучше-всех! Эх, надо было чуть раньше, пока еще светло, сделать несколько фотографий, Алине ужасно захотелось выложить что-то в соцсетях, пусть у нее не будет таких красивых, как у Ленусика, но можно немного подретушировать. Она осмотрелась вокруг, жаль, никого из знакомых в толпе не было, зажглась подсветка фасада усадьбы, и все ахнули от восторга.

   – Илюш, тебе нравится? – спросила Алина.

   – Не нрравится! – мрачным и почему-то картавым голосом ответил Илья. Алина удивленно (что с голосом, простыл уже?) посмотрела на сына.

                ***
Кирилл

   17:00. Кирилл выключил компьютер, сегодня он уйдет раньше, просто так решил. Он машинально собрал вещи в рюкзак, аккуратно приставил стул, бесшумно запер на ключ дверь в свой кабинет. Не особо стараясь преодолеть шум техники, бросил сухое «До свидания» куда-то в недра печатного цеха и ожидаемо не услышал ответа.

   Зажигая одну за другой сигареты и отправляя отработанные окурки в пепельницу, он чуть было не заснул за рулём и чуть было не налетел на пластиковый отбойник, отделяющий строительные работы от потока. Тормознул настолько резко, что почти боднул носом руль. Запищала электроника, зажглись и погасли лампочки приборной панели. Кирилл сообразил на остаточном ходу подкатить к обочине.

   Эвакуатор не спешил – Кирилл, в бессильной ярости, с трудом сдерживая ставший резким голос, готовый уже сорваться на крик, названивал аварийному комиссару, пытаясь ускорить отправку бесполезного нового автомобиля в сервис. «Работяга опель себе такого не позволял!» – с грустью подумал Кирилл.

   В результате оба, эвакуатор и специалист из страховой компании, приехали одновременно. Мучительно долгая погрузка, заполнение бумаг. Кирилл уже вполне успешно контролировал эмоции, но все ещё был зол, когда эвакуатор наконец-то отъехал. Проигнорировав предложение аварийного комиссара подвезти его до дома, Кирилл не стал вызывать такси, а спустился с эстакады и свернул в темноту Ботанического сада – захотелось прогуляться пешком до нужной станции метро.
Тёмные и влажные дорожки были пустынны и безмолвны, что вполне гармонировало с настроением Кирилла, раздражало только редкое появление урн, пришлось какое-то время держать погасший окурок в руках. В будний пасмурный вечер здесь, вдали от основного променада сада, было тихо и спокойно. Кирилл уже почти расслабился, не думал ни о чём, ни о чём существенном: так, бытовые и банальные мысли.
По обочинам дорожки светлыми кучками лежал ещё не растаявший, спрессованный от зимней уборки снег; темнели сваленные в гигантские охапки нарубленные ветки, пахло мокрой хвоей от громадной горы свежей щепки, видимо, перемолотых стволов старых ёлок. Наверху кучи велась какая-то возня, Кирилл не успел ничего сообразить, как на него скатилось нечто, он не сразу понял – ребёнок. Обошёл сине-зелёное полосатое и пошёл дальше, не обращая внимания на шумное копошение сзади.

   Кирилл прошёл достаточно далеко, но потом почему-то обернулся: в свете фонаря он различил фигурку мальчишки, катающегося кубарем с горы опилок, но не заметил поблизости взрослых, кто бы прекратил это баловство. Кирилл закурил ещё сигарету и вернулся назад. Урна была как раз рядом, и он благоразумно остановился, чтобы, докурив, выбросить окурок. Малец развлекался, больше никого в зоне видимости не было. Затем мальчишке надоело валяться в опилках, и он полез в кучу веток. Естественно, застрял, завыл там же, и Кирилл нехотя вызволил его из западни, схватив за полосатый комбинезон.

   Перемазанная грязью сопливая физиономия, наполовину скрытая грязной шапкой, была несимпатична, Кирилл поставил мальчишку на ноги, молча развернулся и пошёл дальше. Но смекалистый парень понял, что рядом со взрослым безопаснее и поплёлся следом, что-то там бормоча и поскуливая. Кирилл шёл не спеша, но противное подвывание раздражало и, как назло, вокруг не было никого, кому этого, кажется потерявшегося, балбеса, можно было бы перепоручить.

   Они свернули в сторону светящейся фонарями главной аллеи, Кирилл пересёк небольшой каменный мостик и, вместо бормотания и шарканья сзади, услышал шлепок и плеск воды. И вой. Мальчишка свалился в ручей, к счастью, небольшой и по великому везению в ту его часть, которая была вымощена крупной галькой и, соответственно, была относительно чистой.

   Кирилл, пока возвращался к нему, проклял весь сегодняшний день, и машину, так некстати заглохшую на шоссе, и решение не брать такси и идти пешком. Он сверху зацепил парня (хорошо, что тот мелкий!) за рукав и поставил на ноги. Одежда на ребёнке была вся мокрая, шапку парень потерял. Кирилл достал упаковку влажных салфеток и пока мальчишка, всё ещё рыдая, неуклюже вытирал грязные руки и физиономию, нашел его, в прошлом жёлтую, шапку в ручье.

   – Ну что, допрыгался?

   – Ыыыыыы! – выл ребёнок и останавливался, только чтобы передёрнуться и набрать воздуха.

   – Пойдем, там люди. – Кирилл пошёл на свет аллеи, но парень не последовал за ним, он стоял на месте и рыдал. Вынести такое было невозможно, Кирилл подхватил мальчишку за комбинезон, пристроил под мышкой так, чтобы грязные сапоги свисали как можно дальше от его брюк, а мокрый на животе и коленях комбинезон как можно меньше соприкасался с его пальто. В его руках парень как-то обмяк, на ходу болтались, переливаясь светоотражателями, будто бы пустые, рукава, и сапоги в разноцветных звёздах, уже почти соскальзывая, болтались как-то очень свободно. И при каждом шаге рыдания мальчишки становились всё трагичнее, Кирилл расслышал на одной ноте повторяющееся горестное подвывание: «Мне больно, мне холодно!»
Они остановились, Кирилл перехватил ребёнка и развернул лицом к себе, на ходу расстегнулся, прижал мальчишку крепче и прикрыл его полой пальто, всё ещё беспокоясь о грязи на сапогах парня, при каждом шаге неизбежно перемещающейся на его брюки.

   – Ну, тогда побежали! – сказал Кирилл и пошёл широким шагом в сторону цивилизации. Малыш, немного согревшись, перестал всхлипывать, обнял Кирилла руками за шею (стало удобнее его нести), Кирилл вспомнил, как носил на руках своих племянников, ему был знаком этот, особенный, запах маленького ребенка, влажных детских волос. Он убрал падающие на лицо мальчишки пряди, ладонью вытер мокрые от слез щеки и натянул ему на голову капюшон. Мальчик что-то бормотал, а потом, кажется, задремал, но поправляя спадающую вниз лохматую голову, Кирилл услышал его шёпот: «Пап… а ты покатаешь меня? Как на лошадке?»

   В отделении полиции, куда их доставил вызванный охраной парка патрульный, Кирилл ответил на вопросы женщины-сержанта, отдал ей мокрую шапку и перчатки ребёнка. Пытаясь оттереть следы грязи хотя бы с пальто, Кирилл наблюдал, как совершенно проснувшийся парень скачет по кабинету, где его оставили отогреваться и пить чай. Один раз, сопровождая свое веселье протяжным визгом, он пронесся мимо по коридору в одних трус

   Испорчен вечер и пальто тоже, Кирилл с досадой выбросил ворох бесполезных салфеток в корзину и направился к выходу. Навстречу курсант нёс на руках пойманного беглеца, запелёнатого в плед. Кирилл не смог сдержать недовольную гримасу, у него звенело в ушах от визга, он порядком устал, но обернулся от двери. Курсант с ребенком на руках остановился, мальчишке уже почти удалось вылезти из пледа, он увидел Кирилла, улыбнулся ему широко, на щеках и подбородке появились ямочки. Его взъерошенные вихры были тёмно-медного цвета, у него было какое-то… знакомое, почти родное лицо… Кирилл замер, пригвождённый к полу, стало жарко, ему до жути захотелось вернуться. Мальчишка помахал на прощание рукой и, как во сне, Кирилл поднял руку в ответ.

   Нужно было прийти в себя, непонятная тревога перебивала дыхание, но Кириллу не хотелось уходить. Прикурив у команды патрульных, отдыхающих рядом, Кирилл долго стоял под навесом, похожим на автобусную остановку, приспособленную под курилку для сотрудников полиции.

                ***
Алина

   Это произошло. Снова. Во второй раз! Все повторилось в точности: стоило Алине немного отвлечься, немного потерять связь с реальностью, самую малость помечтать и вот: рядом с ней стоит мальчик лет восьми, в такой же ярко-жёлтой шапочке, что и Илья, который, который... Где Илья?!

   Потом было какое-то дежавю: Алина металась в поисках сына, бежала куда-то по аллее, сворачивала в темноту тропинок, заглядывала за бесконечные кусты и под лавки. Кричала, звала, плакала навзрыд, возвращалась на центральную площадку парка, к пруду, в надежде, что он вернулся туда. Её успокаивали прохожие, звали охрану.

   «Почему это снова со мной происходит? Я ужасная мать! Верочка права... и они правы – Алина прекрасно слышала, как обсуждали консультанты в магазине, когда она нашла потерявшегося Илью: «Ужас, да? Совсем невменяемая!» – «Ага, совершенно неадекватная. У таких детей вообще нужно отбирать, пока мозги на место не встанут!» – «И ребенок такой же дерганый». – «Два клиента психотерапевта!»
Это воспоминание резануло, дыхание сбилось. Алина позволила увести себя в будку охраны, подавив желание бежать. И, ничего не соображая, села в патрульную машину, отвечая машинально на вопросы полицейского и поверив в его утверждение, что, кажется, похожего мальчика доставил в отделение его напарник совсем недавно.
Удивительно, как в таком бессознательном состоянии Алина успела сгенерировать с десяток новых самоуничижительных мыслей: о необходимости обратить внимание на затянувшийся возрастной кризис у Ильи, прекратить игнорировать сигналы психолога и воспитателей из сада, поверить Верочке и, в конце концов, уделять больше времени ребёнку. Как она говорит: не потакать прихотям, а воспитывать по-настоящему. Алина обязательно разберется, что это значит! Только бы его найти! И тогда она сразу сделает выбор между работой и его воспитанием! И поймет, что без работы им придётся не просто туго – они не смогут существовать, а значит – замкнутый круг… И привычная волна отчаяния утопила бы её тут же, на месте, если бы они не приехали уже в отделение.

   А Илья был счастлив! На лице ни слезинки – сидит закутанный в плед, обложенный фантиками от конфет, смотрит мультик на планшете. На неё почти внимания не обратил, отодвигался от поцелуев, размыкал руки, стискивающие его в объятьях.
   
   Алина покорно выслушала нотацию строгой сотрудницы полиции, подписала бумаги, ещё раз поклялась прилюдно, что будет следить за ребёнком. Пока оформляли бумаги, она собирала вещи Ильи, развешанные по батареям, сын вдруг сказал:

   – Мам, знаешь, меня в лесу папа нашел. Он спас меня из речки и потом нёс на руках!

   – Какой папа? Олег? – удивилась Алина.

   – Да, он тут, – отозвался молодой полицейский, – курит на улице.

   Позабыв накинуть куртку, Алина выбежала на крыльцо. Её остановил порыв ветра, ворвавшийся через резко распахнутую тугую и скрипучую дверь, от холодного воздуха защипало глаза. Алина щурилась, пытаясь восстановить зрение, искала Олега, но его не было видно во дворе отделения. Несколько полицейских стояли кружком под навесом. На звук взвизгнувшей двери обернулся высокий мужчина в коричневом пальто, стоящий чуть поодаль, Алина встретилась с ним взглядом. Она застыла, его лицо показалось знакомым и от жара, рвущегося изнутри, Алина почти задохнулась. Она всматривалась в скрытую тенью фигуру, все еще дышала тяжело и ничего не понимала. Из приемной раздался визг Ильи, Алина вздрогнула, отступила внутрь, магия обрушилась вместе с тяжелой дверью, захлопнувшейся перед ее лицом.

   Алина вернулась в приемную, забрала ребёнка и, только выйдя с ним из отделения на улицу, сообразила, что, наверное, этот высокий мужчина и был тот, кого Илья принял за отца, а она его даже не поблагодарила. Но во дворе уже никого не было, лишь пронзительно-одинокий ветер подвывал в темноте, там, где еще недавно стоял он.

                ***
Кирилл

   Кирилл не сразу понял, что именно он почувствовал, когда увидел её. Сначала его вроде как ослепило вырвавшимся из резко распахнутой двери светом, за которым сложно было разглядеть человеческие черты, только силуэт, искажённый согласно законам оптики и оттого немного инопланетный. Потом глаза привыкли, и Кирилл рассмотрел ее. Она осматривала площадку тревожными глазами, распахнутыми широко, влажными от слёз, она искала кого-то, всматривалась в лица курильщиков, не находила нужного ей лица.

   На мгновение их взгляды встретились, и Кирилл не смог отвести свой, он не знал, что с ним, но ощутил что-то знакомое, почти родное, но забытое, как несколько минут назад, когда на него смотрел тот мальчик. Кирилл не мог ничего понять.

   Она обернулась на крик ребенка, Кирилл потерял пронзивший его мгновением ранее взгляд, был оглушен обманом: это была она! Но это была не она… В голове не укладывалось, он не мог сформулировать, что сейчас произошло, но чувствовал: в нем изменилось что-то. Кажется сгорел от напряжения какой-то важный предохранитель, вспыхнул и отключился, ничего нельзя было сделать, и эмоции, такие непрошеные, – да что за день такой! – они решили его добить! Все происходило без его ведома, врывалось внутрь и вырывалось наружу, било куда-то током, выворачивало, скребло болезненно. Кирилл не хотел этого, пусть оно прекратится: невидимый кукловод, управляющий Вселенной свысока, кажется, заигрался и чуть переборщил, выдержать такое было не под силу.

   Кирилл плотнее запахнул пальто, поднял воротник и поспешно направился в сторону шумящей за деревьями дороги, вызывая на ходу такси, но все еще видел её силуэт и стянутые в пышный хвост необыкновенного цвета волосы, огненной вспышкой мелькнувшие и исчезнувшие за визгливо скрипнувшей дверью.


                20

Алина

   Осмысление произошедшего давалось с трудом, Алина чувствовала, что балансирует на грани пропасти, и ей всё сложнее цепляться слабыми пальцами за её скользкие края. Алина ощущала себя картонной аппликацией, одной из тех, что Илюшка так неохотно мастерил в детском саду: её жизнь состояла из неровно нарезанных, а иногда и просто оборванных неумелой рукой клочков цветной бумаги, неаккуратно слепленных в негармоничную композицию, плохо стыкованных друг с другом, перемазанных клеем и некрепко держащихся на смятом неаккуратном основании. Алина каждый день прилепляла эти кусочки назад, но они рвались или отваливались и на новом месте; она обрезала пальцы об острые края бумаги и едкий клей попадал в ранки и разъедал кожу вокруг. Алина держалась только потому, что время от времени какой-то случайный кусочек её жизни закреплялся на месте и тогда, получив передышку, можно было сосредоточиться на других.

   Она не могла спать. Даже падая от усталости вечером в кровать, иногда не найдя в себе сил раздеться и умыться, Алина проваливалась в забытьё лишь на короткое время, чтобы потом всю ночь ворочаться, ходить пить молоко, принимать горячий душ, смотреть видосики в попытках отвлечься – а мысли лезли, требовали ответа, не получив желаемого громоздились одна на другую. Алина отключалась и во сне эта стопка, вполне ощутимый груз, который она была вынуждена тащить, выскальзывал из рук, а Снежная королева, то в образе Круэллы, то подозрительно смахивающая на Миранду Присли требовала ответа на неизвестный вопрос, каждый раз начиная с перерезающего душу «Так!». Алина просыпалась в панике, пытаясь отмахнуться затёкшей рукой и требовалось время, чтобы кровь вновь оживила её, такую вялую и
невозможно неприятную, передёргивающуюся. Такую же, как и сама Алина.

   После бессонной ночи Алина решала ехать в офис на метро и по дороге, чтобы не думать ни о чём травмирующем ещё дремлющий мозг, пыталась читать, специально выбирая что-то любимое, что всегда приносило эстетическое удовольствие. Сначала взяла «Войну и мир», роман, перечитанный после школы уже трижды, каждый раз проглатываемый запоем, с визуализацией любимых моментов, приносящий целый спектр самых приятных эмоций и ощущений, в романтическом ореоле которого она пребывала потом ещё долгое время, уже поставив на полку четвертый том. Но чтение не шло, Алина уныло перелистывала страницы с «войной», пропускала сноски, честно прочитывая французский текст, в котором ничего не было понятно, и осознавала, что книга не приносит прежней радости. Потом упростила себе задачу и отыскала старый томик «Джен Эйр», но не могла сосредоточиться на тексте, который, впрочем, знала почти наизусть, продолжая и продолжая истязать себя попытками найти источник своей проблемы.
 
   Уже отчаявшись отвлечься от ежеутренних сеансов саморазрушения, Алина отыскала один из подаренных Верочкой детективов, полагая, что новая книга захватит интригующим сюжетом. Алина честно бегала взглядом по строчкам и перелистывала страницы, но, закрывая книгу на подъезде к нужной станции, не могла вспомнить ни слова из текста.

   И тогда она позволила себе произнести то, что мучило ее так сильно все дни, недели, прошедшие после потери Ильи в парке. Она сказала это вслух, громко, не липам, самой себе: «Все это не имеет смысла, работа – это только часть жизни, не вся она, это не главная моя цель! Нужно все бросить и заняться Ильей полноценно, пока он еще маленький, пока есть возможность на что-то повлиять, пока ему еще нужна мама!

   А как же я? Я всегда мечтала состояться, стать кем-то, гордиться собой! Мне скоро исполнится тридцать пять, если не сейчас, то когда? Через десять лет, когда Илья вырастет и я смогу наконец-то заняться карьерой, мне будет уже… страшно сказать… это уже предпенсионный возраст и самореализовываться будет поздно».
Она понимала, нельзя отодвинуть проблему «на завтра», такое упоительно далекое, нужно определиться срочно, пока она не потеряла Илью еще раз, пока не произошло настоящей катастрофы или пока она не сошла с ума от своих мыслей. И решение пришло тут же: конечно, она выбирает благополучие ребенка, что бы там ни говорила Верочка, Алина не такая уж плохая мать, она сделает для сына все. Если для этого нужно стать домохозяйкой и никем, ладно, она станет, она найдет скромную подработку и переживет сочувственные взгляды Аркадия, неприкрытое хвастовство Ленусика и даже упреки Верочки, справится как-нибудь.

                ***
   Илье срочно понадобилось что-то взять в ящике с игрушками, Алина, уже одетая, ждала в прихожей и запихивала в сумку выпирающий ноут. Она пыталась расправить подзарядку, наушники, ежедневник, но оказалось, что мешает смятая бумага, она вытащила ее и вдруг опустилась на лавочку у двери. Это тот самый протокол, что выдали ей в полиции, когда она нашла Илью. Тогда, выскочив на улицу, Алина ощутила то же волшебство, что и сегодня утром.

   Это было странно, это было непривычно, Алина не понимала, радоваться ей или, может, это симптом какого-то расстройства: но час назад, застыв за столом с кружкой в руках, она осознала, что у нее нет мыслей. Никаких. Отчего-то нескончаемый поток самых разных соображений, хаос, который давно уже прочно вошел в ее существование, вдруг стих и как будто прояснилось что-то. Алина с удивлением озиралась вокруг, она только сейчас стала замечать те прекрасные мелочи, что прежде наполняли ее, а потом померкли в суете. Словно раньше, она уже не помнит, с каких пор, это было черно-белое кино или унылый арт-хаус, и только теперь все вокруг стало цветным, наполнилось шумом, мелкими деталями, светом. И оттого было волнительно и неожиданно благостно. 

   Алина рассматривала все новыми глазами: жалюзи бросали на стену напротив окна полосатые тени, в которых каждый мог стать солнечной зеброй; яркий цветок внезапно расцветшего кактуса, что Илья подобрал на улице, был необыкновенно нежным и бархатистым; а за окном, цокая коготками по карнизу, скакал вертлявый воробей и подглядывал круглым, как булавочная головка, глазом.

   Повернувшись к свету, Алина почувствовала тепло солнца, закрыла глаза, ощутила на веках дыхание чего-то нового, чего не случалось раньше, но, в то же время, странно знакомого и родного, может забытого из детства, может – из того самого дня, который, оказывается, так изменил ее.

   Сейчас, присев в прихожей, она вспомнила это ощущение, все еще было тепло.

   – Ма-ам, – Илья стоял рядом, он был уже одет, он спешил, вспомнил, что сегодня Костик обещал принести черепашку, и Алина должна была понять, что следом придется купить черепашку и Илье… Но она только улыбнулась.

   – Да, милый, пойдем.

   Она ведь знала, что делать, она была уверена, пока везла Илью в сад, целовала его и махала ему, стоящему в окне, не прощанье. Алина была готова, паркуясь во дворе, заходя в офис, вешая пальто в шкаф. Она чувствовала себя обновленной, отмытой от всей навязчивой суеты, она твердой рукой ввела пароль для входа в систему и, немного помедлив, отыскала нужный раздел в выпадающем меню.

   Нужно всего лишь заполнить форму в системе, и заявление пойдет на согласование. Сначала оно попадет к кадровикам, потом его заверит Снежная королева. Она отпустит ее с радостью, Алина оказывает ей услугу. Только и всего, одно движение мышкой. Алина была уверена: так правильно, так нужно, она не думала, что будет после. Она впервые была готова вот так, без лишних рассуждений, без рефлексии, без всех этих рисков и «а что, если», которые обычно портят все.
Но не могла нажать на нужную кнопку.

   Тогда Алина уменьшила и сдвинула в сторону окошко с формой заявления и попыталась погрузиться в работу. Но ничего на получалось. Маленький прямоугольник в углу экрана необыкновенно раздражал, Алина уже чувствовала, как возвращается ставшее привычным напряжение, и целый рой неутешительных соображений, никуда не девшихся, уже ехидно выползал из своего ненадежного заточения.

   Алина собиралась удалить вложение, чтобы не отправить случайно, это нервировало, и она теперь понимала, что нужно еще раз подумать, еще окончательно взвесить все, но рука дрогнула и Алина нажала на «отправить».

                ***
   Кристина, специалист кадровой службы, прибежала сразу, увела Алину в отдельную переговорку, и поначалу Алина из её быстрой речи не могла ничего понять. Кристина пыталась втолковать ей, что не стоит принимать решение спонтанно, не обдумав, что необходимо сначала поговорить с Александрой, обсудить что её, Алину, не устраивает – все проблемы можно решить…

   Алина с тоской изучала идеальное личико Кристины, изящное и бледное, как у фарфоровой куколки, воплотившее в себе лучшее из разных этносов и завидовала её красоте, ей всегда казалось, что такие, особенные, люди живут совсем по-другому. Потому что не может такая утончённая красота опускаться до мытья полов, играть в футбол с сыном среди луж во дворе или торговаться с ремонтниками гаражного автосервиса, желающими развести её на ненужные услуги.

   Алина пыталась вставить в уже убаюкивающую и успокаивающую речь Кристины, что не справляется, что у неё проблемы с сыном и она больше так не может. И лучше пойдет работать няней в детский сад, чтобы присматривать за ребёнком, потому что, кажется, его оттуда скоро выгонят. Кристина же уверяла, что Алина на хорошем счету, её работой довольны и нет повода так убиваться, что можно же поговорить с Александрой по поводу гибридного графика, что можно попросить… А потом, как же проекты, все равно их нужно довести до конца, сейчас некому передать.

   Кристина всё говорила и говорила, не позволяя Алине отвести от неё взгляд и уйти в свои размышления, её мелодичный мягкий голос, такое благозвучное произношение, делающее самые простые слова более тягучими и музыкальными, околдовывала. Алина уже сдавалась под натиском оптимистичных обещаний, на несколько минут практически поверив всему, что звучало так приятно и успокаивающе, и решало бы столько проблем… Кристина уговаривала подождать пару недель, возможно, она найдет решение, и Алине очень хотелось ей верить. Но не получалось. «Как будто за это время что-то изменится», – подумала Алина, ей отчаянно хотелось вернуть ускользающее волшебство.

   Ей пришлось согласиться.

                ***
Кирилл

   Всё изменилось, он чувствовал это. Однако почти ничего не прояснилось, кроме осознания, что он избавился от груза, от терзавшей его боли, но Кирилл не ощущал легкости выздоровления. Непривычно, странно, пусто. Он не хотел разбираться, что с ним, он уже давно не пытался себя понять, все больше и больше соглашался с мамой: кажется, действительно, он враг себе, самый страшный враг. Кирилл хотел бы, как раньше, убежать от всего этого, загнать глубоко внутрь непрошеные эмоции, которые все сложнее было держать под контролем, он не привык к такому. Он стал нагружать себя работой, все больше и больше, весь был поглощен привычной рутиной, но на сердце было необыкновенно тесно, он словно ждал чего-то особенного, какого-то откровения, которое решило бы все, и боялся и жаждал этого.

   Думал ли он об Але? Кирилл внезапно отметил, что уже давно не выходит на улицу покурить и не ищет её среди выходящих из офиса агентства. Он уже не вздрагивал, если вдруг слышал что-то созвучное с её именем и позабыл запах её духов.



                21

Алина

   Ответ от Вселенной прилетел настолько быстро, что Алина сразу осознала масштаб совершенной ошибки и не смогла даже среагировать на новость об очередном испытании от Снежной королевы. Наверное, та придумала его специально, чтобы добить Алину, скорее всего, увидела заявление в системе и решила преподнести урок.

   Ещё с прошлой недели в агентстве висел запрос на комплект сувенирки к юбилею компании-клиента, нудный, ничем ни примечательный заказ никто не хотел брать.
Алина справедливо полагала, что проекта по продвижению экогеля для загрузки её команды вполне достаточно: там планировалась кампания на 360 градусов, которую нужно было запустить через полгода, чтобы успеть провести финальные ивенты по всей стране к следующему маю. Помимо того, постоянно шли запросы, участие в тендерах, оставался ещё цикл съёмок спонсорских интеграций для банка и прочие небольшие задачи по клиентам группы, так что свободного времени совершенно не было. Не работать по ночам и выходным уже стало казаться чем-то из разряда неосуществимой мечты, Алина привыкла к тому, что, уложив Илью спать, она обречённо включала ноут, чтобы доверстать презентацию или составить ТЗ дизайнеру, или заполнить заявку на участие в тендере. «Я справлюсь, я смогу» – твердила она и, действительно, становилось легче. Алина погружалась в работу так, что, только закончив, полностью удовлетворенная результатом, осознавала, что уже глубокая ночь, что у нее нестерпимо болит спина и даже правая рука, и что через несколько часов уже нужно будет начинать новый день.

   Но сувенирка сама себя не закупит и не забрендирует, поэтому на очередном еженедельном статусе в понедельник утром необыкновенно раздражительная после своей командировки Снежная королева, не моргнув глазом, сообщила, что проект возьмет именно Алинина группа. Алине сразу пришлось мысленно отказалась от всех предложенных Кристиной вариантов: никакой гибридный график тут не поможет, какая разница, в офисе или дома она будет работать? Дома Илья ей все равно не даст сосредоточиться.

   Пришлось подчиниться, но ребята из команды, услышав новость, не были столь покорны. Они слегка расслабились, решив, что незаменимы, а мелкие грехи им легко сходят с рук, вот и за батончики не «прилетело»: прошло несколько месяцев, договоренность о доплате с клиентом чудесным образом достигнута, Алекс этот вопрос также не поднимала.

   Алина пыталась принудительно отключить слух, пока Оксана, Эдик и Юра хором убеждали её вернуться к Снежной королеве и объяснить, что группа не осилит ещё и этот проект. Внешне Алина оставалась совершенно спокойной, только, может, слишком бледной, но неудержимо тряслись руки, и в голове стучало, словно где-то далеко ухала без устали машина, забивающая сваи в её истекающий кровью мозг. Алина невольно сжала голову руками.

   Ребята внезапно замолчали, осознав, что переборщили. Они тихо сидели вокруг, слегка покачиваясь в своих рабочих креслах, решая, как быть дальше, а через несколько минут все развернулись к своим компьютерам, чтобы прикинуть план дальнейших действий, но с тех пор переименовали Снежную королеву в «Гестапо», решив, что она точная копия мучительницы младенцев из фильма «Семнадцать мгновений весны» и поставила своей целью изжить группу во что бы то ни стало. Алину коробило это прозвище, хоть она и хотела бы минимизировать общение с Александрой, но нет, та лично курировала некоторые проекты, например спонсорское участие банка в шоу талантов, съёмки которого уже готовились.

   Каждый раз содрогаясь и стуча зубами от внезапного озноба, Алина заглядывала к ней в кабинет с просьбой завизировать в приоритетном порядке счета от канала или продакшена и должна была согласовывать каждое слово текста, который произнесёт ведущий. Вернее, сначала согласовывать с ней, потом с клиентом, потом нести правки от клиента опять к Александре, потом финальные варианты, целых пять, пересылать в продакшен, выслушивая возмущение режиссёра и предвкушая недовольство внезапно зазвездившего молодого ведущего шоу. Но абсурд ситуации состоял в том, что вице-президент банка, со стороны клиента также лично курирующий проект, до сих пор не видел ни одного из пяти текстов «устников», а съёмки должны были состояться уже завтра.

   Весь день и всё следующее утро Алина и менеджер проекта со стороны банка стояли на ушах, пытаясь выбить это согласование. Съёмки уже начались, но так как снималось несколько программ блоком, то ещё была пара часов в запасе. А вот вице-президента не было. Он летел на корпоративном самолете из Китая и, соответственно, не имел связи.

   В очередной раз поинтересовавшись, где согласованный текст, но не слушая невнятного ответного блеяния, Снежная королева при полном параде была готова отбыть на съёмки на служебном авто, оставив, видимо, на совести ни на что не влияющей Алины решение проблемы. Алина не знала, плакать или радоваться, – перспектива ехать с руководителем в одной машине, пусть и всего 15-20 минут, пугала. Ей казалось, что Снежная королева заморозит ей сердце – в тесном салоне автомобиля ей некуда будет укрыться. Но и что делать с отсутствием согласования текста, не знала.

   Алина, выведав время и аэропорт прилета вице-президента, настойчиво, но деликатно убеждала Наташу, бренд-менеджера из банка, что им вместе нужно ехать в аэропорт, чтобы встретить высокое начальство и согласовать оперативно тексты. Но Наташа никуда не собиралась и настаивала на отмене съёмок. Она не понимала, что это невозможно, ведь никого не волновал статус высокого начальника, его занятость и влиятельность банка: у продакшена был свой высокий начальник, гендир телеканала, которого они почитали и боготворили, ибо он одним движением густой брови мог лишить доступа к кормушке.

   Пока Алина, сдерживая подступающий гнев, пыталась переубедить Наташу, Снежная королева нетерпеливо прохаживалась в опасной близости; от катастрофы Алину отделял только ряд столов с невысокой перегородкой за ними.

   – Так! – от резкого голоса Алина даже подпрыгнула. – Прекращай эту бесполезную торговлю и отправляйся на съёмки.

   – Своим ходом, – добавила Алекс уже уходя.

   Не имея времени на раздумье, Алина начала заталкивать в сумку все материалы, которые могли понадобиться, когда увидела в окно отъезжающий от офиса мерседес.
На проходной телецентра Алину встретил администратор шоу, они бежали по лабиринту коридоров, осуждаемые телевизионными гуру, наблюдающими с развешанных вокруг фотографий, синий ковролин заглушал суетливые шаги. Ворвавшись в студию, протолкавшись сквозь готовящихся к выходу артистов, каких-то клоунов с собачками, детей в трико, фриковатых старушек и гигантов оперы в смокингах, Алина отправилась на переговоры с режиссёром.

   Объявлялся старт последнего блока съёмки продолжавшейся уже более шести часов, и съемочная группа, артисты и зрители, все порядочно устали. Жюри уже не скрывало своей неприязни к участникам, ведущий, успев поругаться с известной актрисой, председательствующей на конкурсе, капризничал и требовал представителей несуществующего профсоюза.

   Терять Алине было нечего, она с порога заявила, что текста, согласованного клиентом, нет. Пропустив мимо ушей тираду из отборного мата, столь неожиданного из уст немолодого и интеллигентного на вид режиссёра, Алина задумалась над его вопросом о причине в таком случае её появления здесь. Что она хочет от него?! Следующие съёмки будут в следующем сезоне, разбирайтесь сами со своим клиентом, но по контракту денег за спонсорский пакет никто уже не вернёт.

   Зависнув на пороге режиссёрской рубки, не имея ни одной продуктивной идеи, как выправить ситуацию, Алина отрешённо созерцала обыденную суету на сцене: меняли декорации и что-то там не прикреплялось, падали какие-то детали, размахивали руками ассистенты, а операторы, воспользовавшись незапланированной паузой, утомленно прилегли вздремнуть в кружок прямо на ковролине под сценой.

   Алина судорожно пыталась вызвать у себя озарение, когда её отвлекло какое-то активное движение слева: повернувшись на шум она, словно во сне, не веря своему счастью, наблюдала как киношная охрана, люди в чёрном, оттесняют артистов с прохода, как суетливые ассистенты освобождают места по центру в зале, как из-за спины охранника появляется представительный лысоватый, но элегантный вице-президент банка и следом за ним вальяжно вплывает Снежная Королева. Чуть не навернувшись о провод камеры, проскользнув под софитом, Алина рванула в сторону вошедших, была задержана охраной, благодушно пропущена по указанию их шефа, получившего утвердительный элегантный кивок от Александры. Алина протянула вице-президенту планшет с текстами интеграций, он внимательно, неимоверно долго читал, медленно доставал золотой (на самом деле просто матово-чёрный) Паркер из нагрудного кармана и ставил размашистую подпись на всех трёх экземплярах текстов.
Спасибо тебе, Боже, хоть я и понимаю, что наша суета не в твоей компетенции!
Казалось, что все проблемы теперь позади, ещё не осознавая своего счастья, почти не поблагодарив, Алина побежала обратно к режиссеру и её отпустило, только когда тот стал зачитывать первый текст в наушник нетерпеливо поджавшего губы ведущего, стоящего на сцене в свете вмиг включившихся десятков разнокалиберных ламп, а помреж уже протягивал ему кредитку, показывая, как нужно взять её пальцами, чтобы закрыть значок платежной системы.

   Все приготовились писать дубль, зрителям было велено сидеть тихо, скулящего пуделя вывели из зала.

   – Кредитная карта Сим-банка, – начал ведущий бодро, поднимая карточку двумя пальцами выше, чтобы её поймала камера. И сделал паузу.

   – Это просто дерьмо! – продолжил он, очаровательно-приторно улыбаясь свеже-отбеленными зубами прямо в подъехавшую для крупного плана камеру.

   Нокаутированный режиссер не сразу среагировал, а Алина сквозь полумрак зрительного зала различала, как медленно розовеет глянцевая макушка вице-президента, и конвульсивным движением плеча выдает своё раздражение Снежная Королева.

   – Потому что этот банк мне ничего не платит за устники! Где мой гонорар? Они обещали двести тысяч за съёмки рекламного ролика и киданули! Где мои двести тысяч?

   – Получасовой перерыв! – рявкнул в микрофон режиссер, видимо не отключив наушник, потому что ведущий смешно подпрыгнул и выронил кредитку на сцену.

                ***

   Прошло две недели после фееричного эпизода на съёмках шоу, уже, с трудом, но помирив продакшен, спонсора и ведущего, организовав лишний съемочный день, все отсняв в лучшем виде и похоронив погибшие в страшных муках нервные клетки, Алина и коллеги вспоминали произошедшее с юмором. Особенно забавляло то, что виновницей скандала оказалась Варвара, это была ее, хоть и непредумышленная, но сладкая месть за увольнение, именно она пообещала артисту участие в съемках рекламного ролика.

   И все забыли про сувенирку… Когда на очередном понедельничном статусе был задан вопрос о ходе проекта, Алина вполне убедительно заверила Алекс, что всё под контролем и скоро все позиции будут отправлены в производство. Она даже не покраснела, хотя совершенно не умела врать, но лишь потому, что при упоминании забытой задачи всё внутри сковало ледяным ужасом, и, онемевшая, с побелевшими губами, Алина еле досидела до конца совещания.

   Последующее родео было весьма бодрящим, казалось, под натиском Алининой энергии даже преследующий её злой рок отступил, и каким-то чудом к концу недели действительно большая часть позиций ушла в производство. Оставалась только печатная продукция, которую взялась быстренько изготовить ближайшая типография. Можно было бы выдохнуть и ждать готовые тиражи, но задвинутый на задний план основной проект также требовал срочного вмешательства и Алина, не переводя духа, бросилась разбирать теперь и этот завал.

   Время неслось стремительно, гораздо быстрее, чем следовало. Алина все время куда-то бежала, опаздывала, не успевала подумать ни о чем, только о том, что предстоит сделать завтра: не забыть, проверить, обдумать, позвонить, написать, прокомментировать, согласовать, отправить. Но не могла не отметить, что в таком темпе ей было намного легче, может, еще и потому, что наступило лето, дни стояли теплые, улицы, залитые светом, оттененные нежной листвой, выглядели нарядно. Алина радовалась каждому удачно завершенному дню, каждой незначительной позитивной мелочи. А может еще и потому, что неожиданно расщедрившаяся Верочка увезла Илью на дачу, Алина каждый день с ужасом ожидала ее звонка, истерики и требования срочно его забрать, но Верочка утверждала, что у них все прекрасно.





                22

Кирилл

   – Кирилл, ну так нельзя!

   – Что именно?

   – У нас людей не хватает, если ты заметил, и Таня тоже скоро уволится, нельзя так!

   – А в чем, собственно, дело?

   – Ты не понимаешь?

   – Нет.

   – Знаешь, я тебя не узнаю. Совсем. – Андрей, который все это время стоял у двери, прошел без спросу дальше в кабинет, вторгся в его отвоеванное, законное пространство, ведь теперь на двери кабинета Кирилла висела табличка, призывающая при наличии вопросов написать сообщение строго в соответствующую ветку в мессенджере и все равно подумать еще раз, прежде чем открывать эту дверь. Но Андрей вошел и сел на стул. Кирилл смотрел на него с недоумением.

   – Поясни, пожалуйста, мне не до ребусов сейчас.

   – Да, совсем не узнаю…

   – Андрей!

   – Ладно. – Андрей помолчал, он не знал, как объяснить деликатнее. – Ну, кажется, она обиделась…
–
    Мне казалось, к работе это не имеет отношения, но ладно: на что и на кого она обиделась?

   – На тебя, конечно…

   – А чем я не угодил?

   – Ну это ведь был сюрприз, тебя хотели порадовать…

   – Какой еще сюрприз? Меня бы порадовало, если бы все просто выполняли свои обязанности, а не устраивали из типографии балаган!

   – Но разве сегодня не твой день рождения?..
Кирилл помолчал. Не то чтобы он совсем забыл об этом, просто он не сопоставил коробку на приемке с этим событием, разозлился, что развели бардак, велел все немедленно убрать. На большой бант, шарики и флажки внимания не обратил.

   – Это был подарок? – Кирилл только сейчас поднял глаза на Андрея, до этого он изучал таблицу с финансовым отчетом на экране своего компьютера.

   – Да, это подарок тебе.

   – А что там?

   – Надо пойти и посмотреть.

   – А Таня при чем?

   – Это ее идея…

   Кирилл молчал, он не знал, что ответить, стыдно, конечно, да, он тоже не узнавал себя.

   – И что она?

   – Расплакалась…

   – Блин.

   – Ага.

   – И что мне теперь делать?

   – Лучше взять шампанское, стаканчики и выйти в зал, принять поздравления.

   – Но у меня нет шампанского…

   – Ладно, выручу, но только в этот раз! – сказал Андрей и показал спрятанную под толстовкой бутылку.

   – Вот это да! Спасибо тебе!

   – Обращайся! И, Кирилл… – Андрей помедлил, Кирилл обернулся, они уже шли к двери. – Ты зря думаешь, что кругом одни враги.

   – Прости… я действительно так думал…

   – Да, я понимаю…

   Они помолчали, было неловко, Андрей улыбнулся и похлопал Кирилла по плечу.

   – Пойдем, старик, придется расплачиваться!

   Кириллу пришлось многое осмыслить в тот день, да, кажется, он снова ошибся, он никак не научится разбираться в людях, он безнадежен. Но на следующий день он поспешил выйти в общий зал до того, как сотрудники соберутся на обед.
Галина Семеновна ждала его, она заговорщицки улыбалась, Кирилл понял, что все готово.

   – Минутку внимания! – сказал Кирилл и увидел настороженные взгляды подчиненных. – С сегодняшнего дня вводится новый штраф! Для… э… для опоздавших! Спокойно! – Ему пришлось говорить громче сквозь гул голосов. Кирилл поднял ладонь, успокаивая разволновавшихся коллег.

   – Опоздавший должен будет… Галина Семеновна, ваш выход… опоздавший должен будет угостить всех пиццей! – И когда Галина Семеновна распахнула дверь на «кухню», в зал ворвался восхитительный аромат от свежих «Пепперони», «Маргариты» и «Фирменной с колбасками» из соседней пиццерии, еще дымящихся в коробках, расставленных на большом обеденном столе.

   – А еще убирает всё после обеда! – пропуская вперед голодных коллег, добавила Галина Семеновна.
Соседи не подвели, обед удался, кто-то поинтересовался:

   – А что, сегодня ты опоздал, что ли?

   – Да, – ответил Кирилл, – минимум на полгода…

   – А тогда, – не успев прожевать очередную порцию, попытался пошутить печатник, – если сделал брак, то всем – коньяк!

   – Нет, дорогой, если сделал брак, то по-прежнему штраф! – улыбаясь, но твердо ответил Кирилл.


                23

Алина

   Алина с удовлетворением отмечала: как-то всё сравнялось, стало легче, спокойнее, что ли. То ли она выторговала себе немного снисхождения то ли черная полоса закончилась, уже не важно. Алина собралась, ей казалось, она работает эффективно, она вполне все успевает. Тем более что практически каждый день она с удовлетворением вычеркивала одну за другой позиции из перечня вчерашних срочных дел. Не то чтобы внизу списка не появлялось новых, но они ведь ещё не достигли кондиции просроченных и потому не были столь взрывоопасны.

   Иногда она позволяла себе вспомнить то самое ощущение полной гармонии и покоя, которое согрело ее там, у отделения полиции. Алина чувствовала горьковатый привкус намокшей прошлогодней листвы и легкий ветерок, остужающий ее разгоряченные щеки, когда она выскочила на улицу. И не могла забыть тот миг, когда встретилась с ним взглядом.

   Парковку у офиса закрыли для ремонта асфальта, Алина не могла нарадоваться своим маленьким маневренным автомобильчиком, который втиснула на стоянке вдоль набережной на непригодное для полноразмерных авто место, но, собираясь выезжать, она вдруг заметила знакомую фигуру, совсем рядом, за пышным цветущим кустом.
«О, так это же Ленусик!» – удивилась Алина, а потом поняла, что та увлечена фотосъемкой: на фоне небоскребов Сити, отражающих бушующее предзакатное солнце, стояла Ленкина дочка, необыкновенной красоты десятилетняя модель. Она уныло ждала, пока мама настроит камеру, ковыряла носком лакированного сапожка асфальт и пыталась обмахиваться подолом роскошного платья классического фасона: с белым кружевным воротничком, изящной вышивкой по черному бархату на груди и шуршащей шелком жесткой юбкой в серо-черную клетку, платье настоящей маленькой леди, восхитилась Алина. Но леди капризничала, ей было жарко, она не хотела улыбаться, не ставила руки как надо, недостаточно высоко поднимала подбородок и щурилась от солнца.

   Фото-мама ругалась на нее, не выбирая выражений. Алина так и застыла от ужаса и под прикрытием куста у Ленки за спиной вела наблюдение.

   – Ну ты можешь встать красиво, как мы с тобой репетировали?

   – Не могу! Мне жарко! – ворчала девочка, кажется ее звали Мелания.

   – Ты что, глупая, что ли? Я сказала: встала, как велено! – рявкнула Ленка так, что Алина сама непроизвольно вытянулась.

   – Не хочу! Я хочу взять самокат!

   – Какой самокат, обалдела, что ли? Платье дорогущее! – понизив голос прошипела Ленка, потому что появились пешеходы, и подошла, чтобы пригладить волосы, поставить руку, как следовало, и поднять подбородок дочки.

   – Да мне наплевать на твое платье!

   – Ногу поставь, сапоги поцарапаешь! И не ори тут! – угрожающе пробасила Ленка, подтянув к себе дочку за волосы и продолжая лучезарно улыбаться прохожим, которые умилялись красивому ребенку. Девочка улыбалась прохожим, такой светлой, приятной улыбкой и тут же с совершенно злыми глазами шептала маме, продолжая растягивать губы в улыбке:

   – Да наплевать на твои сапоги!

   – Я тебе что сказала, выпрямилась быстро! Свет сейчас уйдет!

   – Я не могу больше фоткаться, я домой хочу! Ты обещала, что мы пойдем на канатку, а сама уже два часа меня тут мучаешь!

   – Дура, фотки будут красивые! – Ленка ткнула дочку телефоном между лопаток, заставляя ее выпрямить спину.

   – Это некрасивые! Я не похожа на себя! В такой одежде нормальные люди не ходят! Я хочу фотки с собачкой, на велосипеде и с девчонками! Я не хочу эти уродские платья, в них даже нельзя есть мороженое!

   – Если ты испортишь платье, получишь у меня! Мне его возвращать в магазин!

   – Я оторвала этикетку!

   – Ты что, тупая? – Ленка схватила дочку сзади за платье и оттянув ворот пыталась найти этикетку. – Как я теперь верну?
Девочка вырывалась, кажется, ей было больно, Алина чуть было не ринулась к ней на помощь.

   – Она царапалась, посмотри, у меня до крови расцарапана шея!

   Алина не верила своим глазам: эти роскошные фотографии, где девочка так лучезарно улыбалась, где мама с дочкой, в одинаковых платьях, выглядели как две подружки, или Мелания с братиком, с Эмилем, в белых свитерах, взявшись за руки, бежали по уходящему за горизонт ромашковому лугу, лежали, голова к голове, на белом песке какого-то экзотического пляжа, или, как два маленьких ангела, стояли рядом на службе в храме, и пламя свечей отражалось в их ясных, серьезных глазах – это все ложь? Это не настоящая жизнь, подделка? И она, Алина, завидовала этому? Она была так глупа, что переживала о мнении такого персонажа, как пластмассовая Ленка? Только жалко девочку: та расплакалась. Ленка, швырнув в сумку реквизит, подхватив отражатель и лампу, поволокла дочь куда-то в сторону, потому что уже собралась толпа зрителей. А Мелания вырывалась и кричала, уже не стесняясь, требовала обещанные развлечения, ужин в ресторане на башне и срочно снять эти сапоги, в которых невозможно жарко.

                ***
   Прекрасным летним утром, во вполне благодушном настроении, захватив в передвижной кофе-машине самый большой стаканчик капучино и ещё тёплый свежеиспечённый маффин, подставляя нос ещё не слишком жаркому солнцу, Алина шла от парковки. Она прислушивалась к неожиданному щебетанию птиц в тенистом сквере, героически отстоявшем своё историческое право у стеклянных монстров, маячивших неподалеку, и казалось, что это и есть счастье – несколько минут в мире, который не требует от тебя никаких усилий.

   Алина чувствовала себя посвежевшей и отдохнувшей – Илья уже второй месяц был с бабушкой на даче. Алина, навещая их в выходные, наслаждалась природой, уютом маленького домика, доставшегося Верочке от второго мужа, и спала крепким, беззаботным сном, каким не спала, наверное, с детства, и все больше поражалась необыкновенной и внезапной близости бабушки и внука. Алине было обидно: она долгие четыре с половиной года воспитывала этого поросёнка, и ничего у неё не получалось – иногда он вёл себя просто как маленький монстр, вампирчик, вытягивающий из мамы все соки. А с бабушкой они нашли общий («вампирский», – позлорадствовала Алина) язык и существовали вполне гармонично. По крайней мере, Верочка не жаловалась, а Илья был бодр и весел, и оживленно рассказывал, как они проводят время на даче. Алина была благодарна Верочке за помощь, впрочем, она всегда была ей благодарна, даже несмотря на их взаимное непонимание.

   Заметив распахнутую дверь типографии, из которой в тот день должны были получить последний тираж в заказе, означающий успешное завершение самого травмирующего душу списка, Алина решила зайти и узнать статус готовности. Ей не терпелось поставить именно этот финальный значок плюса напротив многократно и тщательно обрисованного дедлайна, отпечатанного на несколько страниц вперёд, окружённого частоколом вопиющих восклицательных знаков, добавляющихся при каждом новом общении по телефону с обеспокоенным клиентом.

   Алина зашла в открытую дверь, посторонившись, чтобы пропустить надвигающиеся прямо на неё коробки, скрывшие под собой несущего их человека. На ресепшене никого не было, Алина деликатно постукивала ноготками по поверхности стойки в ожидании, пока на неё обратит внимание хоть кто-то. Но никто из сотрудников типографии, деловито снующих в печатном зале за низкой перегородкой из заваленных образцами продукции стеллажей, ее не замечал. Пролетевший мимо и мгновенно скрывшийся за соседней дверью высокий мужчина кинул на ходу «Минуточку!», но ни через минуту, ни через пять никто так и не вышел. Алина уже вернулась в агентство, когда, извиняясь, позвонил менеджер типографии и сообщил, что заказ готов к отправке клиенту, но не стала возвращаться, чтобы посмотреть отпечатанный образец, а попросила прислать несколько экземпляров к себе офис.

   Решив не браться сегодня ни за какие сверхзадачи, Алина развлекалась вёрсткой отчёта по проекту, мысленно уже отправленному в архивную папку. Потом с удовольствием приняла приглашение на очередной мозговой штурм по брифу коллег из другой группы, вдоволь наболталась с Оксаной во время обеда и с головой ушла в табличку по закрывающим документам, складывая в отдельную папку все присланные счета-фактуры, акты и накладные и отмечая выполненное в табличке жизнерадостным зелёным, отвлекаясь только на то, чтобы написать письмо с просьбой предоставить «закрывашки», когда обнаруживалась незакрашенная ячейка.

   Письмо от заказчицы она чуть не пропустила, но заметила новое сообщение, перед тем как, с наслаждением потянувшись (стрелка часов уже перешагнула семь), собиралась выключить компьютер. Сначала вообще не поняла смысла текста: что за шуточки? Она слишком устала, чтобы воспринимать тонкий юмор и вникать в смысл витиеватых многозначительных фраз, воплощающих стремление сохранить корпоративную этику и высказать своё… постойте… негодование?

  Алина,
   добрый день!
   Сегодня получили от вас последний тираж по заказу сувенирной продукции к юбилею компании. Хотели бы выразить благодарность за выполненную работу, да, к сожалению, это не представляется возможным, так как сегодняшний день, по предложенной системе исчислений, не существует. Равно как и весь, лишний видимо, месяц июль, с удивлением не обнаруженный нами в календарной сетке. Вместо этого ваш верстальщик предлагает дважды отметить День народного единства: видимо, ноябрь является любимым месяцем типографии, т.к. клиенты готовят планы на следующий год, но, даже если нам придётся пережить его дважды, мы всё равно теперь вряд ли включим эту типографию в число потенциальных подрядчиков.
……..

   Как во сне Алина протянула руку к конверту, венчающему несанкционированную свалку бумаг на её столе, вытянула оттуда блокнот-ежедневник и стала перелистывать страницы в попытке найти после вставки с календарной сеткой июня несуществующий июль. Ей даже не пришлось звонить Эдику, который также занимался этим заказом, потому что Эдик, тяжело плюхнувшись в кресло позади неё, уже включал свой компьютер, чтобы проверить макет, присланный из типографии и заверенный его и Алининой подписью. Подпись присутствовала, июль отсутствовал, ноябрь, как второй девятый вагон, издевательски занимал место и после октября, и перед декабрём... ...* (Прим. Здесь аналогия с фельетоном М. Задорнова «Два девятых вагона»)
               
                ***
   Разборки с типографией Эдик любезно взял на себя, да там и не стали отпираться, практически сразу перезвонил их главный и сообщил, что новый макет уже в работе и сегодня же тираж будет запущен в печать. Заказчик получит календари и извинения в виде дополнительных сувениров в ближайшее время. Но на следующий день, обнаружив на своем столе подарочную корзину с фруктами и сладостями с извинительной запиской от S-press, Алина не смогла порадоваться благополучному разрешению проблемы, потому что сразу после входа в систему ей пришло оповещение о срочной встрече у Александры в кабинете. Уже через пять минут.

   Алину поразила бледность Эдика, вообще-то достаточно смуглого брюнета, сейчас посеревшего, она отметила, как он похудел в последнее время и как резко стал выделяться нос на ставшем острым, с тёмными тенями лице. Она, уже давно принявшая судьбу неудачницы, напротив была совершенно спокойна, даже сама удивилась, как легко встала из-за стола ровно через четыре минуты и спокойно проследовала в кабинет Александры, сопровождаемая неуверенно покашливающим Эдиком.

   – Всё, капец! – бубнил по пути Эдик. – Интересно, какое будет наказание? Что-нибудь изощренное? Например, решит, что нам нужно испытать себя в роли промоутеров, чтобы лучше с ними управляться и нарядит меня в костюм пончика, а ты, пожалуй, будешь пиццей. Хотя, при чем тут календари? Значит, отправит разнорабочими в типографию? Как в тот раз, до твоего прихода было: группа Саши накосячила в переписке, они были на взводе и не заметили, что хают клиента в нелитературных выражениях не в агентском чате, а в общем чате с клиентом... Саша рассказывал, что не понял даже: он набирает сообщение, а оно исчезает, он повторяет, а оно пропадает вновь, потом его вообще заблокировали в группе. А оказалось, это Александра на правах админа удаляла, пока клиент не увидит.

   – И что потом с ними было? Отрабатывали наказание?

   – А то! Все прошли тренинг по корпоративной этике и бесконечное число раз отвечали на тест, пока каждый не набрал 100% правильного результата.

   Алина посмеялась и в кабинет Алекс вошла совершенно спокойно.

   Гестапо также держалось нордически стойко, ничто не выдавало гнева. Алина, усаживаясь на предложенный стул, успела отметить кучу подтверждающих критичность момента деталей: как предельно аккуратно Эдик закрывает стеклянную дверь, как суетливо садится; Алекс щёлкает мышкой, сквозь опущенные ресницы видно, что она пробегает взглядом по тексту, видимо, того самого письма от PR директора компании-клиента, не поленившегося поставить в копию добрую половину агентства. Солнечный свет из полукруглого окна падал на идеально гладкие, отливающие серебром волосы Александры и неожиданно стали видны лёгкие веснушки под её глазами. Но затем Алина удивлённо заметила, как дрогнули губы Алекс и она, не сразу сдержав улыбку, подняла взгляд. Алина не смутилась и встретила его спокойно.

   – Так... – привычно начала Алекс и обычно уже только от этого краткого междометия холодело и замирало внутри, и ни дыхание, ни сердцебиение жертв уже не нарушали повисающую следом мучительно-многозначительную паузу. – И как вы можете объяснить этот шедевр?
   
   – Э.. ну… я… мы… э… – начал Эдик, но Алекс его прервала:

   – Эдуард, мне нужно конкретнее! Кто виноват? Кто-нибудь проверял макет?
Пауза. Молчание. А что говорить? Ответ очевиден!
Эдик замер, только кончики пальцев, вцепившихся в телефон, конвульсивно подёргивались.

   – Я, – спокойно отозвалась Алина, таким будничным тоном, как будто они обсуждали с Алекс планы на выходные. – Это я не проверила макет. Цвета проверила и подписала, календарную сетку даже не подумала посмотреть – не до того было, разбирались со скандалом на съёмках. Могу признаться, что этому заказу я не уделила достаточно времени, удивительно ещё, что только один косяк обнаружен, – спокойно продолжила Алина, без эмоций, открыто глядя Алекс в глаза и не могла не отметить, что и та смотрит на неё совершенно спокойно и, кажется, понимающе.

   – Ну и что планируете предпринять? – Алекс проигнорировала беспокойное ёрзанье Эдика на стуле и обращалась только к Алине.

   – Да всё уже предприняли: перепечатают, отправят, извинятся. Какой-то там подарок подготовили клиенту.

   – Выводы сделаны?

   – Ещё бы!

   – Хорошо. Тогда свободны.

   Так же просто и буднично, без суеты, без напускного трепета, они вышли в общий зал, встречаемые коллегами не менее пафосно, чем пилоты, вернувшиеся из чрезвычайно сложного рейса. Все были уверены, что с уже подписанными заявлениями на выход, а они бодро улыбались.

   – Ну ты даёшь! – уважительно приобнял Алину Эдик. – Алинка у нас настоящий боец! Вообще не дрогнула, только зря взяла всю вину на себя – я ведь тоже был в списке лузеров, пропустивших второй ноябрь!

   – А что тут можно было сказать? – удивилась Алина. – Лучше сразу покаяться, чего юлить. Виновата так виновата.

   – Слушайте, – шёпотом продолжил Эдик, отодвигая Алину и толпу собравшихся подальше от перегородки кабинета Алекс. – А Гестапо-то наше – растаяла! Я сам видел улыбочку, когда она читала текст. Так что она вполне способна на эмоции! Иногда.

   – Только я бы поостерёгся вызывать аналогичные эмоции ещё раз! – пошутил кто-то из ребят.

   – Но письмо-то какое! Текст пульцеровский! Давайте распечатаем крупно и повесим на стену в переговорке, в золотой рамочке!

   – Ну уж нет, пусть типография вешает себе на стену! Так подставить, а ведь всегда нас выручали!

   – Да ладно, со всеми бывает! – добродушно откликнулась Алина. – Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Они же всё исправили!

   – Хозяин у них – мужик что надо! – ответил Эдик. – Мы с ним несколько раз пиво пили тут, в хинкальной. Сейчас смурной, правда, стал…

   – Но зато он стал симпатичный, раньше ходил как замухрышка, а теперь похорошел! – защебетала Оксана. – Мы, когда покурить выходим, видим его иногда…

   Алина не стала слушать дальше. Хозяин типографии её совершенно не интересовал. Она отправилась наверх к своему круглому окошку, приложилась лбом к прохладному стеклу и постаралась успокоить разогнавшееся сердцебиение. Здесь, у своей «стены плача», она вдруг осознала, что не испытывает привычного отчаяния. Она теперь не ощущает себя лузером, и такая перемена ее и удивляла, и восхищала одновременно. Солнце било в глаза, заигрывая с густой листвой, трепещущей на ветру, Алина зажмурилась, она не могла сдержать улыбки, ей было легко.

   «Погнали дальше!» – изрекла Алина через пару минут и отправилась работать.

                ***
Кирилл

   Кирилл всё утро собственноручно загружал машину расфасованными в коробки заказами. Когда последняя партия, с трудом уместившаяся в «Транспортёр» была утрамбована, он вспомнил, что забыл приложить закрывающие документы и побежал в кабинет. Перепрыгивая через две ступеньки, Кирилл корил себя за несобранность. На пороге печатного зала он притормозил, чтобы поднять мусор с пола, а, разогнув спину, осознал, что «на приемке» стоит она.

   Она облокотилась на стойку, постукивая ноготками по поверхности и, согнув одну ногу, болтала в воздухе почти соскользнувшей босоножкой, легкое платье колыхалось от этого движения. Сквозь мутные окна в типографию ворвался солнечный луч и запутался в волосах, скрывающих ее лицо. Кирилл застыл на входе и не мог отвести взгляда, а за перегородкой печатная машина не могла заглушить грохот его сердцебиения.

   В ее руке вспыхнул телефон, она невозможно волнующим жестом откинула волосы и чуть наклонилась к телефону, прикладывая его к маленькому, детскому ушку и сказала: «Привет!» Кирилл вздрогнул от знакомого тембра, дальше он не видел ничего, он прошмыгнул мимо. 

   – Минуточку! – кинул он на ходу и юркнул в свой кабинет. Все еще задыхаясь, он никак не мог попасть мышкой в нужную иконку на экране. «Какой идиот!» – ругал он себя за инфантильную реакцию. Отдышавшись, поспешил вернуться в зал, но за стойкой приемки уже никого не было.

   – А тут был кто-то, заказчик? – спросил Кирилл, выглядывая в общий зал из кабинета.

   – Да, стояла девушка…

   – И где она?

   – Не заметили… Ушла…

   – И никто не поинтересовался, чего она хотела? – возмутился Кирилл, опуская то, что он также сбежал от нее.

   – Это из агентства девушка, по поводу тиража, который мы только что отправили, – сказал менеджер, появляясь в зале. – Я уже связался с ней, извинился. Сейчас отправлю образцы ей в офис. Наши экземпляры уже на полке.

   Кирилл вернулся в свой кабинет и погрузился в текущие задачи, строго по плану: документация (ей идет это платье), проверка работы печатного цеха (ее голос звучал волнующе и мягко), проверка макетов. Он обнаружил опечатку в календаре, когда разбирал полку с образцами, практически одновременно с клиентом. Как всё «слетело», было загадкой, потому что макет вычитывали перед сдачей в печать и ничего подобного на распечатке, которая осталась в его кабинете, не наблюдалось. Видимо, новый верстальщик, только пару недель назад приступивший к работе в типографии, решил что-то изменить уже перед отправкой файла в печать. О злом умысле думать не хотелось, но по странному стечению обстоятельств или потому что обнаружил свой косяк раньше всех, парень сегодня не вышел на работу и на звонки не отвечал.

   Кирилл должен был решать, как исправить ситуацию, а думал только о том, что, к сожалению, из агентства ему позвонил Эдик.


                24

Кирилл

В том, что это он сам изменился и стал другим, хоть и не понимал, каким именно, Кирилл убедился, когда разговаривал с мамой. По случаю отцовского дня рождения они устроили небольшой праздник на двоих, пожарили шашлык, открыли присланное Лилей вино, костер тихо потрескивал, искры улетали в черный небосвод, раскинувшийся куполом из миллиардов звезд над ними. Вспоминали, потом просто болтали обо всем, перескакивали с темы на тему, ласкали обалдевшего от счастья кота. Мама, укутанная пледом и разомлевшая от вина, была все более говорлива, но, к сожалению, она очень много рассказывала про Димочку, про того самого идеального внука Людмилы Петровны, Кириллу казалось, он знает о нем все, даже то, чего не следовало знать посторонним.

   – А представляешь, в больнице, где он работает, ну ты же был в этой больнице, ты помнишь там… – Мама осеклась, это была табуированная тема, все темы, которые касались прошлых подвигов Кирилла, старательно обходились, он не любил вспоминать об этом.

   – Я помню больницу, мам. И что там?

   Мама помолчала, она не решалась продолжить.

   – Ну там парк такой…

   – Ага, я там гулял, когда удавалось сбежать из палаты.

   Мама придвинулась к нему ближе, прямо со своим креслом, и заглянула в лицо.

   Кирилла ситуация развлекала, чуть нетрезвая мама была трогательно-забавной. Не найдя признаков депрессии на его лице, мама робко продолжила.

   – И вот Димочка назначил свидание Анжелочке возле фонтанчика, она же работает в терапевтическом, а он стажируется в неврологии…

   Но Кирилл уже не слышал ее, он видел парк, неряшливые кусты, истоптанный снег, выскобленный асфальт под окном палаты. Он попал в больницу после аварии, когда свалился в кювет, просто задумавшись за рулём. Машина всмятку, кажется, она несколько раз перевернулась, но Кирилл был цел, только зря в больнице продержали. Мама не верила, что все вышло случайно, требовала, чтобы он признался, она разнервничалась, и Кириллу пришлось выслушать все: про то, что он сам себя истязает и наслаждается этим, и что ему на самом деле так комфортно, потому что не нужно прикладывать усилий, чтобы наладить свою жизнь, и что стоит вылезти из своего кокона и посмотреть вокруг, и… ещё много всего такого же. А его тогда просто добила фраза, что «мир на Але не зациклен». Высказав это, мама успокоилась, а он закрыл глаза и больше не разговаривал с ней. Долго, он не помнит уже сколько. Такой был дурак!

   – Ты чего хмуришься? – спросила мама, кажется, это было не к месту: свидание у Димочки вышло забавным.

   – Вспомнил, как мы с тобой поссорились в больнице.

   – Мы ссорились? Не помню.

   – Было.

   – И что? Почему ты это вспомнил? – занервничала мама.

   – Потому что… – Он улыбнулся, предвкушая мамину реакцию. – Потому что, мамуля, ты была права!

   И ему стало легко, особенно когда столкнул обнаглевшего кота. И хотелось остаться здесь навсегда и наслаждаться простыми и понятными радостями: мягким светом огня, уютом колючего пледа, который ему оставила мама, уходя спать, и теплом, проникающим все глубже и глубже. Он сожалел сейчас только о том, что не умеет, не научился до сих пор трактовать свои ощущения, он все еще не понимал, что это значит.


                25.

Алина

   – Пожалуйста, вставай!

   – Нет!

   – Илюш, ну пойдем, прошу тебя!

   – Нет!

   – Но мне нужно на работу!

   – Я останусь один!

   – Ну уж нет! Это невозможно. Я поеду на работу, а ты в детский сад!

   – Нет!

   Они бились уже полчаса, Илья сидел на лавочке в коридоре, уже один раз поссорились, помирились, подрались, вытерли слезы и умылись, оделись, разделись и вот опять оделись, а он все еще упрямился. Алина не знала, что делать, она уже испробовала все. Она пыталась его убедить, но он не слушал. Взял манеру затыкать уши руками и бубнил: «Бе-бе-бе!» – это Костик в саду научил.

   Да, лето закончилось непростительно быстро, Алина не успела среагировать, как весь вихрь проблем, эволюционировавших, согласно законам природы, спасибо, господин Дарвин, захватил ее в привычный круговорот. Вернувшись с дачи, пару дней такой милый, непривычно загорелый и подросший Илья вдруг превратился в маленького бесенка, отказывающегося просыпаться утром, умываться, одеваться и категорически не желающего оставаться в детском саду. Воспитателям стоило больших трудов увести его в группу, Алине было стыдно, она совершенно не могла повлиять на сына.

   Верочка активно предлагала самостоятельно отводить Илью в сад, она утверждала, что нашла к нему подход, он все лето вел себя идеально и вообще капризничает только в Алинином присутствии. Алина тяжело вздыхала: как все-таки хорошо было летом, вот без всего этого! Но сейчас она должна справиться сама, это ее сын, она не отдаст его Верочке, как бы той ни было одиноко.

   – Послушай, дорогой! – Алина еле сдерживала гнев, сегодня она не может опоздать, только не сегодня, в день важной встречи: полсотни человек соберутся на финальную презентацию механики кампании по продвижению экогеля, Алина представит результаты работы команды за полгода. Она отняла руки Ильи от его ушей, натянула ему шапку и заговорила таким безапелляционным тоном, что Илья удивленно поднял на нее опухшие от ненатуральных слез глаза.

   – Сейчас мы встанем, вытрем сопли и пойдем каждый на свою работу. Потому что так нужно, ты уже взрослый и должен это понимать! Это твоя обязанность, твоя работа! Да! Ты работаешь в детском саду, твоя задача вырасти умным и сильным, потому что ты большой молодец и я верю в тебя! Я тоже не хочу ехать в офис, но никто не может сейчас вытереть мне слезы и разрешить остаться дома! У меня есть обязательства, у каждого человека есть обязательства! И поэтому я пойду работать! И ты пойдешь! Ты сможешь! Тебя уже ждут твои друзья!

   Илья смотрел на нее внимательно, Алина видела: ее слова достигли цели, он думает о чем-то. Она надеялась, что ей удалось его убедить. Она встала, взяла ключи, погасила свет в коридоре. Илья остался в темноте.

   – Илья! Есть вещи, которые я буду решать за тебя, прости, дорогой. Но я твоя мама и ты должен меня слушать! Вставай и пойдем!
Через недолгую паузу Илья поднялся, сопя и вытирая рукавом нос, вышел следом, волоча за одну лямку свой рюкзачок, Алина не будет делать ему замечание сейчас, это мелочь.

   – Хорошо, – сказал Илья, когда она заперла дверь и повернулась к нему, – хорошо, мама, я пойду на работу в детский сад!

   Алина была довольна, она улыбнулась, какой же он все-таки смышленый у нее!

   – Хорошо, мама, я буду тебя слушать, –- добавил Илья, – и вечером, когда ты придешь забирать меня, я тебе скажу: «Здравствуй, мамочка, я очень не рад тебя видеть!»

                ***
   Как всегда, в последний момент что-то случалось. Алина уже ничему не удивлялась и была готова реализовать план Б. Но в этот раз плана не хватило: слишком тяжеловесную презентацию, которую отправили клиенту заранее (спасибо, сообразили!) пришлось перевёрстывать – убирать из неё всё видео, как ни было его жаль. Но был риск, что презентация зависнет в самый неподходящий момент, поэтому договорились, что Эдик сядет вместе с сисадмином клиента и будет в нужный момент запускать видео на втором экране и с другого компьютера. Ребята уже выехали к клиенту, чтобы всё подготовить, а Алина осталась контролировать дизайн-студию, которая спешно, в четыре руки, переверстывала презентацию.

   Она пропустила пару звонков с незнакомого номера, но ответила на сообщение Алекс, что будет готова через десять минут. Кажется, там были ещё какие-то неотвеченные вызовы от воспитателя из садика, было не до того. Но когда Верочка стала настойчиво названивать, уже четвертый раз подряд, Алина все-таки смахнула зеленую кнопку.

   – Аля, аллё, аллё! – кричала Верочка в трубку, и вой сирены заглушал её голос.

   – Мама, ты можешь перезвонить позже? Я не могу сейчас! И тебя не слышно!

   – Аля, боже, постой! – Алина уже была готова нажать на отмену, когда услышала знакомый вой Ильи и одновременно Верочкино:

   – Илюша… он…

   – Мам, откуда у тебя Илья? – только и успела, уже на краю пропасти, крикнуть Алина, когда, заглушаемый воем сирены, её собственными рыданиями и безумным набатом сердцебиения голос мамы пытался что-то проплакать в трубку.

   – Так, мамочка, – после небольшой возни на той стороне связи услышала Алина незнакомый, совершенно спокойный и строгий мужской голос.

   – Прекратить истерику – прикрикнул он на кого-то в сторону, и на фоне стало сразу тише. – У вашего ребёнка черепно-мозговая травма, состояние средней тяжести. Мы направляемся в 9-ю детскую больницу, приезжайте туда, в приёмное отделение.

   И презентация, и стиральный гель, и Алекс, ждущая в машине на парковке, и Эдик с двумя проекторами, и зарплата с бонусами и соцпакетом, и всё-всё стало враз ненужным и незначительным, Алина уже бежала к машине, нет, к метро! Нет, надо такси! Как бы успеть, где эта больница и что значит средней тяжести?

                ***
Кирилл

   Все было просто. Просто была осень, наконец пошел стабильный поток заказов, наконец его типография работала в плюс. Сейчас он шёл к метро, просто домой, просто потому что закончился рабочий день. Кирилл отворачивался от сырого осеннего ветра и думал только о том, остался ли в морозилке готовый ужин, вышла ли очередная серия фильма и что завтра выходной.

   Дальше всё было как во сне, который навязчиво повторяется и никак не может прийти к логическому финалу: Кирилл пересекал автостоянку рядом с особняком того самого агентства, когда, прошелестев блестящим лакированным плащом и звякнув гроздью браслетов на запястье, она, чуть не задев его, пролетела мимо.

   Течение времени остановилось, Кирилл словно перешёл на другой режим или в другую реальность – он не успел осознать. Только улавливал, чувствовал, отмечал и запоминал мельчайшие детали каждого мгновения: как закружился вокруг хоровод из полу-облетевших лип, зеркально-холодных небоскрёбов за ними, луж в трещинах асфальта, он уловил свежий аромат, разглядел её медного отлива волосы, полные слёз светло-зелёные глаза и чуть потёкший макияж.

   Пробежав, она обернулась, извиняясь, круговорот замер, пульс остановился, Кирилл не успел среагировать – она, кажется, его узнала, сделала неопределенный жест, какой-то отчаянный, безысходный. Он понял, что что-то случилось.

   Она подбежала к малышке автомобилю веселенького зелёного, так гармонирующего с ней, свежего цвета, но махнула ещё раз рукой, развернулась и побежала к метро. Кирилл повернулся ей вслед, уже понимая всё, что с ним сейчас произошло, уже чувствуя, как наполняется ею, смог сделать вдох, и липы, и дома, и сырой ветер с дождём – всё закружилось вновь. И когда он услышал позади, совсем рядом, голос, свое имя, неизвестно откуда взявшееся здесь вдруг, он не сразу осознал, что зовут его.

   Но она позвала еще раз:

   – Кирилл!

   А он застыл, опустил голову, никак не мог прийти в себя, не мог переключиться. Из-под ног вырвался маленький смерч из легких листьев и унесся в сторону переулка. Кирилл боялся обернуться, он не верил, что настал тот самый момент, что это происходит с ним, что он сейчас ее увидит. Что это он сейчас произнесет:

   – Аля?




                Часть 2

                1
Алекс

    Туман оккупировал город, все заволокло нежной пеленой. Стало уютно, хотелось вдохнуть полной грудью влажный и легкий, словно перенасыщенный свежестью, совсем немосковский воздух. Можно было представить себя в самом романтическом уголке мира – где-нибудь на побережье океана, отдыхающим после недавней бури: неторопливо меняет цвет огней далёкий маяк и шуршат галькой ленивые волны. И так не хотелось нарушать эту гармонию обыденной повседневной суетой ежеутренних сборов.

   Она замерла у окна, сжимая в озябших руках кружку остывающего кофе. Туман рассеивался и сдавал позиции. Наступает ещё один день, и он будет точным близнецом предыдущего: он родится в тишине и принесет ещё большее ощущение одиночества. Услышав лёгкий щелчок, не стала оборачиваться на звук, она и так знала, что он обозначает – это неумолимая стрелка часов оповещала о конце её маленькой жизни и запускала механизм адской центрифуги, которая с каждым днём все увеличивала обороты.

   – Так, пора! – скомандовала про себя, прогоняя остатки сонливости, отставила недопитый кофе и посмотрела на часы, привычно деля циферблат на отрезки, отводящиеся под прохладный душ, укладку, макияж, переодевание и на кормление рыбок. В восемь тридцать она включит телефон, ещё раз посмотрит, оценивающе и удовлетворённо, на себя в зеркало, наберёт код сигнализации, запрёт дверь, пройдёт через гулкий под её каблуками паркинг к сияющему белизной автомобилю и вольётся в поток таких же муравьёв, кружащих по кольцам мегаполиса. Отгородится от толпы, к сожалению, недостаточно тонированными стёклами и получит еще немного личного времени, чтобы собраться с мыслями, распланировать предстоящий день и войти в ещё пустой офис уже совершенно другим человеком.

   – Доброе утро, Александра Игоревна! – невыспавшаяся секретарша на ресепшене безуспешно пыталась изобразить энтузиазм и подобострастие. Жалкое, бесперспективное создание, даже и не подозревает, что уже практически на грани увольнения...

   – Доброе утро, – подчеркнуто церемонно ответила она и удивилась, насколько пронзительным оказался голос, со вчерашнего дня успела отвыкнуть от его звучания. Пересекла ещё пустой и слабоосвещённый офис – Алекс так любила эти последние несколько минут обманчивого покоя, но в тёмных углах неуютного openspace уже притаились злобные демоны из её переполненного ежедневника.

   Александра задержалась на пару минут перед окном – проследила, как резво паркуется рядом с её блестящим лендровером грузный УАЗ начальника охраны. Подавила в себе ещё одну волну раздражения, повесила пальто в шкаф, но осталась за его дверцей, чтобы избежать общения с медлительной буфетчицей, которая изматывающе аккуратно расставляла на столе чашечку кофе, вазочку с печеньем, блюдечко с лимоном, стакан с водой и розетку с таблеткой быстрорастворимого витамина. Нарочито громко сдвинула вешалки – Леночка вздрогнула, уронила поднос, шустренько подобрала его и наконец-то живенько выскочила из кабинета.

   Кофе, конечно же, был некрепким. И холодным. «Разве я многого хочу, – подумала Александра, – всего лишь крепкого горячего кофе и несколько минут покоя!» Перспектива ещё раз увидеть Леночку в своем кабинете – испытание не для её ещё не проснувшейся нервной системы, Алекс отодвинула нетронутую чашку и решила, что выпьет кофе на встрече, хотя, конечно, это уже не такое удовольствие. Словно в ответ на её мысли экран компьютера вдруг проснулся – пришло напоминание: вторая переговорная, 10.00, организатор – Алина Мишкутёнок.

   Боже, ещё одно испытание! Будет невыносимо много суеты и лишние эмоции. Можно хоть раз собраться и отчитаться спокойно, на распыляя в воздух панику? Сама-то еще не устала от себя? Интересно, долго ли ещё продержится...
Всё, пора прекращать этот приступ мизантропии. Я всех люблю, уважаю и закрываю глаза на ваши мелкие недостатки. Но как же это утомительно! Почему я могу сжать зубы, забыть о своих проблемах, о своей личной жизни (простите, а что это такое?)! Могу мобилизовать все свои силы и организм так, что ни эпидемия голландского гриппа, ни Мировой финансовый кризис не повлияют на мою работоспособность. Могу справиться с любой проблемой и никогда никому не пожалуюсь, даже самой себе не скажу: «Не могу» или «Не получается». Я всё могу и у меня всё получается, так почему же вы постоянно делаете ошибки в данных, болеете неделями в самый неподходящий момент, забываете отдать на оплату счета, но прекрасно помните, что вам нужно уйти пораньше на праздник в детском саду? Почему взрослым людям приходится объяснять, что такое ответственная встреча или трудовая дисциплина?

   Александра дождалась, когда стрелка на больших «вокзальных» часах покажет без двух минут десять, заблокировала компьютер и, проходя в переговорную мимо ресепшена, нарочито громко сказала секретарям:

   – Мне, пожалуйста, кофе. Крепкого. И прошу вас уничтожить те помои, что стоят у меня в кабинете.

                ***
   Это был один из немногих случаев, когда Александра не знала, как поступить. Обычно, проанализировав ситуацию, она достаточно быстро принимала решение, но сейчас не могла определиться. Кампанию по продвижению полезных снеков нельзя было назвать ни удачной, ни провальной. Нет, результаты в итоге были неплохие, но не благодаря усилиям команды, а похоже, что вопреки. Прошедшие два месяца все участники проекта рисковали быть поглощенными лавиной, в которую он превратился, и стоило неимоверных усилий, чтобы заставить её двигаться по нужной траектории. Но, пройдя, лавина оставила после себя значительные разрушения и шлейф мусора, его ещё предстоит разгребать.

   После встречи, поначалу грозившей обернуться катастрофой, но закончившейся весьма позитивно, когда представители клиента, вполне удовлетворённые результатами, отбыли в свой офис, а Алекс разобрала с командой некоторые моменты, требующие доработки и переосмысления в следующий раз, она вернулась в свой кабинет. Ей предстояло из акции, больше напоминающей марафонский забег по лабиринту, имеющему по большей части либо тупиковые, либо сложно-проходимые ветви и труднодоступный выход, собрать единую понятную картину проекта с логичной структурой, позитивными результатами, соответствующими заявленным в брифе целям, по возможности минимизировав упоминания обо всех муках поиска формата прямо по ходу действия. Александра задумалась над содержанием отчёта, но абсолютно бесструктурный проект больше напоминал спрута со множеством щупалец, чем привычную схему, укладывающуюся в формат стандартизированной формы отчетной презентации.

   Алекс отвлеклась на причудливое движение капель дождя по поверхности окна: капли были густые, подвижные и тяжёлые, как ртуть. Столкнувшись по касательной со стеклом, некоторые сразу исчезали, а другие начинали движение по сложной траектории: то сходились и скользили в едином русле, то разбивались на мелкие ручейки, которые гасли или впадали в небольшие запруды. «Вот и здесь сплошной хаос», – отметила Алекс, уже открывая новый документ и набрасывая пункт за пунктом бриф для подготовки отчётной презентации для головного офиса агентства.
Ей хотелось побыстрее расквитаться с этим, разобраться и с результатом проекта и с командой, напортачившей везде, где возможно, но «выехавшей» на необыкновенном везении. Но её постоянно отвлекали: смех в общем зале, письма с пометкой «Срочно», в которых она стояла в копии без всякой надобности и немного расплывчатая, но узнаваемая даже сквозь матовое, почти не прозрачное стекло, тень Алины, крадущейся мимо её кабинета на чёрную лестницу.

   «В конце концов, она начнет сегодня работать?» – вполголоса пробормотала Александра, отметив, как Алина, проследовав назад через десять минут, долго пьет воду у кулера.

   Вот ещё одна проблема: необходимость принимать решение по испытательному сроку Алины: расставаться с нею или подписывать постоянный контракт. Возможно, в головном офисе потребуют наказать команду за самоуправство, но Алекс с удивлением для себя осознавала, что ей будет сложно это сделать. Что-то было в этой девице, словно они были знакомы раньше, и Алекс знала о ней всё – зачастую даже могла предсказать, как поступит Алина в той или иной ситуации. Хотя Алекс и понимала, что Алина во многом полная ей противоположность, всё равно почему-то была ясна мотивация её поступков.

   Всего час назад на встрече с клиентом Алекс поначалу с трудом скрывала раздражение, пока Алина, заикалась, выдавливала из себя корявые фразы, сбивалась на русский, поправлялась, краснея, потея. Алекс передернула плечами, тогда ей хотелось хлопнуть рукой по столу, прекратить этот позор, но, к счастью, она сдержалась, и Алина справилась с ситуацией и в результате отчиталась вполне бодро, к концу презентации открылось и вполне сносное произношение и неплохое чувство юмора.

   Глядя на нее, Алекс не могла не вспомнить свою первую презентацию: кажется, это был тендер, что-то стершееся из памяти, видимо, его не выиграли. Но свои ощущения, к стыду, Алекс помнила прекрасно: она дрожала. У нее тряслись руки, тремор передавался всему телу, вызывая спазм в горле, она не могла говорить. Голос срывался, давал петуха и от стыда хотелось плакать.

   – Так нельзя, ты что, это не экзамен! Увереннее надо быть, уверенней! – ругал ее Артем, руководитель группы, в которой она стажировалась. Александра (тогда все ее звали Сашей, она ненавидела это простецкое имя) думала, что ее тут же уволят. Но у Артема были другие планы, он обучал ее по «бразильской системе», подбирая самых сложных клиентов и самые бесперспективные задачи. И пока Александра бессильно барахталась, пытаясь выплыть, Артем наблюдал свысока, протягивая руку помощи только когда нахлебавшись проблем, Александра начинала тонуть. Впрочем, это было всего лишь раз, далее Алекс научилась справляться самостоятельно с любой задачей.

   – Ладно, держи! – сказал Артем, перед следующей встречей, на которой Александре предстояло выступать, и вручил ей тяжеленный ежедневник в литой металлической обложке. – Держи его на весу, поможет!
Александра стиснула горячими пальцами ежедневник, словно он был ее молитвенником, его прохладная матовая поверхность остужала пыл и гасила нервозность. Сегодня Алекс также хотела бы вручить Алине подобный спасительный ежедневник, она хоть и написала 19-м пунктом для Алины необходимость прокачать презентационные навыки, но не стала озвучивать этот пункт в присутствии всей группы. Кажется, Алина и сама это понимает.

   Алекс никак не могла разобраться, что не так с Алиной – по всем признакам вполне перспективной, можно даже сказать, настоящей находкой для агентства, которую она, Алекс, вовремя разглядела. Невозможно понять, как один, весьма некрупный человек может обладать столь мощной отрицательной энергией, вносящей разрушения и суматоху во всё, что попадало в зону её поражения. В этом хаосе Алина поначалу существовала весьма гармонично и вроде бы даже легко с ним управлялась, но потом сама же совершала ошибку или упускала очевидное, игнорировала нарастающие проблемы, прикрываясь наигранным оптимизмом. Именно когда казалось, что момент упущен и ситуация безвыходная, после череды бессмысленных, противоречащих друг другу действий и излишней суеты, вызывающей панику не только у неё самой, но и у всей команды, Алина вдруг мобилизовывалась, выдавала гениальную идею и исправляла положение. Это впечатляло! Как ей это удавалось – загадка, которую непременно хотелось разгадать.

                ***

   Александра быстро перечитала текст задания, подчеркнула важные позиции, убрала излишние восклицательные знаки, поставленные машинально. Отправляя письмо, она уже переключилась на следующую задачу: важно как можно быстрее решить вопрос с оплатой издержек по проекту.

   Предстоял дружеский ужин с руководством компании-клиента, за которым, Алекс была уверена, они обязательно договорятся, у неё были рычаги воздействия на некоторых представителей топ-менеджмента компании – помог случай, уже давнишний, но до сих пор держащий клиента в числе наиболее лояльных.
   
   Тогда, пять лет назад, это было мероприятие по случаю двадцатилетия со дня запуска первой производственной линии. Команда агентства работала совместно с ивентщиками, вечер проходил штатно, был только один тревожный момент, который Алекс не могла не отметить, наблюдая за процессом из ложи руководства корпорации, куда была лично приглашена основателем бизнеса: алкоголя потреблялось очень много, причём в лидерах был именно топ-менеджмент, в последний момент подкорректировавший состав меню для ложи. Пока внизу развлекали рядовых гостей, которые с азартом участвовали в соответствующих случаю глупых конкурсах, наряжались и гримировались для фотосъёмки, подпевали кавер-группе и активно прыгали на танцполе в ожидании приглашённых звёзд эстрады, менеджмент потреблял водку вперемежку с армянским коньяком, практически не закусывая. Тост следовал за тостом, становясь всё витиеватее, а Алекс всё яснее осознавала опасность ситуации. От нее не ускользнуло, что некоторые приглашенные влиятельные гости уже предвкушают возможный скандал.

   Наблюдая за всё более развязным весельем в ложе, Алекс готовила план спасения мероприятия на случай, если господа руководители решат спуститься вниз, в народ. Особенно беспокоила лофтовая металлическая и довольно крутая лестница, ведущая из ложи вниз, в основное пространство переделанного под клуб цеха завода пластмасс. Алекс отправила соответствующее распоряжение в группу организаторов и через несколько минут под лестницей промелькнуло несколько чёрных и белых фигур, которых разместили ближе к опасному участку. Через четверть часа, оценив развитие ситуации, Алекс сделала ещё пару распоряжений и смогла удовлетворенно откинуться в глубокое кресло – теперь все риски предусмотрены.

   Далее всё пошло соответственно её прогнозу: как только ведущий объявил выступление звезды, топ-менеджмент дружно поднялся, намереваясь спуститься вниз и лично поприветствовать прикормленного артиста. Самые разумные руководители, оценив свои возможности, ограничились аплодисментами с высоты ложи, но основатель, он же личный покровитель звезды, к сожалению, самый немолодой из всей верхушки, собрался вниз. А с ним и несколько представителей уже слишком раскованной свиты. Особенно волновала PR-директор, еще с начала мероприятия нетвердо стоящая на ногах из-за того, что явно переусердствовала в контроле его организации, а затем слишком активно поддерживала тосты мужчин за столом. А еще беспокоила молодая супруга вице-президента, которая ещё поднимаясь бочком вверх по крутой лестнице в своем невыносимо узком длинном платье и на немыслимо высоких каблуках, должна была задуматься о способе возвращения вниз.

   По сигналу от Алекс представители охраны метнулись из-под лестницы навстречу спускающимся; грузный, но очень ловкий, несмотря на объем потребленной высокоградусной жидкости, основатель корпорации был принят под руки; вице-президенты, по причине «молодости» успешно преодолели препятствие в виде лестницы; а вот супруга, оставленная без внимания беспечного спутника, спешащего на встречу с полуобнаженной красоткой на сцене, теряя туфли, неизящно слетела вниз, сохранив вертикальное положение, но несколько глухих металлических ударов свидетельствовали о не совсем удачном её приземлении. Бригада скорой была уже наготове, девушку приняли и сразу переместили в скрытое от любопытствующих место, чуть более громкая, чем ранее, музыка заглушила её вопли. Впрочем, все были так увлечены звездой, что, кажется, суета прошла незамеченной.

   Через несколько минут, когда Алекс убедилась, что машина скорой отбыла в сторону больницы, супруг, найденный в толпе обожателей современной эстрады, присоединился к пострадавшей, а остальные гости пребывали в состоянии полного веселья, Александра попросила официантов убрать излишки алкоголя из зоны видимости и приготовиться разливать чай и кофе. Праздник шёл своим чередом, но Алекс обратила внимание, что пиар-директор давно не появлялась в зоне видимости. Александра отправила команде просьбу разыскать пропавшую, но результата не было, подчинённые Альбины утверждали, что руководителя не видели, но как-то подозрительно переглядывались при этом. Потом позвонила Женя, продюсер ивент-агентства.

   – Александра, нужен ваш совет… не знаем, как поступить…

   – Так… что случилось?

   – Тут Альбина Тимуровна… она не хочет вставать… не получается уговорить, что нам делать?

   – Я подойду. – Алекс уже набирала сообщение команде. «Как бы самой не свалиться с лестницы», – подумала она, осторожно спускаясь.

   В коридоре, ведущем к кухне, прямо поперёк него, вульгарно подтянув наверх узкую юбку и раскинув ноги, сидела Альбина. Она была в сознании, то есть реагировала на происходящее, но совершенно ничего не соображала. Её сотрудники, которых она просто извела за последние недели подготовки мероприятия, кажется, намеренно оставили её здесь, наверняка ещё и сделали фото на память: вероятно, крупным планом сняли порванные и расползшиеся стрелками чулки и разбросанные туфли с истертыми стельками.

   Алекс, преграждая путь стайке любопытствующих, рвавшихся в коридор, передала их в руки подоспевших организаторов, приглашающих к сцене, где звезда «приготовила» незапланированный подарок для зрителей. Официанты уже разносили собравшимся дополнительные бокалы шампанского, музыка гремела громче, и толпа взвыла, ожидая любимый шлягер.

   – Так, возвращайтесь к работе, – прогнала высунувшихся в проём работников кухни Алекс. Женя с подоспевшим фельдшером смогли оттащить Альбину в сторону и пытались привести её в порядок.

   – Её нужно доставить домой, пока она не дала новый повод для съёмки, – решила Алекс, и Женя понимающе закивала. – Я отвезу, грузим в мою машину.
Водитель уже подошёл, он помог вывести Альбину через чёрный ход, загрузить в автомобиль и по прибытии транспортировать в квартиру. Напоив внезапно протрезвевшую сознанием, но ещё слабую Альбину горячим чаем, Алекс отправила её спать и уехала домой. Алкоголь на мероприятии закончился, она и так сделала достаточно для спасения ситуации, дальше пусть потрудится команда, которая чуть не проспала катастрофу.

   К началу следующей рабочей недели до руководства корпорации дошла информация обо всех произошедших инцидентах и об элегантных предупредительных действиях Алекс, и топ-менеджмент немедленно воспылал к ней неудержимой симпатией. Впрочем, Алекс была готова смириться с некоторым перебором в благодарностях и установившейся с тех пор неуместной фамильярностью в общении с основателем и генеральным директором компании ради лояльности потенциально выгодного клиента. Клиента с неплохим рекламным бюджетом.

   «Возвращайте должок!» – Впрочем, Алекс была уверена, что на стороне клиента всё прекрасно помнят и необходимые договоренности сегодня будут достигнуты.
Сейчас самое главное, что для руководства Алекс проект будет выглядеть идеально, все проблемы останутся за пределами отчёта, и она с наслаждением нарисует ещё одну удовлетворительно-четкую симметричную галочку, символ её очередной победы: штурма ещё одной высокой ступени в лестнице, которую она сама год за годом возводит. И тогда состоится то, ради чего сейчас приходится терпеть всё несовершенство окружающей действительности и унизительную необходимость выступать в роли строгой няньки для кучки великовозрастных недопрофессионалов, совершенно не способствующих успешной реализации её четкого плана.

   «Достаточно!» – Алекс привычно одёрнула себя, погасив волну раздражения, и захлопнула крышку компьютера. Уже в пальто, направляясь к выходу, она обронила в общий зал:

   – А где распечатка показателей по кампании, которую я просила? – И, не задерживаясь, направилась к выходу, преследуемая невыносимой возней, поднявшейся за спиной, но всё же замедлила шаг, направляясь к машине и давая возможность догнать себя раскрасневшейся Алине, на ходу теряющей выпадающие из папки материалы.

                ***
   Она, конечно, его узнала.

   Вернее, даже не узнала – почувствовала что-то забытое, из детства, и это пригвоздило её к месту, Алекс задохнулась, до того было внезапно. Почти наткнувшись на них, он извинился, отступая назад, и за мгновенье до того, как он развернулся в её сторону, Алекс успела среагировать – поспешно отвела взгляд. Она уже не видела, узнал ли он её.

   В машине ей было сложно переключиться на предстоящую встречу, Алекс всё ещё видела перед собой Кирилла (только сейчас вспомнила его имя), достаточно сильно изменившегося, вроде совершенно чужого и незнакомого, но почему-то щемило сердце, и Алекс не знала, как успокоить сбившийся ритм дыхания, который всё нарастал и нарастал, и она медленно тонула в болезненных, но прекрасных воспоминаниях, забытых ощущениях, до сих пор бередящих душу мелодиях. И те самые запахи, звуки, текстуры, какие-то сцены, фрагменты, лица, голоса…

   Алекс кончиками пальцев пыталась удержать дрожь, внезапно начавшуюся на плотно сомкнутых губах, запретить им, сжимая всё сильнее и ощущала сквозь очень чувствительную и пылающую их кожу, как холодны её пальцы, – она не успела надеть перчатку. Предательски начинала дрожать и рука, подступающие слёзы могли бы всё испортить, она не могла себе этого позволить. Нет! Не сейчас и никогда после она не станет вспоминать о тех нескольких годах детства, когда она, того не осознавая, была беззаботно счастлива – Алекс быстро совладала с эмоциями, высушила слёзы, распрямила плечи. Её еще бил озноб, но уже прояснялось сознание, и умиротворяющий шум автострады, и мурлыканье радио у водителя, и мелькающие во взвеси сырого смога урбанистические пейзажи – всё вернулось к привычному ритму, так же, как и её сердцебиение.
   
   Она вдохнула глубоко, отмечая возвращение в привычное продуктивное состояние и постаралась полностью настроиться на предстоящую встречу: сейчас актуальны только позитивные показатели, которые она возьмет с собой в поездку в Лондон, и тогда состоится долгожданное повышение и релокация в головное агентство. И она будет совершенно свободна – от воспоминаний, обид на судьбу и сожалений. Таков был план. Алекс всегда придерживалась своих планов и, словно под натиском её уверенности, фортуна, признав поражение, всякий раз уступала: всё происходило именно так, как было задумано. И здесь не было ни намёка на удачу – закономерный результат тщательного планирования и её уверенных действий по реализации этого плана. И ничто не могло ослабить уверенности Александры, что и на этот раз всё пройдёт успешно.

   Сквозь забрызганное дождём стекло вместо шумного Кутузовского проспекта Алекс представляла уютные узкие улочки старого Лондона, несуразные кебы, красные автобусы и обгоняющих их велосипедистов, офисных служащих с пластиковыми стаканами пива в руках, сидящих в своих тёмных костюмах и обязательных белых рубашках, с закинутыми на плечо галстуками, прямо на тротуаре возле паба в Сити; особнячок агентства с зелёной дверью и почерневшими барельефами над окнами – весь этот вожделенный мир, в котором нет прошлого, есть только настоящее – её работа. И не нужно больше ничего.

            
                2


   Алекс сознательно не стала давать ответа кадровикам по поводу дальнейшей судьбы Алины Мишкутёнок – её испытательный срок может немного затянуться. Алекс примет решение по результатам поездки и полученной резолюции, а сейчас есть задачи поважнее неорганизованного руководителя группы.

   Выйдя из стеклянных дверей аэропорта Хитроу, незаметно для чопорного водителя, идущего впереди, Алекс подставила лицо освежающим каплям дождя. Холодная вода мгновенно смыла все тревоги и заботы – Алекс не понимала, почему Лондон оказывает на неё такое магическое действие.

   Сейчас город был в самом пике своей красоты. Только-только начала опадать бушующая всеми оттенками жёлтого и красного листва, и без того уютные маленькие скверы стали просто очаровательны. На фоне серого неба прежде пыльные фасады старинных особнячков выглядели ярко и нарядно, ничуть не уступая стеклянным красавцам в Сити.

   Алекс любила узкие старомодные улочки, где потерялась пара сотен лет и казалось, что сейчас выйдет из-за красной лакированной двери чопорный джентльмен и приподнимет цилиндр, приветствуя элегантную пожилую леди, выгуливающую дрожащую левретку на пятачке земли под небольшим деревом. Здесь всё было нереально прекрасным, немного искусственным, но загадочным и очень притягательным. Это был идеальный мир, тщательно созданный специально для Алекс, в котором она была бы настоящей. Не по воспоминаниям, нет, это «описываемое» прошлое: из учебника английского, из фильмов о Шерлоке Холмсе, с вырывающимися из тумана чайками Моне, с юмором Дживса; здесь играла Джулия Ламберт и строил свое счастье Сомс Форсайт; на эти деревья смотрела, проезжая в золочёной карете, Диана. Здесь не было триггеров, пробуждающих болезненные воспоминания и можно жить только настоящим, строить планы и не оглядываться назад, и оттого становилось очень спокойно.

   – Пожалуй, актёры немного переигрывают, – отметила Алекс, наблюдая, пока стояли в пробке, за эмоциональным разговором двух мужчин: пожилого джентльмена в теплом пиджаке и накрученном на французский манер шарфе и зеленщика-пакистанца. Они размахивали руками, прикасались, успокаивая собеседника, к его рукаву, джентльмен держал одну руку в кармане, продавцу мешал пакет с овощами, который он еще не отдал покупателю.

   Водитель приподнял брови:

   – Pardon?

   Алекс улыбнулась и помотала головой, она и не заметила, что говорит вслух. Оставив вежливую полуулыбку, отвернулась к окну, чтобы ещё несколько минут полюбоваться городом. Она знала: этот мир её примет, она будет ходить по этим улочкам, здороваться с соседями и, возможно, даже узнает их имена; станет покупать фрукты в лавочке у пожилого пакистанца, который позовёт скучающего красавчика-внука, чтобы тот помог донести покупки; примет приглашение выпить пиво в пабе с коллегами в пятницу и, возможно, начнет ездить в офис на велосипеде. Она будет играть свою роль не хуже других. И навсегда избавится от воспоминаний.
Таков был план, и он уже реализован более чем наполовину – оставалось только получить оценку руководства, которое должно быть довольно результатами трёхлетней работы вверенного Алекс московского офиса агентства. Затем последует обещанное повышение.
 
   Правда, этот проект... Руководство компании уделяло ему особенное внимание – и клиент ключевой, и новая возможность засветиться в Каннах, – поэтому требовало подробного отчёта. И вот теперь Алекс должна исхитриться, чтобы прикрыть все многочисленные косяки, обосновать выросшую на четверть смету, изменения в сроках и целях проекта относительно предварительного брифа и полное несоответствие механики кампании согласованному ранее варианту. Она пошла на небольшие хитрости – не стала отправлять заранее подготовленные к презентации материалы, чтобы иметь возможность манипулировать фактами, не заостряя внимание на негативных моментах. Она заимствовала эту стратегию у Алины, подметила, как та, предумышленно лишив оппонентов фактического материала и возможности подготовиться, разыгрывает ситуацию по своему сценарию, спекулируя на позитивных эмоциях и ловко проскальзывая мимо опасных тем.

   Отчёт выглядел идеально – словно всё так и было задумано, проходило по плану и под полным контролем. Алекс отчиталась блестяще, в первый же день успела реализовать еще один, очень важный, пункт личного плана, но дальнейшие события в Лондоне отказывались развиваться по продуманному сценарию, это выводило из себя. Алекс почти теряла самообладание, пока топ-менеджеры рассыпались комплиментами, расхваливая успехи московского офиса, отмечая полученные отзывы от глобальных клиентов, выражали надежды на сохранение позитивного темпа в перспективе и ещё много-много расплывчатых фраз и синонимичных эпитетов, на которые столь щедры англичане и которые утекают без всякого весомого остатка. И ни слова о личных перспективах Алекс.

   По косвенным признакам в первый же день стало понятно, что ожидаемое повышение пока не состоится. И релокация в Лондон также. Алекс стойко доиграла свою роль, встречалась, пожимала руки. До оскомины обсуждали погоду, наносили визиты к партнёрам, общались с весьма пожилыми гуру креатива, посещали обязательный мюзикл, бар. Она забыла навестить Моне в Национальной галерее и не успела прогуляться по Ридженс-парку.

   Налетел неожиданный снег, Алекс мёрзла в лёгком пальто, очарование города померкло, она чуть было не потеряла последние остатки самообладания, когда, прощаясь, Мэт дежурно желал скорой встречи через полгода. Алекс почувствовала облегчение, когда лайнер нырнул за облака и развернулся на северо-восток.

                ***
    Возвращаясь в реальность, с которой она бы охотно распрощалась, Алекс не собиралась отказываться от своего идеального плана – она придумает, как его реализовать, а пока займется рутиной, как ни печально тратить на неё столь драгоценное время.
   
   Изначально едва уловимая досада на не подчинившиеся её воле обстоятельства переросла в почти нескрываемое постоянное раздражение, Алекс прекрасно это осознавала, но у неё не было желания лицемерить. Её первоначальное стремление отпустить ситуацию и дать своим сотрудникам чуть больше самостоятельности продержалось недолго, Алекс не без грусти отметила, что прозорливые англичане были правы, и она нужна именно здесь, иначе агентство развалится в момент. «Что ж, продолжим попытки привести этот бардак в хотя бы видимый порядок!» – И начинать нужно было с группы Алины, которая так и не получила своего урока и не сделала нужных выводов.

   Алекс как могла нагружала команду Алины сложными проектами, свысока наблюдая за последующей, не всегда плодотворной, суетой и с некоторым удивлением, словно это было вне её компетенции, отмечала, что потихоньку помогает Алине подруливать в нужном направлении. Александра считала, что давно избавилась от некоторой неуверенности и, как следствие, излишней строгости, которой грешила в первое время, столкнувшись с необходимостью руководить столь большим коллективом, но ей не хотелось, чтобы кто-то это заметил. Перед собой она оправдывалась, что действует в интересах агентства, но, скорее, это был некий спортивный интерес – она и сама любила решать сложные задачи, испытывая особое удовлетворение, когда из неразрешимой (не для неё, для других) ситуации удавалось находить выход.
Прекрасно разбираясь в людях, Алекс безошибочно определяла их достоинства и недостатки, находила уязвимые места и умело манипулировала их поведением. В зависимости от ситуации она действовала по-разному, её забавляло, что она может напустить почти священный ужас на подчиненных, особенно смешно вели себя мужчины, становились жалкими и туповатыми; не то чтобы Алекс упивалась своей властью, но с удовлетворением отмечала, что ситуация полностью под её контролем. С партнёрами или клиентами она также безошибочно определяла стратегию коммуникации – могла быть разной, но никогда не показывала и намёка на слабость, даже если знала, что таким образом можно будет разыграть сценарий в свою пользу. Александра предпочитала действовать дерзко и самоуверенно, или напускала туману, интригуя полунамёками и потешаясь мысленно, когда запутанный оппонент мгновенно раскрывал свои карты; могла быть располагающей к себе или понимающей с теми, кто оказывался слишком умён для дешёвых методов.

   Алина также умела безошибочно оценить ситуацию и действовала гибко, в этом, несомненно, она была находкой для агентства, но ей мешала излишняя эмоциональность, проблема, от которой Алекс излечилась ещё в юности самым кардинальным образом.

   Алекс помнила, как в свое время эмоции загнали ее в тупик. Она так старалась реализовать свой первый проект идеально! Это была какая-то гонка на грани паники, она взваливала на себя слишком много, хотела все сделать сама, все успеть. Никому не доверяла, погружалась во все задачи, не давала покоя команде, ощущая их неодобрение, не останавливалась, распалялась еще больше. Она чуть не умерла от напряжения, но зато поняла: нужно грамотнее распределять нагрузку, и свою, и команды. И ни в коем случае нельзя включать эмоции.

   Эмоции мешают действовать по плану, мыслить трезво и рационально, они отнимают время и расходуют ресурсы организма. Совершенно бесполезно расходуют. Времени Алекс и так не хватало, она его ценила, как ничто другое. Каждый раз придирчиво разглядывая себя в зеркале, Алекс не могла не отметить первые внешние возрастные изменения, это также спутывало столь удачно разложенные карты, потому что сейчас Алекс всё чаще стала задумываться, что её одиночество… возможно, было бы удобнее иметь кого-то рядом. Мэт ей подходил… она включила его в свой глобальный план некоторое время назад и в принципе всё продвигалось неплохо, в рамках тайминга: это практически единственный пункт, реализованный успешно во время командировки в Лондон.

   Алекс улыбнулась своему отражению в погасшем мониторе – она задумалась о Мэте. Еще одна победа, как же мужчины предсказуемы! Зачем он ей был нужен? Как трофей? Алекс невольно перевела взгляд на пустую стену справа от стола: да, его голову можно было бы разместить здесь на подставке из красного дерева, кровожадно подумала она. Здесь уже много таких воображаемых чучел, но нет ни одного трофея, полученного просто из спортивного интереса. У каждого была своя задача, все в соответствии с глобальной целью. Алекс недаром в свое время впечатлилась романом Тома Маккарти* (прим. Имеется в виду роман Т. Маккарти «Когда я был настоящим»), она также до мельчайших деталей строила свой идеальный мир, где каждый элемент, каждый объект, каждый герой – все выверено, все продумано досконально, до мелочей, это очень важно, неожиданностей не должно быть, все риски предусмотрены.
Мэт был бы идеальным партнером в ее новой жизни: он занимает одну из топовых позиций в агентстве, но скоро уйдет, чтобы открыть свою собственную контору и зарабатывать медиа-аудитом (ему, так же как и ей, необходима безраздельная власть), соответственно не будет никакого конфликта интересов, кодекс не будет нарушен.

   Мэт умен, этого нельзя отрицать: грамотно построил карьеру, подсидел прежнего шефа, подмял под себя целое восточное направление, в котором с десяток агентств в разных странах, но сделал это настолько элегантно, по-джентельменски, что остался в позитивном контакте со всеми бывшими соперниками.

   Он привлекателен, не то чтобы красив, если придирчиво анализировать, особенно если оценивать с позиции общепринятых критериев мужской красоты, но для англичанина он выглядит вполне свежим, харизматичен, ухожен. А самое главное, от него исходит аура аристократизма, того самого, истинного, без дешевого снобизма, предельно элегантного, на кончике трости, которая ему бы очень подошла. Так что Мэт идеальный кандидат в спутники жизни, Алекс не могла отрицать, они красиво смотрятся рядом, только она старается не надевать слишком высокие каблуки, когда встречается с ним.

   Но от Алекс не ускользнуло слишком сухое прощание, которое во всех деталях она успела проанализировать за четыре часа перелёта: отведённый в сторону взгляд – ему стыдно? он жалеет? Алекс представила Мэта, возвращающегося в Тенбридж-Уэллс на семейный уик-энд, снимающего промокший плащ, опускающего виноватый взгляд, нагибающегося, чтобы погладить собаку или отворачивающегося, чтобы выложить на лакированную консоль мелочь из кармана, и оттягивающего момент, когда нужно, набравшись смелости, посмотреть правде в глаза.

   «Дадим ему время разобраться, – подумала Алекс, – решать такие вопросы на расстоянии – слишком много лишних усилий придётся прикладывать!» Алекс выбросила Мэта из головы: вопрос может подождать даже и полгода, то, что Мэт женат и у него какая-то неприлично многодетная семья, это не ее проблема, он справится с этим сам. У нее сейчас другие актуальные задачи, местные, как это ни уныло.


                3


   В Швейцарию, куда Алекс отправилась на спецкурс по кризисному менеджменту, Мэт не прилетел, сослался на занятость, неправдоподобно сбивчивое оправдание и позлило, и повеселило Алекс. Она не намерена отступать, знает, насколько важно сохранить достигнутый уровень отношений, иначе Мэт ускользнет и все будет напрасно. Алекс смогла выбрать время в напряженном графике курса, чтобы слетать на ночь в Лондон. Она застала Мэта в офисе, ей доставило непередаваемое наслаждение наблюдать за спешно стираемым с лица шоком, Александра невольно передернулась от его чересчур слащаво растекшейся по лицу улыбки.

   – Alex! You’re here! – банальное восклицание, на которое Алекс и не смогла бы ответить, даже если бы считала нужным. Гораздо интереснее было наблюдать за паникой, охватившей Мэта: он схватился за бумаги на столе, потом за телефон, щелкнул клавишей ноута. Алекс была терпелива, она готова попрать свою гордость, цель оправдывает все издержки, она это переживет.

   Расчет был верным: в ресторанах нет свободных столиков, придется поужинать в отеле. Направляясь в сторону Тауэр-хилл, они почти не разговаривали, шел дождь, с зонтами было тесно на узком тротуаре, сырость пробирала насквозь, печальная улица казалась бесконечной. Время безжалостно, всего несколько минут на осмысление ситуации, Алекс стоило большого труда продолжить движение к намеченной цели, ведь целесообразность собственных действий она только что оценила весьма низко.
Потоки воды стекали с зонтов на белый ковер в лобби отеля, пионы в вазах печально склонились над вычурными консолями, Алекс попросила номер с видом на крепость и, ожидая лифт, была готова к дезертирству Мэта, она даже смутно надеялась на то, что он оставит ее в покое.

   Алекс вдруг почувствовала, как устала, насколько голодна, и думала сейчас только о вожделенной дребезжащей тележке, которая должна привезти заказанный ужин. Она решила не предпринимать ничего и, пока поднимались в лифте, даже прикрыла глаза. Мэт молчал, Алекс чувствовала его взгляд весь долгий подъем. Она ощутила его разгорающееся желание, когда он мягко взял ее за локоть и повел по нарядному коридору следом за церемонным портье. Она натянуто улыбнулась Мэту, многочисленные зеркала просторной прихожей номера повторили ее неестественную улыбку, но внутри номера уютно вспыхнули канделябры и вполне натурально потрескивал электрокамин, Алекс позволила Мэту снять с себя жесткий плащ, а себе –  забыть обо всем на свете.

   Несмотря на вполне удавшееся свидание, Алекс была почти уверена, что выбор Мэта в качестве спутника ошибочен. Добившись власти над ним, она не чувствовала ничего, кроме легкого раздражения, Мэт моментально растерял всю свою привлекательность. Это было не то, просто любовник ей ни к чему, ей не нужен мужчина, к которому она равнодушна, тем более тот, кто раздражает, такие отношения будут тяготить, это будет отвлекать от главного.

   Алекс никак не могла сосредоточиться на учебе, на нее нахлынула странная апатия, совсем как в лифте отеля, только она больше не ощущала на себе наполняющегося страстью взгляда. Она ощущала свое одиночество. И в аудитории с видом на небольшое озеро (курс организовали в маленьком отеле в предгорье Альп), среди еще двух десятков менеджеров высокого уровня, кстати преимущественно мужчин; и в самолете, в огромном лайнере, деловито прорывающемся сквозь густые, как сахарная вата, облака, наверняка заполненном до последнего ряда (она не видела за шторкой бизнес-класса); и в шумном зале аэропорта.

                ***
   Следуя за встречающим ее водителем и невольно осматривая его со спины, впервые признав в нем мужчину, но точно совершенно не привлекательного по всем параметрам, Алекс не переставала выискивать изъян в своем прежнем плане, в котором Мэт казался идеальным вариантом и вопрос выбора спутника был закрыт, по крайней мере, она была в этом прежде уверена. Сейчас уже не все так однозначно, Алекс откинулась на мягкое сиденье, водитель невыносимо долго укладывал чемодан в багажник, усаживался на свое место, пристегивался, интересовался, включить ли музыку, не холодно ли ей, не душно ли. Алекс отвечала сдержанно, ей удалось скрыть раздражение, а может и нет, неважно.

   – В квартиру, пожалуйста.


   Водитель удивленно поймал ее взгляд в зеркало – он был уверен, что Алекс захочет отправиться сразу в офис, но ей нужно было немного времени перед рабочим днем.

   Алекс достала ноут и открыла крышку, но не могла оторваться от собственного отражения в спящем экране, все думала, где ошиблась, что не так с Мэтом? А может, дело не в нем? Может, это не он неидеален, может, это она сама? Среди вечной стройки вокруг Шереметьево, пока они петляли по узким проездам, ограниченным уродливыми бетонными блоками и нелепыми гирляндами красных фонариков, покачивающихся на ветру, Алекс думала о нем – о мужчине, который разобьёт ее леденящее одиночество. В важности этой части плана она была уверена, она не глупа, прекрасно понимает, что даже ей, особенно когда ее карьерный план будет реализован, когда она сможет немного ослабить хватку, даже ей будет приятно иметь кого-то рядом. Она вспомнила, как Мэт снимал с нее плащ, он впервые делал это, и его движения были необыкновенно волнующими, тогда ей так показалось, жаль, что это был Мэт!

   Они застряли, впереди, создав хаос, никак не могли разъехаться забрызганные грязью Газель и бесшабашное такси, вереница рабочих в желтых жилетах равнодушно пробиралась среди потока раздражающе сигналящих автомобилей. Эта отталкивающая своей несуразностью пробка и эти непривлекательные мужчины, это все не то, ей нужно другое.

   На пороге своей квартиры, закрыв за чуть ли не раскланявшимся водителем дверь (Алекс отпустила его на сегодня, он не сумел скрыть радости), она задумалась о своем изъяне: Алекс только что поняла, что еще ни к одному мужчине не испытывала никаких романтических чувств, даже если отмечала внешнюю привлекательность или ей импонировали мужская самоуверенность и ум, качества, которые она высоко ценила.
Неужели она не найдет никого достойного, думала Александра, скидывая на банкетку плащ, разметав туфли, ей сейчас было не до привычного педантизма: в этой пустой квартире было неуютно, Алекс только сейчас это поняла. Раньше ей очень нравился минималистичный дизайн и сияющий белый глянец, очерченный графичными акцентами. И ничего лишнего – только закрытое хранение и ровные поверхности.

   – Зачем эти пылесборники? – прокомментировала она нелепые визуализации своего будущего интерьера, присланные дизайнером. Та постаралась в каждой нише разместить по бессмысленному стеллажу, еще и расставила декор, напихала все, что попалось в библиотеке 3D моделей.

   – Для сувениров из поездок, памятных вещей или предметов искусства, можно скульптуры Леши Ким приобрести, знаете, это очень популярный сейчас художник, я могу договориться, его работы не так просто достать.

   Алекс чуть не засмеялась в голос: с Алексеем она была знакома, когда он еще не был распиарен и могла бы, если бы хотела, иметь его работы без всяких там договоренностей, а то, что дизайнерша так фамильярно назвала его Лешей, просто нелепо: еще десять лет назад, когда Алексей Ким подрабатывал художником-иллюстратором в агентстве, он уже был вполне солидным, то есть немолодым мужчиной. Нарочито демонстрируя свою причастность к богеме, дизайнер пыталась компенсировать неуважение заказчицы к ее заслуженным регалиям, но Алекс не собиралась потакать ее амбициям.

   – Я не привожу сувениры из поездок и не планирую захламлять свою квартиру трухлявой древесиной, – отрезала она. И вообще эта дизайнер сильно действовала на нервы, у нее никогда не иссякали вопросы, неужели ее расхваленного профессионализма не хватает на то, чтобы понять, что нужно клиенту? Или хотя бы заглянуть в бриф, там есть все пожелания от Алекс, она уже потратила свое время на детальное описание параметров интерьера и не планирует отвлекаться на это вновь.

   Алекс так разозлилась, что не удержалась, написала руководителю бюро и попросила заменить дизайнера. Больше ее не донимали лишними вопросами, терпеливо ждали согласования, переделывали проект столько раз, сколько она требовала: пока результат не показался идеальным.

   Но сейчас квартира внезапно померкла, она больше не сияла белизной, она казалась холодной. И пустой. Не хватало жизни, ощущения дома, Алекс ведь никогда и не говорила: «мой дом», только «моя квартира», словно не жила здесь, только временно существовала. Теперь ей безумно не хватало хоть какого-то признака живого существа, обитающего здесь, хоть кого-то рядом.

   «Может, мне завести кота?»– подумала Алекс, но тут же отбросила эту мысль, представив, как в свежую постель к ней, спящей и расслабленной, заползает линяющий вонючий зверь, скребет когтями простынь и прижимается горячим боком к ее телу, прикрытому только тонкой тканью шелковой пижамы, Алекс передернулась от отвращения.

   Ей не нужен кот, ей нужен мужчина.

   Но существует ли он, а если существует, то каким он должен быть? Кажется, все те критерии идеального партнера, в которых она была прежде уверена, это не то, что ей требуется сейчас.

   Под рокот кофемашины, окутанная восхитительным ароматом, от которого сразу стало намного уютнее, родилось еще одно подозрение: способна ли она впустить в свою жизнь кого-то? Чужого мужчину? Он же будет постоянно с ней, тут, в этой квартире. Он будет пить кофе, придется ждать, пока наполнится его чашка; он станет наблюдать за ее сборами на работу, будет свидетелем ее усталости, увидит, как она спит. В шкафу окажется чужая одежда, зубная щетка другого человека будет рядом с ее щеткой в ванной, у него будут свои привычки и, возможно, он начнет требовать, чтобы она, Алекс, сама готовила ему ужин и гладила рубашки. От этого предположения Александре стало смешно, она выпила кофе, приняла душ, надела свежую блузку и любимый брючный костюм и выбросила вместе с баночкой от недоеденного йогурта все глупые бабские мысли.

   Отгоняя от себя все чаще беспокоящие подозрения о неидеальности прежде убедительного плана, борясь с все чаще возникающими приступами бессильной ярости и с искушением расправиться с кем-то, например с группой Алины, Алекс старалась не думать о том, что она по-прежнему одна. И что ее все чаще тяготит это одиночество. И да, ей нужно иметь кого-то рядом, кого-то близкого, но не фальшивого Мэта.

   Это были бесполезные дни, недели, они перетекали в месяцы, Алекс уже готова была пересмотреть приоритеты, если бы не постоянная досадная суета, которая отнимала все время и не давала сосредоточиться на глобальных проблемах. Ушли в пустоту без остатка почти шесть месяцев, Алекс ни на шаг не придвинулась к реализации своего плана.

   Уже несколько раз она была готова распрощаться с Алиной, а может, и со всей командой, которая не смогла бы работать продуктивно без сильного лидера – количество косяков в проектах группы значительно превышало средний показатель по агентству. История с календарями-ежедневниками была до того нелепой, что даже забавляла. И тут Алина совершенно обезоружила Алекс, твердо решившую, что сейчас она поставит условие, при котором та уволится сама: Алина спокойно призналась, но так, что Алекс поняла, что переборщила с загрузкой группы. Но каникул никто не обещал, завтра Алина должна будет презентовать механику кампании для экогеля, на завод клиента, где забронирован большой конференц-зал, собирается внушительная делегация агентства и привлечённых подрядчиков.

   Ещё вчера Алекс согласовала финальную версию презентации, поправила в очередной раз несколько слайдов, сделала пару замечаний по поводу формата и тяжести файла и отправила Алину дорабатывать и репетировать выступление. Можно было надеяться, что всё пройдет гладко и клиент останется доволен.


                4


   Ожидался изнуряюще-посредственный день. Привычные встречи, статусы, отчеты, гора документов на подпись. Александру уже не вдохновляли новые перспективные проекты – как раз с одним потенциальным клиентом предстояло встретиться сегодня: стартап, молодые амбициозные выскочки, случайно, как они сами отметили, «на хайпе», заработавшие первые сумасшедшие деньги и теперь решающие, как бы получше ими распорядиться. Они изъявили желание приехать в агентство, потому что хотели сами выбрать команду, с которой будут работать. Что ж, организуем смотрины, велкам.

   Глядя на завораживающее движение огней по многоуровневой развязке далеко внизу, Алекс привычно прокручивала задачи предстоящего дня, но в какой-то момент отвлеклась и вместо мельтешащих за окном автомобилей, своей энергичностью вполне соответствовавших ходу её мыслей, наблюдала своё статичное отражение в стекле: призрачную фигуру в аккуратно запахнутом халате, с зябко сведёнными плечами, стискивающую белыми руками изящную высокую кружку. Кофе ещё дымился, и на стекле образовывалось и тут же таяло маленькое облачко, такое же эфемерное, как и унылая, двоящаяся фигура в отражении.

   Было как-то тревожно, она даже подумала, не сказаться ли сегодня больной и взять денёк вполне заслуженной передышки, но отказалась от этой идеи, отчитав себя за малодушие. В машине, привычно открыв компьютер и проверяя календарь, пока водитель умело лавировал по загруженному кольцу, Александра не могла сосредоточиться, всё растущая тревога не отпускала.

   Виной всему был сон, Алекс не хотела его вспоминать, сюжет и вправду почти забылся, но осталось еле уловимое послевкусие, оно беспокоило, выбивало из привычного, размеренного ритма. Александра провела по щеке кончиками пальцев, казалось, на ней осела золотая пыльца. Да, золотое облако, миллиарды маленьких звёзд, которые искрились в лучах солнца, врывающегося в комнату сквозь распахнутую балконную дверь, через треугольную щель от зацепившейся за неё занавески. И казалось, что это шлейф невидимой феи, который трудно ухватить руками – такая тонкая и нежная струящаяся ткань.

   Она вскочила с кровати, босая, в одной пижаме, и ловила пыльцу и подставляла ей лицо, взбивала облачко руками, заставляя всё сильнее кружить по комнате, и переливающаяся дымка повторяла движение её развевающихся волос, смешивалась с ними. В зеркале она видела сияющую золотом корону на своей голове и чихала, ещё больше взбивая весёлое облачко, от пыльцы слезились глаза, от этого реальность комнаты искажалась и разбивалась лучами.

   Вихрь осел звёздной пылью по всей комнате, золото хрустело под ногами, легло искрящимся слоем на крышку пианино, и можно было рисовать на поверхности сердечки и причудливые зигзаги, а вызванная срочно уборщица убила волшебство, засосав его внутрь монстра-пылесоса. И девочка отчаянно рыдала во сне, потому что её лишили волшебной силы, которую только ей, только один раз в жизни подарила фея из небесного кораблика для исполнения самого заветного желания.

                ***
   Ожидания оправдались и даже с лихвою, всё с самого утра пошло не по плану: переносились намеченные встречи, стартаперы не приехали, не потрудившись даже предупредить заранее (что за детский сад!), Мэт уже второй раз передвинул их еженедельный статус «с глазу на глаз». На освободившееся время Алекс запланировала поездку на презентацию механики кампании для экогеля и весьма удачно поинтересовалась, прогнали ли файл на технике клиента, так как, по её мнению, он был перенасыщен визуальными эффектами. Видимо, не прогнали, потому что следом началась безумная возня, бег между отделами, судорожные звонки, словно и не было нескольких недель на спокойную подготовку. Это было уже чересчур, видимо, не стоило надеяться, что хоть раз команда Алины сделает всё по регламенту, который был тщательно прописан и доведён до сведения всех руководителей групп агентства.

   Надевая пальто в своем кабинете, сквозь стекло, так удачно приглушающее невыносимые децибелы и смазывающее хаотичное метание человеческих фигур, словно их быстрые движения и резкие вопли могли исправить ситуацию, Алекс постаралась максимально отключить все органы чувств, чтобы сохранить хладнокровие, но на сегодня ресурс её благоразумного терпения и смирения был практически исчерпан. Она проследовала мимо всего этого птичьего базара, на ходу отправив Алине сообщение, неспешно выпила кофе внизу, во внезапно опустевшем кафетерии, вызвала водителя и, получив ответ, что Алина присоединится к ней через десять минут, решила насладиться тишиной и покоем в салоне автомобиля.

   Сквозь тонированное стекло мерседеса Алекс наблюдала за странными действиями обезумевшей Алины, которая почему-то забыла, что они договорились ехать вместе с водителем, и побежала к своему миниавто, чуть не сбив случайного прохожего. Прохожий обернулся, и Алекс его узнала, но тут Алина, окончательно обескуражив, вдруг взмахнула руками, как нелепая курица, развернулась и помчалась прочь в сторону небоскрёбов. Александре потребовалось несколько минут, чтобы подавить вспыхнувшую волну гнева, – она в очередной раз не то чтобы удивилась, скорее, отметила необыкновенную способность Алины к созданию бардака вокруг себя, Алекс приняла твёрдое решение на этот раз подобное не спускать.

   Когда Алекс, приведя себя в привычное здравое равновесие, взглянула в окно ещё раз, смутно надеясь, что одумавшаяся Алина вернётся, то увидела, что Кирилл ещё стоит на том же месте. Алекс уже было отвернулась, чтобы велеть водителю трогаться, но не могла отвести взгляд: Кирилл всё стоял и стоял, опустив голову, словно забыл, куда и зачем шёл. Его долговязая, трагично сутулая фигура, застывшая посреди площадки, неопрятно заваленной опавшими листьями, внезапно поразила Алекс. Она почувствовала нестерпимое жжение в груди и поспешила запахнуть плотнее кашемировый шотландский палантин. Ей стало тревожно, она почувствовала, как участилось сердцебиение. Алекс не успела взять под контроль внезапные эмоции, не среагировала, как умела, словно все мелкие неурядицы, так старательно выводившие её из равновесия в течение всего дня, а может, этот странный сон, который она вроде и забыла, но осталась едва заметная пыльца на её лице и руках – всё вместе смогло пробить брешь в броне ее надежно спрятанной души, и Алекс вдруг почувствовала её болезненное тепло и, сама того не осознавая, вышла из автомобиля, влекомая этим новым ощущением…

   – Кирилл?! Надо же, ты почти не изменился! – Алекс удивилась, как прозвучал её собственный голос, словно она слышала его со стороны или из другой, альтернативной, реальности, где она была другим человеком, или не она это была, или это был лишь сон… Алекс не могла отрицать – что-то с ней происходит, ей было непривычно, она как-то по-новому себя ощутила, не понимая еще, комфортно ей или нет, но напряжение сумбурного дня отпустило, ей было (странно это признать…) приятно говорить с Кириллом.

                ***
   А он, ещё контуженный и ослеплённый, замер и не мог включиться в реальность и, кажется, не верил в происходящее. Когда Кирилл сумел в хаосе ветра, осыпающихся листьев и наступающих сумерек разглядеть её лицо, его травмированная психика уже не вырабатывала эмоции. Но это была она, его Аля, та самая – она говорила с ним. Её лицо, освещённое услужливо пробившимся сквозь ветви светом, было отчетливым и настоящим, хотя совсем непривычным и незнакомым, и Кирилл вдруг сквозь грохот собственного пульса, разрывающего барабанные перепонки, услышал неминуемо приближающийся звук её шагов. Он не мог поверить, думал, что этот момент не настанет никогда, так странно было слышать её голос, такой обычный, земной, изменившийся с тех пор, но все же узнаваемый. И она сама, он сейчас отчётливо увидел, изменилась сильно, но также была узнаваема.

   Кирилл не соображал, что говорить. Он так много хотел сказать ей, проговаривал мысленно тысячи, миллионы раз, но, как водится, в нужный момент не нашёлся. Только, как и раньше, сначала побледнел ещё сильнее, а потом, уже паникуя, осознал, что его захлёстывает горячей волной, сейчас и она заметит постыдный уродливый румянец, который, скорее всего, не скроет старательно отращенная борода.

   Видя его замешательство, она опередила:

   – Ты знаешь, я спешу, у меня встреча... мы можем увидеться позже?
Аля шагнула ближе, она смотрела ему прямо в глаза, она слегка коснулась его руки.

    – Да, – только и промямлил Кирилл через бесконечно долгую паузу, голос прозвучал глухо, откуда-то издалека, из бездны воспоминаний, в которую он обрушился, влекомый невозможной близостью её лица…

                ***
   Кивнув терпеливо ожидающему водителю, Алекс откинулась на сиденье и, вместо того чтобы предпринять какие-то шаги к спасению презентации, явно находящейся на грани провала, впервые не стала прогонять воспоминания.

   Она сама не ожидала от себя подобной реакции, так спонтанно, нехарактерно для неё всё получилось. Простые человеческие чувства, отрицаемые последние годы, неожиданно прорвались сквозь старательно отращенную броню. Когда Алекс увидела Кирилла, растерянного, стоящего в распахнутом пальто посреди автостоянки, и узнала в его фигуре такую знакомую до боли неуверенность и покорность, ей захотелось, наверное впервые без всякой рациональной цели, поговорить с ним.
Кирилл оставался таким же незаслуженно недооценивающим себя мальчишкой, это так злило её в детстве. Она прекрасно всё замечала тогда: когда бы она ни обернулась, всегда встречала поспешно опущенный взгляд, спрятанные за светлыми ресницами глаза, нелепый яркий румянец, которым он покрывался. Он тупел от растерянности, выставляя себя на посмешище и вызывая в ней только раздражение. Не то чтобы Александра чувствовала свою вину, но понимала, что тогда, в девятом классе, обманула его наивные ожидания, использовала его как прикрытие, от скуки потешаясь над его беспомощностью. А сейчас он показался каким-то родным, ей стало тепло и уютно рядом с ним, она оттаяла и теперь уже не понимала, кто она на самом деле.
Ей впервые за последние годы было так хорошо.

   Алекс прекрасно понимала, что, окликнув Кирилла, вспомнив ту московскую школу, куда она попала после детского дома, она допускает и следующие звенья цепи воспоминаний. Те, которые были слишком сокровенны и болезненны, вызывали невозможное ощущение утраты несостоявшейся счастливой жизни, всего ее смысла. Были символом ее великого провала, главного, базового поражения ее жизни, сокрушительного, до нокаута, после которого ей стоило больших усилий восстановиться. А еще страшнее – воскрешали ее вину, ее несмываемый грех. Воспоминания, которые она не могла переживать снова, обрушивали ее уверенность, ее силу, ее будущее, вредили карьере, и поэтому были изгнаны, запрещены, практически уничтожены, решительно, как она умела. Алекс выстроила надежную защиту от прошлого, работающую до сегодняшнего дня безупречно.
Сейчас её крепость рушилась, но почему-то было не страшно.





                5

Кирилл

   Кирилл не верил в произошедшее. Всё было нереально, словно подстроено, похоже на сюжет из слащавых женских романов – рассыпающих серые страницы дешёвых изданий, которые он постоянно находил по всей типографии. Возможно, это был сон, только скажите, откуда тогда взялась стильная визитка с серебристым срезом, с незнакомой чужой сложно-произносимой фамилией, но её именем, правда, в непривычной, на английский манер, форме.

   Добравшись до дома, Кирилл выполнил ритуал привычных действий, даже поел что-то, не обратив внимания, что именно. Беспокоящий его маленький клочок бумаги прожигал нагрудный карман рубашки, он достал его, замирая. Долго держал визитку в руках, профессионально потирая чуть выпуклый серебристый шрифт, проверяя дизайнерский шелковисто-матовый картон цвета мокрого асфальта на прочность, глядел в окно, глотал, обжигаясь, чай и никак не мог свыкнуться с тем, что она была так близко. И не понимал своих чувств: его поразило и тронуло то, что она его узнала и первая окликнула, но если прежде он бы продал душу, чтобы только молча постоять с нею рядом, то сейчас, пережив первый шок, Кирилл не мог сформулировать собственных ощущений: кажется, он был просто… рад встрече? Восхищен её совершенством, ставшей более тонкой красотой, бархатистым тембром её голоса, грацией движений. И ещё было какое-то странное, новое чувство…
Они не виделись двадцать лет, Аля сильно изменилась, ещё тогда, год назад, он это увидел; но сегодня Кирилл почувствовал какое-то родство, хоть и совсем незнакомой и чужой, на первый взгляд, она стала, но их объединяли общие, правда, он подозревал, по-разному трактуемые, события и воспоминания. И оттого к робости, неизбежно испытываемой им рядом с такой изящной и утонченной женщиной, которой она стала, примешивалась странная неформальная близость, он и в её голосе угадал это, она также это почувствовала.

   Кирилл запутался, не знал, как реагировать, что делать дальше, о чем с ней говорить, он ничего не знал. Отметил только, что думает об Але спокойно, без прежней боли, и не понимал, грустить от этого или радоваться. Несколько дней Кирилл не решался позвонить. Доставал визитку из кармана, даже забил номер в телефон, но не мог нажать на кнопку вызова. А потом будто настал тот самый момент, не ожидаемый, не предвкушаемый ни в каких мечтах, момент невозможный, незаслуженный, непостижимый, но Кирилл его вдруг почувствовал и так легко, словно делал это каждый день, набрал её номер в субботу вечером и в воскресенье уже помогал Але снять пальто и подвигал стул в небольшом домашнем кафе с видом на бульвар, по которому прохаживались равнодушные жители и гости столицы и шуршали по брусчатке проезжающие авто.

   – Ты знаешь, я тебя узнала ещё тогда… год назад… – Алекс разбила начинающую затягиваться неловкую паузу, а он отметил, как она к концу фразы, словно смутившись своей эмоциональности, сбавила темп и слегка сжала губы, не давая им раскрыться в улыбку, по краям залегли и погасли две глубокие стрелочки, оставившие на коже еле уловимый тонкий след.

   – Ещё бы, я чуть не сшиб тебя с ног! – смутился Кирилл, вспомнив, как его оглушило тогда. – У меня был непростой период, я плохо соображал. Понял, что это ты, кажется, только когда добрался до дома.

   – У тебя типография?

   – Да… мой неудалый бизнес, нет смысла о нём говорить… А ты в креативном агентстве? На карточке не указана должность, но, думаю, руководитель? 
Она улыбнулась, опустив ресницы.

   – Не сомневался, ты всегда отличалась лидерскими качествами!

   – Возможно, но, кажется, это была не я…

   – Точно! Ты, – он достал визитку, – ты Alex Shen..ge..

   – Шенгелия – помогла она, не распознав его попытки пошутить, переворачивая карточку и указывая на русское написание. – Я взяла фамилию приёмных родителей, когда… когда их не стало.

   – Боже…

   – Да, и они тоже умерли. Все умерли. – Она сдержала дрожь в голосе. Ей сейчас очень хотелось рассказать ему всё-всё, она прежде никому не рассказывала о себе. Алекс видела, Кириллу также важно узнать о ней, и уже не чувствовалась неловкость, совершенно несвойственная Алекс, но в первые минуты их встречи подхваченная, видимо, от Кирилла.

   – Они погибли в автоаварии. Отправились в гранд турне по Средиземноморью, не вписались в поворот на горном серпантине и слетели с дороги… в обрыв. Остались в Италии, на маленьком кладбище недалеко от Римини, я не стала их перевозить. Им нравился тёплый климат, и они шутили, что в Италии их принимают за местных благодаря их грузинским предкам…

   Алекс замолчала, Кирилл понимал, как ей тяжело было рассказывать, в конце фразы она сжимала плотнее губы, делала небольшую паузу на глубокий вдох, выдыхала медленно, осторожно и только потом могла продолжать. Кирилл не хотел её торопить, но она быстро совладала с эмоциями:

   – А твои родители? Сестра?

   – Ты помнишь, что у меня есть сестра?

   – Конечно, она же встречала тебя из школы с тёплым шарфом!

   – Ох, да… Позор какой! – Кирилл позабыл столь интимные подробности своего детства. – Сестра – прекрасно, двое племянников, они переехали в Сочи, там у Лилиного мужа бизнес. Мама живет на даче. К счастью! – добавил он, и Алекс узнала его робкую улыбку.

   Когда она говорила, Кирилл не мог не отметить, слегка поджимала губы и немного щурила глаза и от этого под нижним веком появлялись маленькие печальные морщинки. Её голос стал ниже, а сама она – намного спокойнее. Кирилл отмечал, что она не жестикулирует, как в детстве, не смахивает со лба непослушные пряди, да и волосы, теперь более светлые, идеально прямые, переливающие серебряным шёлком, лежат послушно. Аля только один раз подняла руку, чтобы заправить прядь за ухо, и у Кирилла сбилось дыхание. Но чем больше он на неё смотрел, тем более отмечал – она теперь другая... И не было в ней прежнего огня, той сшибающей всякого энергии, эмоциональности, всего того, что сжигало его, расплющивало и вызывало восхищение. Сейчас от неё исходила аура уверенности, она говорила спокойно и ровно, интересно – он с удовольствием слушал агентские байки, смеялся, но отмечал, что Алекс ни разу не улыбнулась широко, а только слегка приподнимала уголки сомкнутых немного бледных губ.

   Кирилл думал, тот ли это человек, где та Аля, из-за которой он лишался разума и впадал в полный транс, если она вдруг случайно задевала его рукой, обращалась к нему с просьбой подвинуть парту или если пряди её распущенных медных волос спадали на его стол, и тогда он мог их рассмотреть и украдкой прикоснуться к ним, чтобы проверить, насколько горяч их огонь. Он робко пытался заглянуть ей в глаза, она все время отводила взгляд, прищурившись, смотрела в окно, а Кириллу казалось, что только так он сможет найти ответ. Но когда их взгляды случайно встретились, он первый смутился, спрятавшись за опущенные ресницы, и не видел, как Алекс невольно улыбнулась, отметив, что он совершенно не изменился.

                ***
   Они проговорили до вечера, ушли немного опьяневшие от неимоверного числа чашек кофе, чересчур сладких десертов, переполнявших их эмоций и внезапно открывшегося прошлого, уже не столь болезненного, но ставшего для обоих очень важным и значимым.

   Кирилл, посадив Александру в такси (почему-то даже про себя он не мог назвать её теперь Алей, словно это действительно была не она), ещё долго стоял на тротуаре, слегка оглушенный противоречивыми чувствами, и не мог сообразить, куда теперь идти. Только что ему было вполне комфортно с нею, а сейчас он стоял опустошенный внутри и неимоверно тяжёлый снаружи, словно опять дубела и превращалась в громоздкий панцирь его ещё недавно чувствительная кожа.

   Вытащив телефон, Кирилл долго смотрел сквозь заснувший экран, поднести палец к клавише разблокировки было неимоверно сложно. Не нашёл в карманах сигарет, но обнаружил зажигалку и созерцал колышущийся огонь, впрочем, достаточно быстро погасший под натиском волны от ревущего спорткара, пролетевшего по бульвару с полным презрением к ограничениям скорости. Кирилл вновь посмотрел на чёрный, как неизбежная пропасть между ними, экран телефона, прислонил палец, но гаджет узнал его не сразу. Заказанное такси прибыло неудачно быстро и, не успев остыть и надышаться чуть горьковатым ароматом мокрой опавшей листвы, Кирилл сел в жарко натопленный салон – не глядя, он заказал по эконом-тарифу и теперь был вынужден терпеть и жару, и запах дешёвого пластика. Шансон был уже перебором – выдержав только полпути, Кирилл попросил остановить и вышел, не обращая внимания на возмущённый лепет водителя.

   Он оказался рядом с Ботаническим садом и был рад его благодатной вечерней тишине и абсолютной безлюдности, шёл по тёмному асфальту, покрытому резьбой разнокалиберных мертвых листьев, и его шаги были почти беззвучны. Кирилл не мог разобраться в своих чувствах, но понимал: его ограбили только что. У него отобрали самое важное: чем он жил, о чем мечтал. Вот почему так тоскливо.
«Что со мной не так? – вопрошал он в темноту, но лес хранил безмолвие. – Вроде бы должен радоваться: избавился от болезненной, надуманной страсти, теперь ничто не мешает… чему? счастью? Как высокопарно, смешно! Кому оно нужно, если так пусто внутри?!» Он не мог прекратить навязчивое видение: её незнакомое лицо и эти острые чужие морщинки, в конце каждой её фразы больно перерезающие его пополам.
Остановившись в тени старого дуба с необъятным обрюзгшим стволом, покрытым истерзанной временем корой и со зловеще вскинутыми вверх корявыми руками ветвей, Кирилл только через несколько долгих минут осознал, что уже по пятому кругу обшаривает все карманы в поисках несуществующих сигарет.

   – Сигарет нет, – сказал он вслух и удивился, как чеканно-чётко прозвучал его голос. – Нет… – повторил эхом. 

   «Её больше нет, меня больше нет…» – отметил уже про себя и снова замер, не понимая, как теперь быть.

   «Просто устал», – подумал он. Захотелось немедленно вернуться домой, в спасительный свой замкнутый мирок, здесь было до жути неуютно, старые деревья выглядели зловеще, сцепившись корявыми ветвями, они закрывали и без того темное низкое небо, и Кирилл ощущал себя их пленником.

   Он вырвался и стремительно зашагал к выходу. Выбросил никчемный огонь на ходу, остановился, достаточно грубо чертыхнувшись, вернулся назад и, поднимая пролетевшую мимо урны зажигалку, увидел кучу щепок прямо поперек уходящей вглубь леса тропинки. Сначала он с досадой отметил нерадивость работников, не нашедших лучшего места для кучи, потом сообразил, что она была приготовлена для обновления покрытия тропинки, потом ему показалось, что что-то скатилось с вершины в противоположную сторону, обрушивая ровно отсыпанный склон.

   За кучей никого не было, Кирилл пожал плечами и зашагал дальше, но ему казалось, что знакомое сопение и тихое подвывание преследует его всю дорогу до выхода из сада.

                ***
Алекс

   Рациональный ум Александры, ни разу не подводивший её многие годы, был не в силах проанализировать события последних дней и тем более объяснить мотивацию собственных поступков. Ранее она не могла бы упрекнуть себя в склонности к спонтанным, необдуманным действиям, никогда не теряла хладнокровия и вполне успешно контролировала свои эмоции, она и предположить не могла, что вот так, безо всякой причины, сведёт на нет все усилия по старательному изгнанию бессмысленных воспоминаний, приводящих к разрушительному сожалению и сотрясанию бесчувственной вселенной вопросами, в самой своей сути не имеющими ответа.
Всё произошло естественно. Сначала Александра ужаснулась своей инициативе, но потом поняла, что глупо теперь играть в застенчивость. И беседа сложилась сама собой – они разговаривали так, словно были старинными друзьями и встречались регулярно, хоть и не часто. Ей было легко рассказывать Кириллу о себе, она даже чувствовала, что ей это необходимо. И смогла произнести вслух то, что боялась даже просто вспомнить. Тогда она не задумывалась об этой своей метаморфозе, но сейчас… рационально она бы никогда так не поступила, но ей почему-то вдруг потребовался собеседник. То ли Кирилл задавал умелые вопросы, то ли слушал как-то особенно. Александра отметила, как он изменился внешне и из совершенно бесцветного подростка, преследовавшего её своим щенячьим обожанием в школе, имя которого она даже не сразу смогла вспомнить, превратился во вполне интересного мужчину. Высокого, спортивного, его тихий голос и робкая улыбка сейчас не раздражали, а завораживали. Он располагал к себе. Ей было с ним легко.

   Время пролетело незаметно, он спрашивал, он заказывал кофе, он предлагал попробовать десерт. Она забыла о диете, она не считала чашки кофе, ей хотелось говорить и говорить, и её голос даже для неё самой звучал по-новому. Когда они расстались, Алекс думала о том, что ещё нужно ему рассказать, потому что это вдруг оказалось важно и значимо. И что нужно обязательно ещё встретиться, потому что после встречи с Кириллом она впервые спала крепко, как в детстве, и во сне кто-то звал её забытым коротким именем.

   Она почти ничего не узнала о нём.


                6

Алина

   Алина сгорбилась за столом, словно прошедшие несколько дней в больнице с Ильей отняли несколько десятков лет её жизни.

   Как она испугалась! До сих пор помнит всё до мельчайших подробностей, запечатлевшихся настолько сильно, что уже не забыть никогда. Выскочив из такси, она бежала по территории старой больницы следом за скорой, Алина боялась потерять фургон за очередным невысоким кирпичным корпусом, густой, еще не облетевшей растительностью и огромными информационными плакатами, словно специально расставленными для ухудшения обзора. Вылетев из-за поворота, куда нырнула скорая, Алина успела заметить, что из машины выгрузили тихую бледную девочку. Где же Илюша? Алина метнулась внутрь черного проема под выцветшими буквами «Приемное отделение», не могла дождаться очереди к регистратору, ей казалось, что Илюшку сейчас увезут на огромной, слишком большой для такого малыша каталке в страшные чёрные недра больницы, и она не сможет его отыскать.

   Потом она обнаружила сына в длинном узком коридоре, он сидел на лавочке с перевязанной толстыми бинтами головой, повязка закрывала один глаз, лицо перемазано грязью, смешанной со слезами, кровью и соплями. Он завыл в голос, когда увидел её и трогательно протянув к ней ручки, захрипел, закашлялся. Она прижимала его к себе, несмотря на окрик медсестры, а он вцепился в её плащ и отказывался отпустить. Его волосы пахли кровью и были влажные. Жестокие медсестры оторвали малыша и унесли на осмотр, несмотря на протесты.

   Она ждала бесконечные полчаса в коридоре, изнывая от тревоги, а за дверью не утихал, переходя в ультразвук и срываясь на хрип и кашель, визг Ильи. Потом его, видимо, стошнило, и кричали уже медсестры, а он замолчал ненадолго. Потом сына вернули – лоб был перевязан более аккуратно, глаз оказался цел, лицо немного оттёрли от грязи, но оставались бурые разводы на щеках.
 
   – Мммм! – мычал Илюша, обессиленный, и их слёзы смешивались, но он не вытирал, как обычно, её лицо, закрыл глаза и тихо всхлипывал.

   – Ну у вас и истероид! Ничего, сейчас успокоится – вкололи ему... – заявила жестокая медсестра, но у Алины не было сил поставить её на место, она покрепче прижала ребёнка к себе и решила, что теперь его у неё точно никто не отнимет.

   – Есть родители Ильи? – Вышел немолодой усталый врач в мятом халате и, шаркая белыми кроксами, подошёл и сел рядом. – Рану будем зашивать, нужно побыстрее, думаю, в ближайшие три часа заберём. Есть подозрение на сотрясение мозга, так что Илью будем госпитализировать, нужно наблюдение, возможен отёк мозга. Ещё… Сделали укол от столбняка… Вам понятно? – Он обратил внимание, что Алина, не моргая, смотрит только на ребёнка и, кажется, ничего не понимает из его слов.

   – Да, понятно… – ответила она, не переводя взгляда.

   – Документы с собой?

   – Документы? – Алина не поняла и потянулась к сумочке, у неё был паспорт, водительские права…

   – Документы ребёнка.

   – А… нет… дома, наверное. – Она сейчас даже не могла сообразить, где лежат документы Ильи.

   – Тогда поезжайте домой, привезите полис и свидетельство о рождении, и ещё вещи, которые ему необходимы: одежду, зубную щётку, игрушки.

   – Привезти вещи... – повторила Алина и перевела всё ещё мутный взгляд на врача. – Подождите, – очнулась она. – Как это? А он? Как я уеду?

   – Вашему ребёнку почти пять лет, он останется в стационаре один, за ним приглядят.

   – Нет! – Алина вскрикнула так громко, что на неё обернулись, кажется, все, кто был в коридоре приёмного. – Я его не оставлю! Вы знаете, какую он вам закатит истерику, если проснётся, а меня нет рядом?

   – Да слышали, – согласился врач и неожиданно быстро сдался, несмотря на шипение медсестры, ожидающей с каталкой поодаль. – Илью отвезут в палату, он пока поспит, а вы отправляйтесь к завотделением травматологии и оформляйтесь. Позвоните супругу, чтобы он привёз вещи.

   – Супругу? – Алина плохо соображала. – Позвонить супругу? Привезёт вещи… Кто привезёт вещи? – пыталась она выяснить у врача, а он уже шаркал назад в свой кабинет, и следом за ним заводили мальчика с шиной на руке. – Боже, Верочка! – вспомнила Алина и рванула назад, к регистратуре, но прыткая медсестра преградила ей путь. Нехотя Алина переложила спящего Илью на каталку, доверив злобной медсестре, и помчалась искать Верочку, успев пару раз обернуться на ходу, чтобы убедиться, что ребёнок крепко спит.

   Вера Алексеевна замешкалась у машины скорой, её оттолкнули прибывшие встречать пострадавшего санитары, она потерялась в коридорах, и администратор велела ждать на входе. Алина нашла Верочку в углу, возле двери, на узкой банкетке.

   – Мама, мам, – звала Алина. Она испугалась, что с Верочкой что-то случилось. – Мам, с Ильей все в порядке! Он заснул!

   – Аля, – плакала Верочка и Алина, кажется, впервые видела её слёзы. – Там такая рана! Кровь залила все лицо! Позвонили из садика – не могли дозвониться тебе. Какой-то кирпич… сам бросил… он приземлился ему прямо на голову... Глазик, глазик цел?

   – Всё цело, рана только на лбу. Возможно сотрясение – его стошнило в кабинете.
 
   – И в скорой тоже. – Верочка держала Алину за обе руки, и её дрожь передавалась Алине, которую уже немного отпустило.

   – Мам, я останусь с ним – его скоро повезут зашивать. Но продержат тут ещё какое-то время. Ты привезешь вещи?

   – Привезти вещи... – зависла Верочка. Алина не могла не отметить, что её реакция несколько минут назад была точно такой же.

   – Мам, ты в порядке? Ты сможешь?

   – Надо сообщить Олегу, – вдруг сказала та.

   – Мы не будем ничего сообщать Олегу, ему это совершенно неинтересно!

   – Ну как же, Аля, он отец, он должен знать...

   – Никакой он не отец, мам, давай не будем – у меня нет сил… Пора забыть об Олеге.

   Алина с трудом привела маму в чувство, помогла какая-то женщина, видимо, пришла к кому-то или, может, медсестра после смены. Она принесла чай, измерила Вере Алексеевне давление – всё оказалось в норме. Алина впервые видела маму такой. «Надо же, она действительно любит Илюшку!» – Алина почувствовала нежное жжение в груди, слезы опять навернулись на глаза. Она спешно сунула маме свои ключи, вызвала такси и помчалась назад, к Илье, но ей стало легче, она была не одна в своем несчастье. И да, она действительно перестала про себя называть маму Верочкой. Так называли ее они с папой, Верочка не одобряла их шалости.

   Только на второй день Алина вспомнила, что убежала с работы прямо перед встречей, но не могла набраться смелости позвонить Александре, написала Оксане, попросила объяснить. Но решение уже было принято, больше выбора не стояло.

                ***

   Сегодня уже не было возможности оттягивать объяснения, Алина запросила встречу у Алекс, но даже не стала обдумывать, как лучше начать разговор: что бы она ни придумала сейчас, хоть напиши, хоть выучи наизусть – всё тут же вылетит из головы, когда она окажется в холодном аквариуме кабинета управляющего директора агентства.

   Всё утро Алина разбирала накопившиеся письма, на некоторые отвечала, какие-то пересылала ребятам со своими комментариями, вроде была совершенно увлечена процессом и думала только о том, что делает. Привычный хаос разноплановых, перебивающих друг друга мыслей её не беспокоил, она была уверена в правильности решения. Когда пришло оповещение о подтвержденной встрече, Алина закрыла крышку ноута и, подавляя внезапный лёгкий тремор, уже не столь уверенно постучала в перегородку кабинета Алекс.

   – Наверное, я должна объясниться… – начала она, Алекс её не перебивала. – Видимо, это непростительно, видимо, я подвела… – Алина обратила внимание, как чуть плотнее сомкнулись губы Алекс и поняла, что не стоит быть слишком многословной. – Сын получил серьёзную травму, у меня не было времени, чтобы кого-то предупредить, потому что нужно было… не было выбора…

   – И как он? – перебила её уже почти блеяние Александра.

   – Что?

   – Как ребёнок? Травма насколько серьёзная? – ошарашенная вопросом Алина была уверена, что о существовании маленьких людей Снежная Королева даже не подозревала.

   – А… уже хорошо… Мы вчера сбежали из больницы, – призналась она. – Там невыносимо. Долечимся дома.

   – Вызовите специалиста из клиники. Наша страховка это позволяет, – напомнила Алекс, а Алина зависла, кажется, с открытым ртом, потому что такие бытовые темы были вне вселенной, в которой обитала Снежная Королева.

   – Да… спасибо… вызову врача. Но я хотела поговорить ещё о другом… – Алина подумала, что сейчас, после того как начальство с пониманием отнеслось к её ситуации и Александра даже не упомянула о срыве презентации и последующем прогуле, это будет особенно некрасиво, но решила покончить с травмирующим вопросом сразу. Она на секунду прикрыла глаза, пытаясь собраться, сделала глубокий вдох и выдохнула:

   – Я увольняюсь...

   Алина опасливо подняла взгляд на Александру, ожидая увидеть гневную реакцию, но та, кажется, не изменилась в лице. Еле уловимо приподняла брови, ей требовалось объяснение, но Алине больше нечего было сказать, она молчала. Опустила взгляд, не знала, куда спрятать внезапно ослабевшие руки и как унять начинающуюся дрожь. Она вздрогнула, когда заговорила Александра:

   – Зачем так сразу? Не стоит принимать спонтанное решение – возьми больничный, отпуск… Саббатикал?

   – О! Спасибо… Но не думаю, что это вариант, это не спонтанное решение. Я на самом деле давно его приняла, но думала, дотяну до конца проекта, но конца в нашей работе не бывает...
Алина заметила полуулыбку на лице Александры. Сочувствие? Это было удивительно, Алина продолжала:

   – У меня проблемный ребёнок, настолько проблемный, что никто с ним не справляется, и это уже становится опасно! Я пыталась совместить, найти баланс, но с нашей работой ничего не получается, я одна... Я нужна сыну, он важнее. И дальше тянуть уже невозможно! Это взвешенное и окончательное решение! – твёрдо заявила она.

   Повисла пауза. У Алины не было никаких мыслей в голове – всё, её отпустило, она сказала это. Алекс нужно было некоторое время, чтобы принять:

   – Так…
  Алина ожидала всего, чего угодно, но не этого:

   – Я так понимаю, ты хочешь уйти прямо с завтрашнего дня?

   – Я... ну да, две недели... может... – растерялась Алина. Она уже готова была пойти на попятную под натиском Снежной Королевы, но та прервала её неуверенное бормотание:

   – В принципе, это можно организовать. Отправь в системе заявление, я завизирую. И оформи больничный на две недели.

   – О! Спасибо! – Алина была потрясена, как быстро согласилась Александра, и только думала, где же тут подвох? Она вскочила со стула, и почти побежала на выход, но Алекс её остановила:

   – Аля! – почему-то назвала её именно так.

   Алина удивленно подняла взгляд и увидела, что Алекс как-то странно (понимающе? это правда?!) смотрит на неё. Алина замерла, гадая, что же последует. 

   – Аля, если что-то изменится, ты можешь вернуться. В любое время.

   Пока ошарашенная Алина выходила из кабинета, и закрывала за собой дверь, и шла мимо матового стекла перегородки к своему столу, Алекс наблюдала за её тенью. Она совершенно не помнила, как выглядел ребёнок Алины, хотя та уже пару раз приводила его на семейные мероприятия в агентстве.


                7

Алекс

   Впервые за несколько лет Александра уехала домой из офиса ровно по окончании официального рабочего дня. Она заехала в супермаркет, бродила с тележкой между рядами, как какая-нибудь домохозяйка, и читала этикетки на продуктах. Ей было непривычно и неуютно поначалу, но потом, осознав, что никому до неё нет дела, она продолжила уже более спокойно наполнять тележку. Набрала кучу еды – наверное, впервые в жизни загрузит холодильник. 

   Перед кассой семья с двумя детьми – один совсем маленький, что-то зефирно-розовое в автомобильной люльке, второй, Алекс не могла определить возраст, ещё, наверное, дошкольник, он обсуждал с папой совершенно серьёзным голосом, словно это был научный спор, необходимость употребления сладкого.

   – Ты не понимаешь, от сладкого я становлюсь послушнее! – говорил мальчик, не обращая внимания на явно забавлявшегося отца. – А если я послушный, это ведь всем лучше, правильно? Никаких конфликтов, да?
Мальчик обернулся к Алекс, видимо за поддержкой, у него было худое и серьезное личико, он был похож на взрослого карлика в нелепой детской одежде. Александра растерялась, не знала, стоит ли отвечать ребенку, поддержать его точку зрения или, может, правильнее возразить. Она не нашлась, что ответить.

   – Да, да… а ты хитёр, Тимоша! – засмеялся отец, и Алекс обратила внимание, что, если бы не его, по моде, бородка, мужчина выглядел бы совсем юным. Он напомнил Кирилла. Папаша улыбнулся Алекс и, к счастью, забрал своего не по годам развитого мальчика. Алекс видела, как на кассе ребенку всё-таки разрешили взять небольшую шоколадку.

   Александра пыталась понять мотивы сегодняшнего поступка Алины, это как-то не укладывалось в её сознании, ей было тяжело представить, как можно отказаться от успешной карьеры, соответствующего статуса, достойной зарплаты, дающей свободу действий, ради чего? Ради вот такого похода в магазин, выяснения пользы шоколада для организма ребёнка? Ну хорошо, сейчас Алина будет полностью поглощена стиркой и приготовлением борщей, но ребёнок ведь вырастет очень быстро, потом уедет учиться куда-нибудь в Бостон. И что дальше? Строить карьеру в пятьдесят?
Её деликатно окликнули сзади – Алекс забыла продвинуться к кассе.

   Дома Александре захотелось переодеться в мягкий фланелевый домашний костюм, подаренный «секретным Сантой» ещё несколько лет назад. Она приготовила себе несложный, но настоящий ужин: запекла куриную грудку и отварила брокколи. Долго изучала этикетки к коллекционным чайным смесям – недавно уборщица решила расставить на полке красивые баночки из давно забытого сувенира от подрядчиков. Алекс заварила малину с мятой, выпила, устроившись на диване, завёрнутая в плед. Она заснула там же и только глубокой ночью перебралась в постель.

   Утром было тяжело смириться с безжалостным циферблатом, равнодушно и ритмично отстукивающим последние мгновения покоя. Алекс стряхнула с себя остатки вчерашнего вечера и на пороге офиса уже была в полной боевой броне, не позволяющей ни на секунду ослабить осанку.

   К вечеру она почувствовала непривычную усталость и досаду на то, что вчера позволила себе слабость, столь малую, но столь опасную для её структурированной вселенной. Алекс понимала, что виной всему её встреча с Кириллом, вернее, её собственная эмоциональная реакция, запустившая целую цепь парадоксальных событий.
Она решила больше не видеться с ним.

                ***
Кирилл

   Кирилл не определился, как быть, просто старался не думать ни о чем, не анализировал, что с ним произошло, не гадал, что будет дальше и не пытался решить, нужно ли ему это «дальше». Здраво рассудив, что подобные решения не принимаются усилием разума, а должны рождаться сами по себе, он планировал подождать. Но ничего не рождалось, наоборот, неуютные пустоты внутри его души беспокоили, как-то тревожно перехватывало дыхание, он чувствовал потребность остановиться и глубоко вдохнуть. Но воздух не наполнял, а только холодил изнутри, и хотелось чем-то себя заполнить. Кирилл знал только два известных, но проверенных временем способа отвлечься: работа и спорт. На работе сосредоточиться не получалось, уже не было того азарта, поэтому он с остервенением лупил по груше в зале и, не обращая внимания на первые снежные заряды, всё увеличивал дистанцию и скорость на утренней пробежке. Но, кажется, метод больше не работал.
 
   Подъезжая утром к типографии со стороны набережной, поглядывая в пробке на махины Сити, подпирающие зеркальными гранями низкие облака и скрывающие за собой и элегантный особнячок агентства, и контрастирующую с ним унылую серую коробку здания, арендованного под S-Press, Кирилл всегда думал об Алекс. Гадал, приехала ли она и увидит ли он её белый внедорожник на стоянке или, может, ожидающего водителя в чёрном седане.
   
   Кирилл прекрасно понимал, как огромна пропасть между его и Алекс вселенными, случайно сошедшимися против всех законов физики в точке пересечения орбит и сдерживаемыми только тонкими нитями общих воспоминаний. Но что бы он ни чувствовал сейчас (даже если сам не понимал, что он чувствует), он вдруг осознал, что не готов отказаться от нее.

   Поэтому он позвонил. А она не ответила.


                8

Алина

   Алина складывала в большую синюю сумку вещи, высвобожденные из недр бездонной тумбочки, которая стояла теперь выпотрошенная, с вывернутыми карманами ящиков. Желания разбирать сейчас всё это барахло не было, скорее всего, и дома Алина просто запихнет сумку на антресоль и позабудет о ней. К чему теперь эти дипломы с тренингов, многочисленные ежедневники, не заполненные и до половины, подарочные кружки, портативные колонки, свечи и магниты, привезённые коллегами из отпуска? Лишнее напоминание о неудачной карьере и подтверждение собственной несостоятельности. 

   Она спешила покончить со сборами до того, как ребята вернутся с переговоров, но жёсткий ком, перекрывший горло, отвлекал, Алина была вынуждена часто останавливаться и с усилием переводить дыхание, пытаясь успокоиться. Когда ребята, издалека заметившие её вороватую попытку сбежать, не попрощавшись, подошли ближе, она только ниже опустила голову, пытаясь растрёпанным хвостом прикрыть уже подступившие слёзы. Алина не знала, что им говорить. Ещё вчера она была совершенно уверена в своем решении, заботилась только об Илье и совсем не думала, что бросает ребят вот так, в середине сложного проекта.

   – Альк, я всё понимаю: ребёнок – это святое, но может ты всё-таки подумаешь? Ты просто на эмоциях, завтра успокоишься и, возможно, пожалеешь! – начала Оксана.

   – Пожалуйста, не надо, мне и так тяжело, – взмолилась Алина, – я на эмоциях, потому что мне очень жаль расставаться с вами, но у меня сын, а эта работа… она для свободных от обязательств. Она не для меня. Вы же и так всё понимаете…

   – Мы понимаем…

   – И что, она вот так, одним днём, тебя отпустила? – удивился Юра.

   – Да… отпустила… наверное, она сама хотела меня уволить, а тут я избавила её от необходимости придумывать, как это провернуть.

   – Значит, мы следующие на выход! – забеспокоился Эдик.

   – Не думаю… вообще я зря на неё наговариваю… Она меня отпустила, потому что поняла… я это видела…

   – С каждым днём всё интереснее и интереснее! – Оксана была не прочь посплетничать насчет Снежной Королевы, но Алине этого сейчас совершенно не хотелось.

   – Но вы всё же постарайтесь тут без меня… Доведите наш гель для стирки до победного ивента, как мы планировали! И не забудьте прислать приглашение, придём с Ильей барахтаться в бассейне с шариками! – Алина чуть-чуть воспрянула духом, слёзы отступили, коллеги, как прежде, перебрасывались шутками, но у каждого была своя, беспокоящая, отвлекающая от общей вроде бы непринуждённой беседы мысль.

   Нужно было попрощаться и с Александрой, Алина никак не могла решиться пересечь границу ее кабинета, тонкую стеклянную перегородку, просто ледяную преграду, сейчас это виделось невыносимо сложным, честно говоря, Алина просто трусила. Она отнесла в машину вещи, выпила «напоследок» с ребятами кофе в кафетерии и получила в подарок от коллектива небольшой тортик из ближайшей кондитерской. Алина несколько раз прошлась вдоль кабинета Алекс, пытаясь разглядеть, что та делает там, за матовыми стёклами перегородки. Внутри не было заметно никакого движения. Вот тут, напротив яркого полукруга окна, её стол, вот всё же заметно лёгкое шевеление – она водит мышкой, тихо щёлкают клавиши под её пальцами. Алина постучала, робко, неуверенно. Ответа не последовало. Пришлось постучать ещё.

   – Я занята, пожалуйста, позже! – услышала голос.

   Алина по второму кругу обнималась с коллегами, выскочившими во двор, чтобы попрощаться с ней. Падали снежинки, и все отмахивались от них, как от комаров: какая зима в октябре? В ярких футболках, съёжившиеся, уже бывшие коллеги были похожи на стайку случайно залетевших в город экзотических птиц, захваченных врасплох неожиданно наступившей непогодой.
Алина чувствовала, что здесь, в маленьком уютном особнячке, остается часть её души. Она ещё раз помахала на прощанье сквозь боковое стекло и медленно вырулила со стоянки.

                ***

   Алекс, не поднимаясь со своего места, наблюдала проводы Алины. Она не хотела с ней разговаривать, остерегалась выдать свои чувства: была разочарована и немного даже уязвлена (правда, ни за что не призналась бы в этом) – Алина не оценила её долготерпение и необъяснимую лояльность. Хотя Алекс прекрасно помнила, в какой момент это произошло – после истории со спонсорством реалити-шоу, когда Алина впервые показала свой характер.

   Алекс тогда была на выездной конференции в Марокко, в чудесном дворце, окружённом оазисом прямо посреди пустыни, вместе с топ-менеджментом десятка агентств сети. Благоразумные подчиненные лишний раз её не беспокоили, тем более что связь была нестабильной. Александра прекрасно отдохнула, но, когда вернулась в Москву, узнала, что у одного из ключевых клиентов, производителя БАДов, уже согласовано спонсорское участие в реалити-шоу: на одном из островов Канарского архипелага под руководством опытных диетологов, психологов и фитнес-тренеров и под пристальным вниманием камер, должны были худеть 15 участников различной степени тучности. В том числе с помощью БАДов, производимых компанией клиента.

   Клиент, уже подписав прямой договор с продакшеном, пригласил агентство выступить организатором спонсорского участия, но Алина, со свойственным ей рвением подхватившая проект, подзуживаемая Оксаной, мечтавшей прокатиться на съёмки на Канары, неожиданно выступила против, заподозрив неладное. Алина мужественно отбивала все попытки продакшена продавить клиента, уговаривала трезво оценить предложение всех представителей компании, начиная от бренд-менеджера, и пыталась добраться до генерального директора, но все были очарованы речистой продюсершей, напирающей с мастерством коммивояжёра и сыплющей обещаниями мыслимых и немыслимых благ, ожидающих всех задействованных в проекте. Именно её агрессивный напор и смутил Алину, а ещё то, что та сразу стала намекать Алине на персональное вознаграждение, в случае если та поможет продавить клиента.

   Когда Алина стала наводить справки по поводу продакшена, то не нашла никакой вразумительной информации, и заявленное портфолио проектов в Польше также было сомнительным. Но представители клиента были уверены в продакшене, потому что его спустил сверху именно хозяин, которого они боготворили и, решения которого не подвергая сомнению, выполняли беспрекословно. Сотрудники уже приготовили купальники, собираясь прекрасно (задарма) отдохнуть на Канарах, наблюдая за съёмками, трезво мыслить их жаждущий отпуска мозг просто отказывался. Когда Алекс вернулась, Алина уже чуть ли не грудью лежала на спонсорском контракте, не давая бухгалтерии клиента сделать оплату по счёту.

   После ночного перелёта было особенно тяжело воспринимать убыстренный темп речи захлебывающейся эмоциями Алины, но Александра сочла доводы разумными. Алекс только секунду помедлила – стоило обдумать стратегию предстоящего разговора с владельцем компании-клиента, – нашла номер Вартаняна в списке контактов и уверенно нажала на вызов.

   После обязательных шаблонных двусмысленно-шутливых вопросов, которые он мог позволить себе с высоты своего статуса и возраста, а она должна была подыгрывать с унизительной позиции исполнителя его бизнес-причуд и просто красивой женщины, в которой он снисходительно признавал профессионала, Алекс всё-таки смогла деликатно перейти к обсуждению спонсорского проекта.
   
   Вартанян уже был заражён всеобщим ажиотажем и предвкушал небывалый рост продаж от спонсорской рекламы, которая обязательно выстрелит, т.к., по заверениям продюсера, похудение участников, принимающих препараты, станет самым стремительным, для этого уже подготовлена специальная программа, и потом, он и без того уверен в чудодейственности собственной продукции! Вартанян расписывал в красках, какая удача, что агентство Александры «подкинуло» им такой проект и особенно благодарил её лично. Алекс потребовалось несколько секунд, чтобы всё уяснить и просчитать, как лучше разбить умело наведенные чары и донести необходимую информацию:

   – Карен Вазгенович, тут есть один момент: давайте разберём хронологию событий, это очень важно! – Алекс пропустила череду шуток, предвкушая, каким будет его настроение в конце их разговора и продолжила: – Так…
Пока она говорила, повисшее гробовое молчание на том конце связи сменилось на достаточно грозное пыхтение, Алекс даже забеспокоилась, всё ли с ним в порядке.

   – Ещё раз, минуточку, – с проявившимся, видимо в гневе, внезапным акцентом пытался подытожить Вартанян, – вы намекаете… она вам сказала… вы хотите сказать, что эта женщина, продюсер…  – ещё одна пауза, он был не готов это произнести: – Она меня обманула? Она не ваша сокурсница? Это не ваше агентство нашло и согласовало этот проект? Вы понимаете, что могло произойти? – он уже нашёл виновных, и Алекс пришлось призвать всё свое хладнокровие, чтобы продолжить спокойно:

   – Немного не так, Карен Вазгенович! Наше агентство получило информацию и приглашение присоединиться к проекту («От вашего бренд-менеджера» – подумала она, но не стала добавлять) уже после того, как у вас был заключен контракт на спонсорское участие. Мы с вами только что сопоставили даты, но не думаю, что это важно в данный момент. Скорее всего, обе стороны были введены в заблуждение: продюсер, воспользовавшись вашей загруженностью и моим отсутствием, вам ссылалась на меня, а агентству и вашим маркетологам – на вас лично.
Пауза. Пыхтение. Он осознал:

   – Ясно! Разберёмся! Спасибо вам, Александра. И вашей этой… на которую мне жаловались… Котёнок…

   – Мишкутёнок.

   – Да, ей спасибо. Она пыталась остановить, а мы думали, что у неё какой-то личный интерес…

                ***

   Сейчас Алекс нервировало осознание, что она уже не может держать под контролем свои чувства так, как это было раньше, до внёсшей сумятицу встречи с Кириллом. И да, она злилась – не любила, когда её планы срывались.

   Но было еще что-то, Алекс не могла облачить свои ощущения в слова. В правильные или привычные слова. Алекс чувствовала: с уходом Алины она теряет что-то, что-то важное. Они ведь не были друзьями, их отношения оставались строго рабочими, с соответствующей ситуации иерархией, да у Алекс и не было друзей. Но, глядя в окно, как Алина обнимает выскочивших без курток в метель коллег, Алекс почувствовала жжение в груди. Она понимала, что снова осталась одна.

   Телефон вздрогнул несколько раз, это был Кирилл, Александра не стала отвечать, ей не хотелось ни с кем сейчас общаться, тем более с ним. Нужна была пауза, чтобы оценить ситуацию, Алекс была бы не прочь вернуть время назад, в ясный и понятный статус, где знала, кто она и что будет с ней далее. А сейчас словно ослабли стальные тросы, удерживающие башню её сущности, выстроенную до заоблачных высот, и она уже не была, как ранее, неуязвима. Алекс чувствовала, что теперь внутри по нежным венам и артериям течёт обычная тёплая кровь и с каждым днём оттаивает всё новый и новый участок её замороженной, так мешающей карьере, души.

   Она всегда была уверена, что лишние человеческие чувства существенно вредят её работе, и вот теперь она наказана за попытку опровергнуть эту истину. Уход Алины, на которую Александра сильно рассчитывала, в которой видела несомненный потенциал, стоило только немного поработать над её дисциплиной и излишней эмоциональностью, и которую она так внезапно для себя вдруг отпустила, был тому подтверждением. Алекс утвердилась в желании больше не видеться с Кириллом и выбросить всю чушь из головы.

   День прошел продуктивно, она задержалась в офисе, собираясь закончить всё, намеченное по плану. Закрыла жалюзи, чтобы не отвлекаться, глядя в окно, потому что за мечущейся за окном метелью ей всё время мерещился знакомый чуть сутулый силуэт.


                9

   Завтра прилетает Мэт. Эта поездка в Москву была организована внезапно, Алекс узнала о ней всего пару недель назад, а когда Аманда, личный помощник Мэта, прислала «адженду» на всю неделю, Алекс с фатальным удовлетворением отметила, что стоит ожидать неприятных сюрпризов: на их встречу с Мэтом в формате «one-to-one» отведено целых 90 минут, но только в последний день. Это был сигнал, подтверждающий давно зреющие опасения: все те странные запросы от руководства холдинга, расширенные финансовые отчеты, внезапный аудит, заморозка всех кадровых перестановок, отмена ежегодной конференции топ-менеджеров и преувеличенно позитивный тон, на который перешли все, от СЕО до ее непосредственного руководителя – все это уже давно не просто беспокоило Алекс, она была в ярости, оттого что ее так бездарно водят за нос.

   Более утомительной недели Алекс не могла бы припомнить: обязательные встречи, визиты, культурная программа – посещение балета в Большом театре, ярмарка на Красной площади, выставка советской фотографии, церемонные обеды и ежевечерние парадные ужины. Она чувствовала себя под пристальным вниманием Мэта, но они ни на секунду не оставались наедине. Вечером они прощались сугубо официально, он не изъявлял желания ее проводить, она не предлагала зайти на бокал вина в своей квартире.

   Алекс все поняла, отбросила все свои прежние мысли о Мэте, как ненужный хлам, и сосредоточилась на главном, на основной цели его визита, которая пока, за рутинными действиями, не была до конца ясна. Наступал следующий день, пролетали без смысла очередные запланированные встречи: с ключевыми клиентами, с партнерами (продакшеном, медийным агентством, digital-агентством). Всё проходило в ожидании последнего дня визита – встречи с глазу на глаз и общего собрания сотрудников агентства, от которых не стоило ждать ничего хорошего. Алекс мужественно играла свою роль и ни разу не позволила себе опуститься до расспросов и также ни единым намёком не сбилась с официального режима. Она обреченно ждала пятницы, дня, когда должно решиться всё.

   Александра не спала накануне и на следующее утро, в которое мучительно перетекли тяжёлый вечер и беспокойная ночь, ей потребовалось больше времени, чтобы собраться. Впервые за десять лет Алекс опоздала в офис, прошла мимо полного недоумевающих взглядов и всплесков шёпота общего зала к себе в кабинет и еле успела приготовиться, когда на пороге появился, озаряя её лицемерной, но несомненно обаятельной улыбкой, Мэтью О’Шир.

                ***

   Раньше она любила этот ресторан современной русской кухни: сквозь витрину был виден их особнячок и даже на расстоянии Александра не теряла с ним зрительный контакт, все было под контролем. Всегда было под контролем, кроме сегодняшнего дня и всей предшествующей бессмысленной недели: только англичане способны на подобное – растянуть на пять дней то, что можно было решить за пару часов, именно столько осталось до отъезда Мэта в аэропорт.

   Алекс рассеянно водила ложкой по пенке капучино: ей нарисовали замысловатый лист, она разрушила его без сожаления, никогда не понимала, в чем смысл этих недолговечных рисунков. Мэт, извинившись, заказал суп, пирог и салат, он был голоден. Алекс даже и подумать не могла, чтобы проглотить хоть кусочек. Мэтью не умолкал, нарочито и чрезмерно восхвалял русские рестораны, не скупился на эпитеты разглагольствуя о красоте Москвы, словно был тут первый раз, и даже сетовал на то, что Лондон уже не тот и скоро каждый англичанин будет чувствовать себя там как в гостях, словно намекая, что и Александре нет смысла туда стремиться.
Алекс послушно кивала, не забывала улыбаться там, где это было уместно и все боялась потерять из виду поблекший в сизой дымке то ли дождя, то ли снега особнячок, словно он ускользал от нее. Она не могла ничего предпринять, чтобы удержать свою судьбу.

   Мэт перешел на щедрые эпитеты по поводу работы агентства, после супа он раскраснелся и выражал свое одобрение работе Алекс с сытым воодушевлением. Алекс было даже жалко его – он так разомлел от вкусной еды, бедолага, вернется в Лондон к холодным сэндвичам, невыносимой жирной вездесущей подливе и слипшемуся омлету, именуемому пудингом. «Поешь по-человечески напоследок!» – подумала она.

   Алекс ждала главного, она не нервничала, но все мельчайшие намёки, которые безошибочно улавливал, обрабатывал и анализировал её эрудированный мозг, лишь усиливали ее убеждение в том, что сюрприз от топ-менеджмента будет не в её пользу. Она смотрела на густую неопределенного цвета воронку, разверзшуюся в ее чашке, и физически ощущала, как та поглощает все ее стройные, такие перспективные планы. Мэт юлил, тянул время, отпускал банальные шутки, сам же смеялся, Алекс вежливо улыбалась, но она вновь почувствовала фальшь в его умелой актерской игре, теперь это даже больше походило на манипуляции карточного шулера. Алекс уже теряла терпение, она не сразу поняла, что нервно постукивает ногтем по столу, Мэт заметил это движение и судорожно сглотнул.

   «Что, непросто?» – злорадно подумала Алекс, и ей стало легче. Она еще раз вгляделась в ставший нарядным в вечерней подсветке особнячок ее агентства, в барочные барельефы, изящные фронтоны и причудливые пилястры между окон, все то, что недавно восхищало, а теперь померкло и тоже казалось фальшивым, вычурным, несовременным и оттого ненужным. Да, возможно, сейчас Алекс переживает свои последние минуты в роли руководителя агентства, она была почти уверена в этом. Абсолютно точно ее не планируют переводить в Лондон, нет, напротив, она понимала, что сегодня она лишится чего-то очень важного. Раскрывайте карты, сэр, нет смысла тянуть, подумала она, все еще улыбаясь Мэту, сюрприз уже умело сервирован, самое время его представить, я готова к тому, что вы приехали меня ограбить.

   Так и получилось.

   Агентство, их московское агентство, ее Next продали.
Крупный медиахолдинг заинтересовался перспективным бизнесом, которым руководила Александра, сыграли роль и яркие проекты, и позитивные отзывы клиентов о четкой и слаженной работе и профессионализме коллектива. Александра сама, своими руками, полагая, что строит основу для взлета своей карьеры, обеспечила руководству агентской сети выгодную сделку. Теперь Next должно было влиться в другую сеть, которая уже имела аналогичное подразделение в своей структуре, правда достаточно мелкое.

   Что это могло означать для Александры? Она, ещё оглушенная предательством, бестактностью, с которой выливались из Мэта стянутые в протяжный нисходящий выдох слова, переворачивающие всю её жизнь, словно улавливала их смысл на мгновение раньше и успевала подготовить соответствующую реакцию, подыгрывающую его фальшиво-позитивному тону. Но странно: она не начала тут же, как имела привычку, продумывать новый план, свои дальнейшие шаги, не решала, как выйти из ситуации достойно или каким образом всё исправить…

   Она смотрела на холёное лицо Мэта с его живой мимикой, мгновенно меняющей облик из привлекательного в почти безобразный, а видела шуршащее в белом облачении рыхлое одеяло, в свежем счастливом облаке которого она год назад утонула в номере отеля с видом на набережную Виктории; его безволосую руку, загородившую внезапное лондонское солнце, держащую маленькую чашечку капсульного ristretto – подчеркнуто изящный жест, словно он его репетировал; и ещё помнила запах своей кожи – сладковатый запах недавней страсти. Сейчас Алекс смотрела на Мэта, воодушевлённого своим фальшивым красноречием, на его кадык, разрезающий её дыхание на каждой фразе так, что начинала чувствовать удушье, и на притворные морщинки, добродушно разбегающиеся от холодных, почти бесцветных глаз, и внезапно вспомнила, как ей показалась немного напыщенной игра актёров в том мире, где она ошибочно считала себя настоящей.

   Она уже не была уверена, что всё, что происходило последние годы, было с ней; всё, во что она верила, к чему стремилась, ради чего работала, душила все человеческие чувства, подчиняла каждый жест, каждое слово, – всё это было. Она чувствовала себя снова той двадцатиоднолетней Алей, с перевёрнутым наизнанку миром, с пустотой каменистого обрыва внутри, слишком тяжёлой для её хрупкого тела; обрыва, предательски унёсшего все несостоявшиеся мечты, несказанные слова, неродившиеся чувства.

   Но Алекс была профессионалом, она смогла не высказать удивления, вымучила какую-то фразу, что это все очень интересно, Мэт не слушал, его лоб покрылся капельками пота, кажется, он сильно нервничал, и только сейчас, когда все прошло наилучшим образом, его отпустило. Рассматривая не таясь его жалкое лицо Алекс усмехнулась: неужели он сомневался, что она отреагирует достойно?

   Они вернулись в офис, их уже ждали, всем было велено собраться к 17:00 в общем зале. Проходя мимо звенящей тишины в свой кабинет, чтобы повесить пальто, Алекс отметила напряженные взгляды подчиненных – кажется, все успели считать катастрофу с ее лица. Сзади шел Мэтью, распространяя на ходу лживые приветствия. Александра организовала ему несколько неприятных минут, задержавшись в кабинете и оставив Мэта одного напротив собравшихся в полукруг коллег. Паника в его взгляде принесла слабое удовлетворение.

   Мужества Алекс хватило только на ответную неискреннюю и оттого даже зловещую полуулыбку, пока она стояла рядом с Мэтом и наблюдала, как через доли секунды, необходимые для трансформации чужой речи в язык собственных мыслей, открывалась реакция её подчиненных на новость. Никто не смотрел на Мэта, каждый, осознав смысл сказанного, переводил взгляд, вопрошающий, непонимающий, испуганный или возмущенный, на Алекс, а она, с трудом удерживая тяжесть этих взглядов, впервые не находила нужных слов. Ее хватило только на останавливающий, успокаивающий жест.

   Александра проводила Мэта до машины, выдержала очередные дежурные лицемерно-позитивные пожелания и пустые восторженные эпитеты, постояла минуту, собираясь с мыслями, стремящимися вслед бездушному мерседесу к белому лайнеру и сырому городу, чьи картонные декорации с облупившейся краской, только что потеряли свою привлекательность.

   Она вернулась в офис и застала всех в тех же позах, что и десять минут назад.

   – Так, спокойно! – предупредила готовые утопить её вопросы. – Всё обсудим в понедельник! Сейчас завершаем срочные дела и в 18:00 чтобы все разошлись по домам! И не думать ни о чём в выходные! Всем отдыхать!

   На самом деле ей и самой нужно было время, эти выходные: именно чтобы найти выход. Алекс вернулась к себе в кабинет, аккуратно закрыла перегородку, словно опасаясь, что за ней кто-то последует и потребует немедленного пояснения, опустилась в рабочее кресло, положила руки на стол, рядом с клавиатурой. Александра смотрела в окно, часы тихо отщелкивали уходящее в пустоту время, а снег все шел, бесконечный, как тоска.

                ***

   Конечно же, никто её не послушал: Алекс наблюдала сквозь полуприкрытые жалюзи, как унылые фигуры, скапливаясь в группы на крыльце, затем медленно бредут в сторону переулка, вероятно к ближайшим барам, чтобы там обсудить новость. Она накинула шубу, попросила водителя отогнать джип в гараж и спустилась вниз, решая, куда бы пойти, чтобы никого не встретить. Алекс не могла больше оставаться в офисе, было холодно в слишком лёгком для прогулок зимним вечером полушубке, но ей не хотелось в неуютную пустоту квартиры, она впервые за долгие годы с трудом несла свое одиночество.

   – Сегодня какой-то праздник? Мероприятие? – Алекс обернулась на его голос, казалось, он поджидал её. В ответ на её недоумение, подтвердил:

   – Впервые вижу, что ваш офис уже опустел, ещё семи нет! – Он кивнул на погасшие следом за ней окна. – Решил подождать, когда ты выйдешь… 
Кирилл не напомнил, что она не отвечала на звонки.

   – Отправила всех по домам... Прости. – Алекс хотела объясниться. – Ужасная неделя, не было возможности... ты звонил…

   – Не страшно! Я надеялся на выходных дозвониться.

   – Да?

   – Ну… мы не договорили… я не узнал, как ты променяла карьеру дипломата на рекламу.

   Алекс была не в силах смотреть Кириллу в лицо: у него пронзительные, как серое небо, глаза, он говорил, как всегда, тихо, и снег таял на его слегка рыжеватой бороде, она боялась, что он поймет, как ей безумно хочется почувствовать щекой её колючее тепло. Алекс отстранилась, Кирилл заметил это движение.

   – Пойдём? – быстро предложила Алекс, как будто они договаривались заранее.

   – Конечно, – откликнулся Кирилл, но сделал шаг назад и поинтересовался шутливо: – А куда именно, уточнишь?

   Она не поняла шутки.

   – Ты ловко расправилась со своим коллективом! – поспешил пояснить он.
Алекс невольно улыбнулась. Ей уже было хорошо, она согрелась, ей было уютно тут, в свете фонаря, окружённого стеной медленно падающих мохнатых хлопьев никуда не
 спешащего снега.

   – Боюсь, что в ближайших барах мест нет, надо бы куда-то подальше.

   – Не хочется встречаться с коллегами?

   – Честно? Да, не готова сейчас. Я бы прошлась, если ты не против.

   Они шли рядом, в коконе из новых ощущений, общих историй, извлечённых из недр памяти, сокровенных мыслей, не готовых сорваться с языка, простых, обыденных фраз и всё усиливающегося снегопада. Она была в замешательстве, не могла понять собственных чувств, её не дремлющий прагматичный разум давал сбои, она позволила себе расслабиться и не думать ни о чём.

   Он думал о её мужестве и столь несправедливом одиночестве, и ему до боли хотелось как-то согреть её.

                ***
    Уже ближе к полуночи они всё-таки приняли намёки усталого бармена и покинули уютный подвал, спрятанный в заснувшем переулке. Кирилл проводил Алекс до подъезда и под пристальным взглядом неспящего консьержа она обняла его на прощание и поняла, что тёплая борода мягкая, как шерстяной шарф, а он – что прохладная прядь волос шелковистая и на ощупь, и, неуклюже смутившись, они попрощались ещё раз, уже более официально.

   Алекс не могла заснуть, ей было необыкновенно покойно и хотелось продлить это ощущение, пока не начнётся новый день и её неугомонный интеллект не испортит всё отрезвляющей оценкой причин произошедших в ней метаморфоз. Под убаюкивающее покачивание полудрёмы или под действием разгорячившего кровь алкоголя, вспоминались какие-то обрывки мгновений, которые она не заметила сначала, потому что была слишком увлечена рассказом, а сейчас они показались важными: как он смотрел на неё и отводил взгляд, как он всё же покраснел разок, как дотронулся до её руки.

   Это было странное ощущение – полусон, полубред, опьянение, она с трудом контролировала ещё робкие слова, фразы, невозможные из её уст, слишком болезненные для принятия раньше, а теперь неумело выскальзывающие из её просыпающейся души. Но, обнажённая, в обломках собственной осыпающейся брони, с трепещущим от переизбытка эмоций сердцем, с прерывающимся от подступающего кома дыханием, она не чувствовала себя беззащитной перед ним.

   Сейчас она думала о Кирилле, о том, что заметила только теперь: его внимательный, понимающий взгляд, глаза как отражение осеннего неба в чистой воде, Алекс не решалась смотреть на него, потому что её неминуемо затянуло бы в их невозможную глубину. Кирилл прятал своё почти мальчишеское лицо за мужественной щетиной, но Алекс замечала вспыхивающие ямочки в уголках губ, когда он улыбался. Его улыбка не изменилась, она помнила её, совсем рядом – кажется, они танцевали. И обсуждали какие-то глупости, что-то про знаки зодиака, и тогда, удивительно, ещё тогда, она делилась с ним, единственным, своими переживаниями по поводу отношений с приёмными родителями.

   Тихий голос Кирилла, казалось лишённый излишних интонаций, обладал каким-то магическим действием, Кирилл шутил с совершенно серьёзным лицом, и Алекс постоянно попадалась на эту уловку. Ей было с ним весело, ей было с ним интересно, он излучал надёжность. Кажется, она перебрала коктейлей и размякла излишне, но сейчас Алекс ни о чём не жалела, она имела право на небольшую передышку.

   Отрезвляющее утро было жестоким. Она выпила недостаточно, чтобы забыть всё, но вполне много, чтобы ощутить дурноту. Осталась в постели на весь день.

   Она ответила «нет» на его вопрос, удалось ли ей выспаться, и «да» на вопрос, не болит ли у неё голова. Алекс заварила себе крепкий чай, не посмотрев, из какой баночки насыпает заварку. Запах бергамота… её придавил невозможно щемящий запах дома, семейного ужина и обязательного церемонного чаепития из серых чашек глазурованной керамики в сервизе с таким же, японским, заварочным чайником; любимого мармелада в картонной коробке с шуршащей бумажкой сверху и глянцевых сушек, насыпанных в жестяную банку от масляного шотландского печенья. Кружка дрожала в её руке, Алекс обжигалась чаем, и прорвавшийся внезапно поток слёз и клокотавшие внутри, запоздавшие на четырнадцать лет рыдания выплеснулись наружу.





                10
Алька

14 лет назад

   Все что было до этого дня, все предыдущие горести показались ей ничтожными, детскими, потому что теперь – она это явно ощутила – теперь все кончено.

   Аля скорчилась на своей кровати, закопалась с головой в подушки, в ворох мягких игрушек, надаренных ей, как пятилетней. Она чувствовала себя почти как тогда, в день бабушкиных похорон, но сейчас ей не было горько, ей было страшно. Страшно от осознания, пронзившего ее насквозь, как только она закрыла дверь за окружающими ее в последние недели людьми (имен некоторых она даже не знала): у нее уже никогда – жутко звучит, безапелляционно, – но у нее уже никогда не будет семьи. Не будет родителей, ни идеальных, как мечталось, ни просто родителей, хоть каких, главное, чтобы были. Не будет даже тех, что не поняли ее, к кому не привыкла, кого не успела полюбить, но сегодня осознала, что они были всем: ее спокойствием, комфортом, ее детством, закончившимся вот так, от одного телефонного звонка. Ее будущим.

   Они были ее родными, она впервые так о них подумала, а теперь у нее никого нет, нет семьи и больше не будет. Она, Аля Егорова, осталась одна на всем белом свете.

   Аля лежала, обхватив себя руками, ей до безумия хотелось, чтобы ее обняли сейчас, не кто-нибудь, они пусть обнимут, вместе, крепко-крепко, так, как им хотелось, но она считала недопустимым раньше. Но не теперь. Сейчас Але остро необходимо их тепло, до боли, до спазма, до крика... Но в квартире пусто и холодно. Ее комната, недавно догнавшая ее по возрасту, перекрашенная в модный и сложный темно-серый, с приглушенными цветовыми акцентами, с новой мебелью цвета венге (она сама выбирала, стильно), еще недавно казавшаяся идеальной, выглядела сиротливо и убого, Аля не узнавала обстановку.

   Она медленно встала и подошла к окну. «Вот мой вид из окна», – пыталась утешить себя еще недавно греющей мыслью, ведь когда была детдомовской, проезжая по городу в экскурсионном автобусе, она пыталась разглядеть жизнь за окнами многоэтажек, а если вдруг замечала человека по ту сторону стекла, в ней вспыхивала зависть: вот у него есть свой собственный вид из окна, а у меня этого нет! И тогда Альке больше всего на свете хотелось также иметь свой вид из окна, чтобы каждое утро, распахнув занавеску, любоваться им, принадлежащим только ей одной.

   «Вот мой вид из окна, – повторила Аля. – Вот моя комната, нет, вся квартира, со вчерашнего дня только моя (формальности уладят через полгода)», – сказала она вслух, но побоялась выйти из комнаты, снаружи ее поджидала убийственная своей правдивостью обвинительная пустота. И их тени, прячущиеся за каждым сувениром, за каждой картиной или фотографией, затаившиеся в углах, в недрах шкафов и особенно в их комнате, невозможно и представить, чтобы войти туда.

   Но боже, как бы ей хотелось, чтобы там кто-то был, нет, не кто то, чтобы они там были. Игорь, в лицо она называла его папа, но не чувствовала себя вправе делать это, спотыкалась каждый раз, получалось все равно как-то официально; он в своем кабинете, мягко горит старомодная лампа на столе, навалены бумаги, нежно щелкают клавиши компьютера. Карина, ее Аля старалась никак не называть в лицо, сложно было, но иногда уговаривала себя произнести короткое «мам». Хотя в первые дни, даже месяцы, все было по-другому, Алька сразу и без запинки их так называла, мама и папа, они радовались.
   
   Карина любила прилечь с книгой на диване, на уродливом диване в полоску, с вычурными резными ножками и белыми жесткими подлокотниками. Но Карина набрасывала подушек, закутывалась в плед, Аля нырнула бы туда, расположилась бы рядом с Кариной, с мамой. Заглядывала бы в книгу, шелестели бы страницы и слышался легкий аромат ее духов.

   Теперь их нет, стол есть, бумаги, диван и даже подушки, запрятанные в нижнюю секцию библиотечного шкафа, они не в той гамме… Но их нет, Карины и Игоря, только вещи. Безумно сиротливые без них вещи, пропитанные их запахом, сохранившие тепло их прикосновений. Как Алька завидовала этой мебели, книгам, занавескам, непонятным ей картинам – они были любимы ими, они были обласканы ими, каждый предмет, каждая мелочь. Аля тоже хотела бы сейчас быть любимой, но чувствовала себя воровкой: все это... имущество – оно ее не по праву, оно навалилось на нее тяжким бременем, почти раздавило. Как с этим справиться?

   Внезапно Аля услышала легкий звук, показалось, это шаркнул отодвигаемый стул. Она подбежала и распахнула дверь в соседнюю комнату, гостиную, закружившуюся перед глазами, попыталась устоять на нетвердых ногах, сосредоточившись на эпицентре вращения – массивном круглом столе, поблескивающем в сумерках как концертный рояль. Засоряя нарядную глянцевую поверхность, на столе валялись папки с бумагами, неопрятно, грубо. У заставленного изящным фарфором буфета беспощадно выворочены ящики, на консоли нагромождены в шаткую стопку несколько разнокалиберных коробок со сбитыми набекрень крышками – на днях искали потерянный документ.

   Совсем недавно тут хозяйничали незнакомые и малознакомые люди, точь-в-точь как тогда, после бабушкиной смерти. Они таскали Альку по каким-то конторам, нотариусам, архивам, комитетам и комиссиям, говорили, куда сесть, будили бесцеремонно утром, отперев дверь своим ключом, пичкали чем-то, распоряжались ею, рылись на полках, выдвигали ящики. Аля пыталась держаться, дистанцироваться от этой суеты, она надеялась, что, как только она выполнит все обязательные действия, от нее отстанут навсегда. Когда ее оставляли в покое, Алька пыталась готовиться к экзаменам, почти не спала и забывала поесть, но ни на минуту не оставалась наедине со своими мыслями, ей было некогда задаться элементарным вопросом: «А что будет дальше? Как она будет теперь жить?» Она была спасительно занята, не было возможности погрузиться в раздумья, испуганное суетой одиночество тихо поджидало в углу.

   А потом все закончилось и ее оставили в покое. Одну в большой квартире, варварски развороченной, засыпанной бумагами и пылью, уборщица больше не приходила. Оставили наедине с обличающими ее вещами и собственными мыслями, от которых некуда укрыться, лицом к лицу со своей виной, которая росла с каждым непрошеным солнечным днем.

                ***
   Ведь они должны были отправиться в путешествие втроем. На длинные майские праздники. Аля заверяла, что сможет сдать зачеты досрочно, все радовались такой удаче, ведь родителям было сложно подгадать свой отпуск из-за высокой загруженности на работе. Получена виза, куплен билет на самолет, родители ждали в Италии, где работали последние полгода. Был намечен маршрут путешествия: они хотели показать Але все свои любимые места, попытаться очаровать ее уютными древними городками и тихими пляжами. Она позвонила за день до вылета и сказала, что не успеет: зачеты перенесли. Соврала, даже не подумав, что им легко выяснить правду, у них куча знакомых на ее факультете, наверняка кто-то знает: она и не старалась получить зачеты автоматом. Аля не испытывала мук совести, просто не хотела проводить с ними время, мечтала устроить себе собственные праздники, на полную катушку, пожить для себя, насладиться наступившей весной, не оглядываясь ни на кого. Как она теперь жалела об этом – весна прошла без нее, а она теперь вольна поступать полностью самостоятельно, только почему же так пусто?

   И приемные родители поехали вдвоем, Аля представила их в машине с открытым верхом, как в итальянском кино, волосы Карины прикрывает пестрая шелковая косынка с логотипом D&G, и на ней огромные очки от солнца, у Игоря расстегнут ворот нежно-голубой рубашки, он не любит солнечные очки, носит обычные, будет щуриться на солнце и от этого на висках залягут уютные морщинки. Он уже почти седой, она сейчас выглядит моложе, хотя Аля знала: они ровесники, кажется, даже учились в одном классе. Так бывает? Чтобы влюбиться еще в детстве и на всю жизнь? Карина все время просила Игоря не лихачить, наверное, и в тот раз между ними также возникла привычная мягкая перепалка, но... (Аля сейчас увидела это так явно, что от подступивших слез перехватило дыхание, она была вынуждена схватиться рукой за стол) но Игорь расстроен, огорчен тем, что Аля отказалась приехать, кажется им был важен этот совместный отпуск, наверное, они все еще надеялись наладить с ней отношения... Он отмахивается: «Я осторожен, не говори под руку», – он всегда так говорит, Карина возражает, потом поджимает губы и демонстративно берется крепче за ручку на дверце, вскоре забудет, отвлечется и успокоится. Алька всегда думала, как же это глупо.

   Она гладила горячей рукой прохладную глянцевую поверхность стола, здесь пили чай по вечерам, приносили из кухни любимые чашки и коробку с печеньем, у них всегда был запас всего, что когда-либо понравилось Але, куча никому не нужных сладостей, словно они могли что-то изменить.
 
   А потом пришло оно – этот кошмар, это осознание. Стало так больно, невозможно было терпеть, хотелось закричать, только бы перестало так сжимать, перекручивать все внутренности: это она их убила! Это сделала она – своим отказом разделить с ними каникулы, своим капризом, ведь не было повода, не было никаких дополнительных зачетов, она легко могла сдать все досрочно, как и планировалось. Просто хотелось... напакостить им, отомстить за все, за несостоявшиеся свои мечты об идеальной жизни, о любимых родителях. За свое разочарование, что так и не смогла привыкнуть к новой семье: не знала, что будет так сложно адаптироваться, думала, важно, чтобы нашлись люди, которые будут готовы забрать ее из детского дома, а дальше все сложится само собой.

   Но не сложилось. Когда прошла первая эйфория, Аля поняла: семья чужая, их привычки, образ жизни – странные, они говорят слишком артистично, держатся напыщенно, Карина не умеет готовить, никогда не ходит по магазинам (продукты привозил Игорь), они вообще едят очень мало, Аля чувствовала себя вечно голодным троглодитом по сравнению с ними, ей было неловко... Они накупали кучу ненужных вещей, заваливали ее никчемными подарками, а Аля предпочла бы им всем тарелку ароматного борща. Она быстро взяла готовку в свои руки.

   Еще эти вечные командировки и богемная жизнь в промежутках; несуразная квартира, с перетекающими анфиладой помещениями, как питон, поглощающими одно другим, больше похожая на чей-то дом-музей, напичканная разрозненными, случайными предметами из разных миров и эпох, – это все не укладывалось в представления Альки о семейном уюте. Постоянно шумные гости, являющиеся без приглашения в самый неподходящий момент. Прокуренные комнаты, пятна от вина на изящных консолях, вызывающие гневные тирады от уборщицы. Аля должна была со всеми здороваться, отвечать на вопросы, показывать свою комнату их детям, унылым толстякам; ее демонстрировали, как ручную мартышку, она так это понимала. Нужно было вести себя прилично, говорить тихо и спокойно, ходить в театр в платье и на каблуках, ей пришпиливали заколками волосы. Это было унизительно.

   Аля была уверена: приемные родители хвастаются перед знакомыми своим милосердием. Как же, приютили сиротку, вывели в люди! Девчонки в детдоме говорили, что приемным родителям это выгодно, детей забирают ради пособия от государства, опекунам платят кучу денег, поэтому и берут тех, кто постарше – возни мало, а заработок хороший. Кто реально хочет ребенка, усыновляет младенца, у подростка нет шанса стать родным.

   Алька свой шанс вырвала силой, она умело построила стратегию, случай удачный представился: столкнулись на выставке, куда их привезли из детдома для выступления на открытии – Алю всегда брали на торжественные мероприятия. Игорь на выставке сопровождал итальянского искусствоведа, сотрудника музея, предоставившего часть экспонатов. Аля сразу поняла, что привлекла его внимание, она безошибочно угадывала интерес к себе (мальчиков или мужчин, неважно). Дальше было дело техники: она просто подошла к ним с вопросом, изящно смутилась, сделав вид, что не угадала высоких гостей, блеснула знаниями (словно предчувствуя возможность, а она накануне поездки знала, что на открытии будет много высоких гостей и потому постаралась изучить всю доступную информацию про звезду выставки – на ее взгляд, достаточно скучный натюрморт), чем вызвала восхищение и итальянца, и своего будущего отца.

   Разговорились, Аля ненароком намекнула, что мечтает изучать языки, возможно станет дипломатом, стала бы, если бы не детский дом, тут у нее мало возможностей, сюда она попала случайно, совсем недавно (она не детдомовка, если что, у нее приличное домашнее воспитание!). Девочка заметила, как изменился взгляд у Игоря, сигнал был послан верно, в самое его сердце, Аля скромно попрощалась и отошла к остальным ребятам. Она наблюдала из укромного уголка, как Игорь, с затуманенным взглядом, отвлекаясь, рассеянно возвращаясь в разговор, стоит в кружке организаторов выставки. Он ей нравился, она бы хотела такого отца. Вот никогда не думала об этом, ее окружали только женщины, потный Сергей Сергеевич не в счет, но к Игорю почувствовала симпатию сразу, да, такой отец ей подходит.

   Все остальное Игорь сделал сам: через пару недель уже привез Карину познакомиться, с ней было сложнее, но Аля справилась, пришлось изобразить из себя маленькую кроткую дурочку, чтобы не спугнуть. И все, дальше каждый получал, что ему нужно: Алька вырвалась из детского дома, у нее семья и своя комната, со своим окном и собственным видом; опекуны должно быть довольны деньгами, выплаченными от государства. Честная сделка.

   Позже Аля поняла: это все полная чушь, уж в деньгах они точно не нуждались, но уже не вернуть время назад, невозможно ничего исправить. Только сейчас ей открылся истинный смысл всех действий приемных родителей, только теперь она многое поняла, в этой нелюбимой комнате, где резной антиквариат придавил ее своей бесполезной неуютной красотой.

   Она опустилась на пол тут же, около стола. Аля могла открыть или закрыть глаза, пыталась зажмуриться или, наоборот, сконцентрироваться на самом темном углу, но не могла перестать видеть обрывающуюся идиллическую картину: он и она в кабриолете, щурятся на солнце или от ветра, листва нависающих над дорогой деревьев бросает причудливые блики на их лица. Автомобиль влетает в поворот, открывается вид на искрящееся внизу море, она вскрикивает, солнце нещадно бьет в глаза и обрушивается камнепадом со всполохами ярко-синего неба, красного автомобиля, унесенного ветром дорогого платка и пыли, взметнувшейся следом и превратившей их в бесформенную и бесцветную массу. Игоря нашли сразу, Карину удалось отыскать далеко вниз по склону только через несколько часов. Успели ли они попрощаться друг с другом?

   Аля зажмурила глаза и закрыла уши руками, но она все равно слышит шум осыпающихся из-под ног камней, видит покореженное дорожное ограждение, пыльную пропасть и измятые кусты, только благодаря этому их сразу стали искать. Зачем, кто просил отвозить ее на место трагедии?

   Виза пригодилась, летняя Италия придавила ее своей духотой, на маленьком кладбище у куцего православного храма поджидала неуместная среди нарядной зелени черная толпа, осуждающая Алю за отказ перевезти их на родину, но Аля знала: Карина и Игорь хотели бы остаться здесь, они мечтали состариться в Италии. Аля не стала задерживаться и вернулась в Москву тем же вечером.

                ***

   Сначала, она думала, ничего не изменилось, она часто оставалась одна во время их командировок, в последние полгода родители прилетали только на выходные, Аля не понимала, что они беспокоились о ней, считала, что не могут ослабить контроль. Но потом ворвались эти люди, они говорили, что нужно оформить бумаги, что необходимо все сделать немедленно, очень досадно, что она отказывалась от усыновления, но Карина и Игорь все предусмотрели, она даже не знала, как много они предусмотрели. У Альки пухла голова от канцеляризмов, она отчаянно путала адреса, куда нужно было явиться и время, и достаточно быстро бросила попытки разобраться в документах, которые кому-то передавала, доверяла и подписывала, ей было все равно, только бы ее оставили в покое.

   Она не думала о будущем, ей только хотелось, чтобы прекратилась убивающая своею бессмысленностью возня в настоящем, она и не знала, не понимала, что будущего у нее нет. Такого, о котором она мечтала и которое планировала. И вот сегодня все закончилось – она одна, ее никто не побеспокоит в ближайшие полгода, потом предстоит следующий раунд в оформлении наследства. Аля чувствовала себя совершенно вымотанной, раздавленной, пустой. Ей хотелось зарыться в спасительном уюте своей кровати, но здесь, в этой комнате, ее отключающийся, переходящий в спящий режим мозг тревожило что-то, что-то было вчера, она силилась это вспомнить.

   Вчера она сдала последний экзамен, потом ждали в приемной у нотариуса, потом опять кипа бумаг, их доставали и вкладывали в скользкие файлы, перекладывали из папки в папку. С Алькой было двое, мужчина (молодой и привлекательный, с большими темными печальными глазами – юрист) и неприятная суетливая женщина, доверенное лицо, как она представлялась. Они все делали сами, Аля только подписывала бумаги, иногда писала прописью свой адрес и полное имя. Вот что было: Але посоветовали сменить паспорт – взять их фамилию, сказали, так будет удобнее оформлять документы. Она сейчас же решила, что сделает это: родители будут счастливы, они этого хотели, это все, что она может сделать для них, она станет их дочерью, хотя бы только по документам, хотя бы так.

   Аля сидела на полу, прислонившись спиной к массивной ножке стола, дубовый завиток больно впился между лопаток, она не будет пытаться устроиться поудобнее, может, новая боль отвлечет, может, станет легче.

   А потом на нее бесцеремонно навалилась действительность, Аля даже не успела ничего понять: нужны были деньги, ведь наследство она получит только через полгода, а от помощи друзей родителей она отказалась. Было лето, Москву накрыло жарой, однокурсники плавились на южных пляжах, Алька сидела в офисе на ресепшене под кондиционером, ледяной воздух задувал прямо в лицо, и от него было некуда укрыться. Она переползала из гайморита в ангину до конца лета, осенью подвернулась другая работа – вечерним секретарем в рекламном холдинге, думала, так будет легче совмещать с учебой, наивная.


                ***
   Тот день должен был стать особенным: она чувствовала – всё закончится, потому что, если не закончится, она больше не выдержит. Особенный день был дождлив и прохладен, мокрая зелень выглядела нарядно, глянцевые лужи отражали светлые одежды пешеходов. Аля не пошла на торжественное вручение дипломов: торжествовать было нечего, она выгрызла у судьбы свою красную корочку до самой кости, до пустого основания, которым она сейчас себя ощущала, стоя на выходе из метро и пережидая дождь. Ее легкий брючный костюм и тряпичные балетки, надетые неосмотрительно, когда ничто не предвещало непогоды, не выдержат столько воды, зонта с собой не было.

   Ничего, она подождет, она будет терпелива, ведь уже всё, она свободна от учебы, от бессонных ночей, от выстраданного и два раза переписанного дипломного проекта, который отказывался выглядеть идеально без боя, от сражений с рецензентами, от унизительной зависимости от мнения невыспавшейся комиссии, важно усевшейся в ряд в образе тайной вечери.

   В день защиты телефон разрывался от сообщений и звонков – накануне был запущен проект, ее первый проект – рекламная кампания на 360 градусов по продвижению новой марки автомобиля известного бренда, и ему (проекту и автомобилю) совершенно наплевать, что у Альки защита диплома: 88 площадок в 55 городах от Калининграда до Читы требуют постоянного контроля и непрерывной связи. Алька уединилась было с ноутом под лестницей, на широком подоконнике, но комиссия требовала присутствия, а в Перми промик вышел на площадку в красных джинсах вместо специально закупленных черных брюк, в Питере залили технику колой и видеосвязи с промоточкой нет, в Москве вместо восьми салонов акция стартовала только в шести, клиент в гневе, дилеры оправдываются несвоевременной подготовкой автомобиля.

   Но Аля все же защитилась, вышла победителем, комиссия пала под натиском ее энергии, хвалили ее тактику презентации и защиты, видимо, собирались напакостить, но струсили и поставили отлично. И вот сегодня Алька заберет подтверждение своего нового статуса и должна успеть заехать в агентство на ежевечерний отчет: ее группа отчаянно борется с расхлябанностью агентств-партнеров в регионах и абсолютной безответственностью привлеченных промоутеров в столицах. Но дождь не прекращался. Аля порылась в рюкзаке, отыскала резинку, собрала волосы в тугую, как бабушка заплетала, косу, и, игнорируя коварную стихию, решительно направилась к голубому особняку главного корпуса университета.

   Через несколько часов, самых бесполезных часов в своей жизни, когда Алька, разрываясь от злости и изнывая от отсутствия связи, металась по коридору в поисках безответственного сотрудника, продлившего свой обед за счет ее карьеры; еле сдержалась, когда обнаружили недостачу какой-то методички в библиотеке, потратила время на вожделенный последний штампик в обходном листе; наконец, уже под закрытие, вырвала из цепких лап деканата свой диплом и прочие документы; она была готова убить любого, кто еще встанет на ее пути.

   Ее охладил тот же самый дождь, видимо репетирующий осень в последний июньский день, Аля замерла на крыльце, сжимая в руках свой кроваво-красный диплом. Она открыла корочку, незнакомое имя ее поразило, она ведь вспомнила про свой новый паспорт, новую фамилию и даже отчество только перед сессией, спешно меняла информацию по всем отделам вуза и на защите однокурсники перешептывались, гадая, кто такая Александра Игоревна Шенгелия, защищающаяся в их потоке.

   И вот Алька держит в руке диплом по специальности «Теория и практика международных отношений» и думает о том, что если бы она была этой Александрой Шенгелией, специалистом, с отличием окончившим престижный вуз, то у нее была бы совсем другая жизнь: не полная хаоса борьба за выживание во внезапно обрушившемся на нее, повернувшемся самыми неприглядными сторонами взрослом мире, а перспективная карьера дипломата. Уже не было больше сил сдерживать злость, которую она гасила весь день;  гнев на всю несправедливость мира, преследовавшую ее с рождения, хорошо, с двух лет, с маминой смерти, и обида, переходящая в неимоверную ярость, захлестнули ее. Аля поняла сейчас: она станет этой Александрой Шенгелией, она будет ею наперекор всему, она сумеет, она справится.

                ***

   Александра решительно сунула документы в рюкзак и отправилась разрабатывать план, величественно и гордо, невзирая на мгновенно струсивший дождь, но, вернувшись домой, достаточно жалкая и мокрая, голодная, придавленная своей вечной болью, бедой, одиночеством и усталостью, открыв уютно скрипнувшую дверь и почувствовав ударивший в лицо запах старого чуть сырого дома, деревянной мебели, бархатных портьер и пыли с гипсовой лепнины, она разразилась совершенно детскими слезами. Слезами обиженной маленькой девочки, которая требует немедленного утешения, но утешить ее было некому, и слезы лились и лились безостановочно, сотрясая похудевшее тельце, попадали в горячий, такой домашний чай с бергамотом, любимый родителями. Алька размазывала слезы руками по лицу, но не могла успокоиться, пока не забылась тяжелым, полным тревожных сновидений сном.

   Она открыла глаза. Было сумрачно, дождь стих, за окном нарушали покой города редкое шарканье шин проезжающих по переулку автомобилей и одинокие шлепки калитки, эхом отражающиеся в колодце двора. Алька не могла определить в светлой дымке, настало ли уже утро или это еще ночь, сложно было ориентироваться в пространстве. Сначала она почувствовала себя хорошо, ей показалось – она выспалась и отдохнула, но, поднявшись на своей кровати, увидела клочок той самой, вызывающей болезненные воспоминания комнаты. Комнаты неумело прибранной, с запущенными непромытыми углами, с картинами, висящими теперь нарочито криво, как она ни пыталась их выровнять; с так и оставшимися лежать не на месте недочитанными книгами; забытым старым очешником, с целой полкой ее собственных фотографий, с иконостасом грамот и дипломов, который она выдернула из-под стекол и запихнула поверх книг. А на антресолях спрятаны ее «прежние» вещи, бережно сложенные в коробку: «Давай не будем выбрасывать, они же не мешают», остатки одного из самых удручающих фрагментов ее жизни. Все это навалилось и опрокинуло ее назад, в постель.

   «Ну уж нет!» – сказала Алька, поднимаясь. «Нет!» – прокричала Александра в лицо Альке, трусливо прячущейся в зеркале. «Нет! Пошла прочь! Вон»! – яростно шипела она, оглядывая ненавистную комнату, в последний раз вдыхая травмирующий запах прошлого, «Я тут не останусь! Бежать, нет, избавиться, сжечь, уничтожить все, все сожаления, все несбывшиеся планы, фальшивые мечты, все неудавшееся прошлое, неправильное, ненужное! Забыть! Выкинуть из памяти, на помойку, как хлам! Все, что делает слабой и уязвимой, не дает двигаться дальше. Эта злость, которая копилась уже давно, сейчас обрушилась на ни в чем не повинную квартиру, разметала стулья и успокоилась, только грохнув об пол (не разбилась, только покатилась по ковру) тяжелую старомодную хрустальную вазу, сиротливо ожидающую цветов посередине стола.

   Александра торжественно оглядела поле боя: она еще не одержала победу, но у нее уже есть стратегия, а остальное только вопрос времени.
Она будет жить без сожалений. Без слёз. Без прошлого. Сама построит себе то будущее, которое захочет, идеальное будущее, которого она достойна. И никто ее не остановит.





                11

Кирилл

   Во время утренней пробежки у Кирилла было много времени, чтобы подумать. Он кружил по дорожке, зелёной змеёй вьющейся вокруг хоккейной коробки, и с каждым витком мыслей всё увеличивал скорость движения. Организм просыпался не сразу, сначала Кирилл видел только свои чередующиеся одна за другой яркие кроссовки, мелькающие на потемневшей от влаги дорожке, перепрыгивал лужи или, не сориентировавшись, шлёпал прямо по холодной воде. Ноги немного промокли, но он взбодрился. Оглушившая вчера музыка, которую они пытались перекричать, пока не сообразили найти уголок подальше от колонок, уже забылась, остался только ритм басов, сейчас резонирующий с сердцебиением и задающий темп движению. После выпитого алкоголя бежать было нелегко.

   Кирилл вспомнил, как наблюдал за Алекс, постепенно оттаивающей, как юная Снежная королева, – после каждого выпитого коктейля, некрепкого, нежно согревающего, который он незаметным жестом просил приготовить бармена. Как загоралось её лицо нежным персиковым румянцем на фарфоровой коже, такой необычной, полупрозрачной, как бывает у рыжеволосых людей, Кириллу было жаль, что Алекс перекрасила и выпрямила волосы, а, может, они тоже замёрзли от перенесённых испытаний.

   Сначала Алекс смущалась своей разговорчивости, то и дело замолкала, сжимала плотно губы, словно запрещая им произносить столь откровенные слова, а потом делала полный очарования жест – подносила кончики пальцев к губам, словно заряжаясь их теплом, смотрела Кириллу прямо в глаза, как будто проверяя, тот ли он, кому стоит открыться, а после рассказывала ему все. В её потемневших глазах отражался диск светильника, Кирилла обжигало это инопланетное свечение, он всё ещё не мог свыкнуться с реальностью происходящего. 

   Алекс рассказывала о своих родителях, о приемных родителях, конечно, о своем разочаровании, он и не думал, что ей было настолько сложно привыкать к новой семье, в школе она была уверенной и веселой, никто никогда бы не узнал, насколько тяжело ей жилось.

   – А почему они отправили тебя снова в интернат? Как так получилось? – внезапно спросил Кирилл, когда Алекс задумалась, переваривая непрошено вылившееся из нее признание в собственной слабости.

   – Ну этот интернат был раем по сравнению с тем, в котором я побывала раньше, это, скорее, был пансион, частная школа: у меня была своя комната, и на выходные меня забирали домой. И на самом деле это была моя инициатива... понимаешь... сложно объяснить... – Она отвлеклась на движение теней за высоким окном, кажется, забылась, Кирилл ее не беспокоил, видел, как ей непросто. В баре затарахтела кофемашина, Алекс вздрогнула, очнулась, перевела взгляд на Кирилла, потом снова отвела чуть в сторону и продолжила, ее голос немного сбивался от эмоций.

   – Я так мечтала о семье, я думала, самое сложное найти потенциальных родителей, вернее, чтобы они меня нашли и захотели забрать... самое важное, чтобы нашлась такая семья, а остальное сложится само собой. Я думала, буду счастлива: я больше не сирота, у меня своя собственная комната, да еще такие люди – дипломаты, заграничные поездки, одежды мне накупили, я такой раньше даже не видела, не то чтобы мечтать о ней. Я думала, больше и не нужно ничего. А оказалось, привыкнуть к новой жизни почти невозможно, все было не так, непонятно, непривычно. Гости эти постоянные... их напыщенные дети, мне следовало их развлекать. Вот такой толстый Юлик мне и рассказал про МИДовский интернат, он там учился, и я ухватилась за эту идею. Решила: не нужна мне семья, тут слишком сложно, в интернате привычнее, по крайней мере, там я могу быть собой. Думаю, правильно сделала, что уговорила пристроить меня в эту школу, от многих глупостей обезопасила себя и их.

   Алекс замолчала, опять отвлеклась на окно, ее зрачки двигались вслед за проезжающими огнями, она провожала их взглядом, а Кирилл не знал, что ответить, как реагировать. Алекс говорила так откровенно, а Кирилл никогда и ни с кем прежде так не разговаривал, не обсуждал сокровенное ни с кем, даже с отцом.

   Помолчав, она заговорила снова, словно ей было важно излить все, произнести все рвущиеся наружу слова. Она рассказывала, как привыкала к МИДовской школе, об учёбе в университете, о том, что так и не узнала толком своих приёмных родителей, а они, оказывается, обеспечили её всем и даже смогли отсудить для неё квартиру – ту самую, где на стене висел ночник в виде звёздочки, а утром от корабля на шпиле Адмиралтейства прыгал на кровать солнечный зайчик – квартиру её настоящей мамы. И как она поняла, что дороже и важнее их, ну и бабушки, конечно, в её жизни никого не было.

   – Ты часто там бываешь? – Кирилл задавал вопросы, когда Алекс вдруг замолкала, растерянная, словно не понимала, как все эти слова без спросу выливаются вдруг.

   – Где? – очнулась она.

   – В Питере, в своей квартире.

   – Я никогда не была в Петербурге…

   – Ты это серьёзно?

   – Вполне. – Она помолчала, отвела взгляд в сторону. – Не могу себя заставить.
Кирилл растерялся:

   – У меня тоже сложные отношения с Питером – не такие, конечно, как у тебя. Но мне там как-то неуютно. Вся эта пыльная и неухоженная красота вызывает у меня желание взять шланг и всё отмыть. Прекрасный город, но, кажется, толпы туристов его убивают… – Он не стал рассказывать, что жил в Петербурге целых два года на первых курсах института, но самому было приятно вспомнить это время, когда он, вырвавшись из-под опеки родителей, наслаждался полной свободой, потом, правда, пришлось перевестись в Москву.

   – Считаю его своим родным городом, поэтому мне его жаль.

   – Не могу поддержать тему, – ответила Алекс сухо, и Кирилл понял, что стоит повернуть разговор.

   – Расскажи про агентство! Я пытался в своё время направить бизнес в сторону рекламы, у нас даже был подряд на вёрстку рекламных полос для двух изданий. Но потом мы застряли в полиграфии…

   – Я не собиралась заниматься рекламой, я даже не подозревала, что это целая индустрия и не видела себя в ней. Но когда их… – она запнулась, но выговорила: – родителей не стало, нужно было работать. Я устроилась вечерним секретарём в агентство. Ну и оказалось, что я хорошо управляю проектами и людьми. К моменту окончания института я уже руководила группой и менять это на позицию секретаря младшего консула в Буркина-Фасо не хотелось.

   – А предложили Буркина-Фасо?

   – Нет, предложили Палермо…

   – А, вот как!..

   – Друзья родителей очень меня поддерживали, они постарались, хотели, чтобы я была рядом – они уже давно там, в Италии, осели. Я отказалась, я тогда думала, что… – Она остановилась, он видел с трудом сдерживаемые слёзы. Он дотронулся до её руки, бессильно лежащей на столе.

   – Я винила их! Мне казалось, это несправедливо, что из детдома меня забрали именно эти люди – и так быстро оставили одну! С кучей проблем – я думала, утону под ворохом всех этих документов, справок, нотариусов, судебных решений, регистрационных органов... Я чуть не завалила сессию…

   Он понял, что на сегодня с неё достаточно тяжёлых воспоминаний, и перевёл разговор на настоящий момент. Она рассказывала о проектах агентства, а он слушал, но её голос сливался со ставшей тихой к ночи мелодией. Кирилл отмечал, как она менялась и из почти Али Егоровой, с которой он разговаривал только что, опять превращалась в Алекс Шенгелию. Он не мог поднять взгляда на ставшее чужим лицо, а всё смотрел на её кисть, такую нежную, слабую и спокойную только что, которую она сейчас, рассказывая, чуть приподнимала от поверхности стола и, как хищная кошка, то выпускала, то собирала глянцевые розовые коготки.

   Всё же ему было приятно вспоминать вчерашний вечер, интересно узнавать её, совершенно иную, не такую, как сложилась в его сознании. Он безумно жалел её, пытаясь представить себя в подобной ситуации, был уверен, что сам не справился бы. Но не мог забыть эту холодную руку с голубыми прожилками сосудов, тонкими сухими пальцами и идеальным агрессивным маникюром.

   Кирилл внезапно остановился, словно без топлива не мог двигаться дальше, отдышался, но заставил себя продолжить бег. Он должен был признаться, что ему нужен Алин огонь, что только этим он жил в последние годы – надеждой напитаться её энергией.

   – Да ты вампир! – сказал он сам себе и увеличил скорость на последнем километре.

                ***
Алекс

   В понедельник было обычное утро. Или оно виделось обычным, может слишком морозным, но, казалось, что вместе с закованной в камень рекой льдом схватился и маленький особнячок, притаившийся в ожидании большой катастрофы. Было непривычно тихо, Алекс впервые почувствовала себя неуютно под напряженными взглядами, преследовавшими её всё утро. Никто не задавал лишних вопросов: все знали, что Александра также пребывает в неведении относительно их дальнейшей судьбы. Но она догадывалась, до чего они там договорились около кулера, или в кафетерии, или в курилке. Алекс закрыла плотнее свою перегородку, но её постоянно отвлекали тени, снующие, казалось, специально слишком часто вдоль её кабинета.

   – Ну ничего страшного, – вроде бы успокаивал Оксану, а на самом деле больше самого себя, Эдик. На нём висела ипотека и необходимость копить на достойную свадьбу, откладываемую уже второй год. Он пока ничего не скажет невесте, зачем её беспокоить.

   – Просто поменяют юрлицо, скорее всего, даже руководство оставят – они же не дураки, прибыльное агентство только их трудами. И нашими! Слышь, Ксанк, без нас они никуда!

   – Будь реалистом, Эдик! Это без Альки мы никуда – она была драйвером команды! Без неё нас либо расформируют, либо сократят! А ты что думаешь, Юр?
Юра ничего не думал, он мысленно оплакивал серый БМВ, который теперь точно не дождется его в автосалоне.

   К середине дня гул встревоженного шёпота стал невыносим, Алекс уже остерегалась лишний раз выходить из кабинета: никакой конкретикой она не располагала, а коллектив жаждал информации. «Придётся как-то успокаивать этот детский сад», – подумала Алекс, нехотя поднимаясь.

   Её появление в общем зале произвело магическое действие – все замолчали. Александра постояла, ожидая полного внимания.

   – Все здесь? – из кафетерия уже бежали, расплескивая кофе, зазевавшиеся. 

   – Так… Пока у меня нет информации о порядке передачи агентства в другой холдинг, скорее всего механика будет ещё разрабатываться, на это могут уйти месяцы. Поэтому работаем, как прежде. Никаких изменений. – Она оглядела напряженные лица подчинённых, отметив, что её ответ их не удовлетворил. «Что ж, тогда придётся объяснить».

   – Всех ли устраивают условия труда и оплаты? – выделив интонационно последнее слово, задала Алекс вопрос в притихший openspace. Ответа не было, но под взглядом Алекс каждому стало неуютно.

   – Чудесно, тогда предлагаю вернуться к исполнению своих обязанностей и не тратить время на пустые домыслы! – Алекс постояла минутку, взглядом давая понять коллективу, что ожидает немедленного исполнения приказа. Все молча разошлись по местам и чересчур сосредоточенно углубились в работу.

   – Вот умеет она поставить всех на место, – прорезался голос у Юры, когда Александра, так же величественно, как появилась, исчезла за своей перегородкой. – Давайте отрабатывать нашу вполне устраивающую всех зарплату!

   В первый же день отсутствия Алины у Юры стали появляться начальственные нотки, Оксана с Эдиком переглянулись, они оба заметили, кто метит в group head.
Алекс вернулась в свой кабинет, но она уже полчаса не могла сосредоточиться на работе – на экране компьютера висело с десяток писем и электронных документов, требующих ответа или визирования. Она перещёлкивала, открывая, один за другим файлы, пробегала глазами, ничего не делала и переходила к следующему. Ей безумно хотелось позвонить или хотя бы написать Кириллу. Ей до сих пор это казалось странным, но сейчас она поняла: он ей нужен. Она вновь и вновь переживала свои ощущения – от его голоса, под его взглядом без усилий лились слова, которые она даже наедине с собой никогда не произнесла бы, а с ним – так просто, словно делилась впечатлениями о новом фильме. Она рассказала ему всё. Всё самое сокровенное.

   «Я существенно сэкономила на психотерапевте!» – сыронизировала Алекс, припомнив свои попытки смириться с прошлым с помощью специалиста. Всё закончилось тогда тем, что она, насчитав более десятка ошибочных, по её мнению, действий распиаренного психолога, не стеснявшегося развалиться перед ней, словно царёк в гигантском кресле, похожем на трон, и изрекающего прописные истины про необходимость принять и простить, демонстративно ушла с середины сеанса, впрочем, расплатившись за полный приём на ресепшен.

   Сейчас Алекс мыслила, как всегда, больше рационально, чем эмоционально: Кирилл был нужен ей по многим причинам, к чему все перечислять. До приезда Мэта, пока ещё не сорвался прежде идеальный план, в котором и Лондон, и Мэт, и головной офис агентства, казалось, были только вопросом времени; план, который так феерично обрушился всего лишь за неполную неделю, – тогда Кирилл был лишь чем-то вроде портала в так болезненно рвущее изнутри прошлое. Но в пятницу, возможно под воздействием стресса или алкоголя, Алекс словно впервые разглядела его: удивительно обаятельного, спортивного и сильного, с которым она чувствовала себя просто юной девушкой, а не руководителем агентства.

   Алекс смотрела сквозь холодное стекло в густую темноту и думала о том, как из бесцветного нескладного подростка, который вызывал у неё только снисходительную жалость, он превратился в такого привлекательного мужчину. А ведь он был в неё влюблён, и, она уверена, эти чувства можно освежить. Алекс сочла мысль удачной, заснувший монитор отразил её полуулыбку – из серого мрака безысходности, в который обрушивался сегодняшний бесполезный день, она вышла с ощущением близкого вожделенного подарка, скрывающегося за скромной упаковкой, и нужно только перебрать несколько слоев восхитительно шуршащей бумаги, чтобы отыскать наконец-то сокровище в её недрах.

   Он будет слушать её бесконечно и ничего не попросит взамен.
Алекс уже приободрилась, у неё был новый план, новая цель и все необходимые для её достижения составляющие. Она решила не спешить, напишет Кириллу в конце недели, сейчас займётся своей пошатнувшейся позицией. Александра порылась в ящике и отыскала раздутую визитницу: наверняка найдется контакт кого-то из руководства холдинга, в который им предстоит влиться.




                12

Алина

   Алина уже несколько месяцев существовала в новой реальности. Правдивее было бы сказать, пару недель, потому что первое время она спала почти целыми днями: отвозила Илью утром в сад, приезжала, завтракала и, несмотря на выпитый крепкий кофе, заваливалась «полежать» на диван. Ей не хотелось абсолютно ничего, только спать, спать побольше, отоспаться за все прошлые годы, отоспаться впрок.

   Просыпалась обычно уже днём, медленно, словно не могла больше спешить и суетиться, прибиралась, вернее, больше делала вид, каждый раз сетуя, как быстро захламляется их квартира, несмотря на все ее несуществующие усилия. Подходило время, она ехала за Ильей, заскакивали в магазин.

   Немного отвлёкшись на ребёнка, Алина оживала. Уложив Илью вечером спать, она была полна решимости реализовать свои прежние планы, те, которые ранее откладывались из-за нехватки времени. Она увлеченно заказывала в интернет-магазинах необходимые пособия и материалы для своих многочисленных планируемых хобби или что-то для развития Ильи, для спорта, для подготовки к школе, для обустройства квартиры. Подписалась на кучу полезных ресурсов, скачивала какие-то рекомендации, маршруты прогулок, лекции, видео с мастер-классами. Она сохраняла ссылки, сделала целое оглавление для них, рассортировав все по смыслу. В специальную таблицу вносилась информация о детских развивающих центрах, спортивных секциях и на отдельной странице – сведения о школах: начальные, гимназии и лицеи, государственные и частные, там же были колонки с отзывами, контактами и собственной оценкой по десятибалльной шкале.

   Обычно Алина оставляла часть интересной информации, чтобы прочитать или посмотреть сразу, но быстро отвлекалась на все подряд в ленте, даже читала комментарии и зависала на рилсах, от которых не могла оторваться. Она засиживалась допоздна, понимала, что уже ничего не соображает и почти не видит и нужно ложиться спать, но уже было тяжело подняться. А еще раздеться, принять душ. Чистить зубы невыносимо нудно... Алина просто укрывалась пледом и засыпала одетой на диване.

   Каждый следующий день, впрочем абсолютный близнец предыдущего, начинался в полном отсутствии не то что плана, Алина обычно не имела даже малейшего представления, чем заняться в свободное от хозяйственно-воспитательных хлопот время, и интервал между пробуждением и отходом ко сну не был реальным днём её жизни, он словно был безвременной паузой, странной по самой своей сути и абсолютно непродуктивной. Алина понимала, что опять не успела сделать ничего путного, но вновь и вновь обнаруживала себя скорчившейся на неудобном диване, продрогшей, с разболевшейся спиной, в несвежей одежде и с давно не мытыми волосами.

   Где-то вовне, снаружи, происходили какие-то события, существовали люди, общество, человечество, совершались какие-то действия, глобальные или незначительные; с ней же не происходило ничего. Просто ничего, словно её в реальности не существовало, Алина чувствовала, что застряла во вполне приятном, но сне и никак не может очнуться. Шло время, ничего не менялось, бесцельность затягивала все глубже и глубже.

   Алина окончательно позабыла обо всех благих намерениях, которыми, мечтая, или чтобы успокоить себя, была полна перед своим увольнением и даже пыталась реализовать в первые, ещё вполне счастливые, дни дома: пылились в углу закупленные холсты и целая сумка акриловой краски; так и не дождалась оплаченных занятий в фитнес-клубе новенькая спортивная форма и стильные кроссовки; целая стопка даже нераспечатанных книг, заказанных онлайн, грозила свалиться на голову вместе с явно не рассчитанной на такую массу полкой. Алина не искала работу и не задумывалась о том, что те небольшие накопления, которые она сделала, предвкушая роскошный долгожданный отдых с Ильёй в отпуске, стремительно тают. Она вполне комфортно чувствовала себя в уютной дрёме, выполняя механические действия, не загружая ничем тихо остывающий мозг.

   Ребята из команды постоянно звали её – то на мероприятия, то просто посидеть в ресторане, но она отказывалась. Казалось немыслимым надеть на себя другую одежду, кроме джинсов и уже весьма потрепанной чёрной футболки, Алина позабыла, когда пользовалась косметикой в последний раз, и ей было дискомфортно в метро одной, без Ильи. Зато она вновь сошлась с прежними подругами – теперь она была в их лагере, домохозяек и мамочек, охотно делилась рецептами, которые пока не пробовала сама, сетовала на систему здравоохранения и образования и поддерживала общую излюбленную тему: осуждения работающих карьеристок, игнорирующих своё женское призвание. Она вместе с подругами вспыхивала от раздражения, наблюдая, как пролетает мимо детской площадки такая невозможно деловая дама, и вихрь завистливого шепота пытался угнаться за ней, страшно занятой и вечно озабоченной, дёргающей медлящего ребёнка за руку и не отрывающейся от постоянно звонящего телефона. У нее не терпящий возражения тон и замашки руководителя, идеальный маникюр и дорогая сумочка… Алина знала, что все это ложь.

   Но было и позитивное, Алина не могла не отметить это. Они оба, и она, и Илья, как-то успокоились. Алина отоспалась как следует, чувствовала, что вечно давящее на нее напряжение отпустило, даже слишком: она была расслаблена, как никогда, даже чересчур. Она не мучилась больше угрызениями совести и жила настоящим моментом, узким, буквально минут на тридцать. А Илья, который всегда моментально считывал ее состояние, также стал намного сговорчивее.

   Они просыпались вместе по будильнику, Илья почти безропотно поднимался, позволял Алине помочь почистить ему зубы, надевал одежду, которую имели возможность спокойно приготовить вечером. Он соглашался пристегиваться в машине, потому что по дороге теперь слушали радио, а Илюшке очень нравилась музыка. Вечером Алина забирала его всегда в одно время, задолго до закрытия сада, но, и это было удивительно, сын не возражал, наоборот, он встречал её всегда очень трогательно: радовался, что она пришла пораньше, чтобы успеть вместе заехать в парк или посмотреть мультфильм в кинотеатре, или просто погулять на новой площадке.

   – А ты завтра опять рано меня заберёшь? – спрашивал он, поднимая её склоненную над его ботинком голову и сжимая ладошками её щеки, чтобы внимательно посмотреть своими бездонными тёмными глазищами с длиннющими, коварно изогнутыми ресницами ей в глаза.

   – Конечно! Куда пойдём?

   – Давай в кино? – предлагал он, впрочем, соглашался на любой вариант: хоть в магазин, хоть к логопеду.

   Они теперь много гуляли, ходили на занятия, ужинали и ложились спать ровно в девять. Еще и успевали почитать книгу, и Илья, вот удивительно, не просто слушал спокойно, но и следил за тем, чтобы мама читала все положенные полчаса и внимательно рассматривал иллюстрации.

   Истерики и капризы, Алина заметила, случались только тогда, когда сбивались с ритма или происходило что-то экстраординарное. Но и справлялись теперь легче: Алина научила Илью считать до десяти и успокаивать дыхание, сыну понравилось, они оба гордились, когда Илье удавалось взять себя в руки.

                ***

   Верочка, как всегда, явилась некстати. Мало того что без предупреждения, ещё и с претензиями:

   – Что это ты спишь в первом часу?

   – Мам, я не сплю, так, прилегла на минутку…

   – Конечно, а то я не вижу – щека вся помятая, – усмехнулась Верочка: – Впустишь меня?

   Алина отошла в сторону, она и не обратила внимания, что держит Верочку за дверью. Пока та входила, разувалась, Алина вешала в шкаф её пальто, мама уже успела осмотреться и всё приметить: разбросанную на полу одежду, грязную обувь, целый угол, заваленный пакетами с пластиком (некогда вынести), неприбранные постели с несвежим бельем, все это вперемешку с игрушками Ильи и глянцевыми журналами, которые Алина покупала, но не находила в себе сил пролистать. Но, на удивление, промолчала.

   – Выпьешь кофе? – предложила Алина.

   Верочка удивлённо обернулась:

   – Вообще-то я не пью кофе, если ты помнишь…

   – Ну, я подумала, может, начала… – Алина смутилась, да, она забыла почему-то, она всё забыла. – Чаю?

   – Не откажусь. – Верочка чуть было не направилась на кухню. Алина поспешно развернула маму в комнату, на ходу пряча разбросанное бельё и поднимая с пола посуду и пакет от чипсов, бутылку от колы, носки… На кухне царил ещё больший бардак, который не стоило демонстрировать маме, Алина всё еще злилась, что та явилась без предупреждения, она бы прибралась. Наверное.

   За чаем беседа не клеилась, Алина отвечала на вопросы односложно: «Как Илья?» – «Хорошо»; «Ты нашла работу?» – «Пока нет»; «А ищешь?» – «Да», – соврала Алина. «И что, ничего не нравится?» – «Нет, ничего достойного». «А что с деньгами? Вам хватает?» – «Пока хватает»; «Я оплачу сад и в следующем месяце» – «Спасибо». На удивление, не было ни одного замечания, ни даже намёка на недовольство.

   Мама замолчала, она рассеяно смотрела на чашку, на неотмытый ободок от чая, Алине не было стыдно. Она наблюдала и ждала, когда же начнутся привычные замечания, но Верочке было явно неуютно, она хотела сказать что-то, но не решалась, и это также было удивительно: раньше мама особо с ней не церемонилась. 
Алина смотрела в свою чашку, и вместе с паром от кипятка поднимались все возможные обиды, нанесённые Верочкой, – та ведь никогда её не понимала! Да ее и не было никогда рядом, мама постоянно уезжала в командировки: то на Камчатке сибирская язва, то в Казахстане ящур, или неделями, без выходных культивировала вирусы в лаборатории. Алину воспитывали отец и бабушка. С папой они были настоящими друзьями, а Верочка еще и ругала, что он балует Алину (просто завидовала их с отцом секретам и обижалась, что они за глаза подшучивают над ней). Верочка выгнала отца, не отпускала Алину к нему в Америку. Она устраивала свою жизнь со вторым мужем, позабыв про дочь, бросив её с новорожденным Ильёй – видите ли, не знала, что Олег не живёт с ними. Встретила их из роддома и укатила на Кипр на собственную свадьбу и наслаждалась райским отдыхом, пока Алина сходила с ума от крика ребёнка, недосыпа и послеродовой депрессии.

   Алина подняла глаза от чашки, её губы дрожали, но глаза были сухими.

   – Мам, мне надо собираться за Ильёй, у него сегодня логопед.
Это была неправда, но мамино присутствие становилось невыносимым.

   – Да, конечно. Я вот что хотела сказать… – Уже одевшись в прихожей, мама наконец выдала цель своего визита. – Думаю, мне лучше забрать Илью... поживет у меня, пока ты тут… разбираешься… занимаешься поисками работы… ему будет лучше… со мной.

   Алина оторопела. Именно сейчас, когда она все делает только ради Ильи, когда только он имеет значение, она живет для него, благодаря ему, внезапно приходит мама, которую почти не видели предыдущие пять лет, которая, видите ли, только расставшись со вторым мужем, вдруг осознала, что, кроме Ильи и Алины, у нее никого нет. «И что? Я должна ей вот так просто отдать самое дорогое, единственное – моего сына? Моего Илюшку? Кому? Ей? Верочке? Да что она знает о воспитании детей? Что она может знать?» – Алина задохнулась от возмущения, ей показалось, ее сейчас разорвет, она боялась, что теперь выскажет все, все, что выливала в детстве со слезами в подушку.

   – Нет! – только и смогла прошептать Алина. – Нет, нет! – кричала она уже громче, распахивая дверь и почти выталкивая испуганную такой неадекватной реакцией Верочку.

   – Пожалуйста, успокойся! – просила, пятясь, Верочка. – Пожалуйста, оцени ситуацию трезво, разберись, что тебе нужно! Тебе стоит умерить свои запросы! Ты вредишь своему ребенку! Посмотри, что с твоей квартирой, в кого ты превратилась! Илья все это видит!

   Алина захлопнула дверь, дальше не слышала. Она опустилась на пол и слёзы, целый поток, накопившийся за месяцы из страха за Илью, за его будущее, неуверенности в себе, всё падающей самооценки, чувства потери контроля, ощущения очень крупной совершённой ошибки и ещё кучи различных, зачастую противоречивых, мыслей и эмоций, – слёзы прорвались разом, с криком, с затаённой и вдруг вырвавшейся изнутри болью, со всем никуда не девшимся напряжением, с одиночеством, жестоким и безысходным, которое так явно и безапелляционно она ощутила вдруг. Она ревела, как в детстве: в голос, размазывая слезы руками, захлебываясь, содрогаясь от эмоций и постанывая.

   А потом пришла злость. Не на Верочку, не на Олега или Алекс и её агентство, будь оно неладно, и не на бывших однокашников, всех разом и на каждого по отдельности, не на лживых мамочек-карьеристок и тем более не на подруг по песочнице – я ни за что не стану одной из них! Алина злилась на себя, на собственную бестолковость, непоследовательность, загоняющую в тупик, на постоянные терзания и сожаления, от которых опускались руки. «Я же приняла решение, сама так решила, меня никто не заставлял. Зачем теперь сожалеть? Кого обвинять? Зачем вновь и вновь думать об этом? Я уверена в правильности выбора? Да, я уверена! Я выбрала заботу о сыне, он самое важное, я точно это знаю. Так в чем же дело?»

   И уже просыпалась, оживала прежняя Алина, стряхивала с себя апатию последних недель и стремительно набирала поисковый запрос, в очередной раз посмеиваясь над решением горе-маркетологов спелинговать по-русски неблагозвучную аббревиатуру из двух английских букв H. Но Алина не совершит одну и ту же ошибку дважды, она теперь точно знает, что ей нужно. Алина настроила фильтр поиска, все как ей необходимо: удаленка или неполный день, недалеко, сузим район поиска, определим категории, выберем специализацию, уровень зарплаты… и удивленно уставилась на результат поиска: «По вашему запросу найдено 0 вакансий».

   Алина медленно поднялась и побрела по комнате, опять все не так, боже, ну почему все так сложно... Она спотыкалась о разбросанные вещи: теннисные ракетки, которые она купила им с Ильей, чтобы начать занятия, коробки с обувью, это они готовились в поход, нужны были трекинговые ботинки и резиновые сапоги, фонарик, сидушки, носки, что-то там еще... Многовато получается. Умерить запросы... И еще пакет, забыла разобрать: с канцтоварами и наборами для рукоделия, нахватали с Ильей всего в «Леонардо» да позабыли. Хотели выжигание попробовать и гончарный круг еще купили, а глину тяжело уже было тащить.

   Проходу мешали картонные упаковки, несколько объемных коробок, что это? Она уже не помнила, все валяется ненужное, упаковки даже не распечатала.
Алина в недоумении остановилась, оглядела хаос вокруг. Она столько всего хотела, было столько планов, деньги закончились раньше... Она все это время только бесполезно металась, но не сделала ничего путного, как маленький ребенок в магазине сладостей. «И какой пример я подаю моему ребенку?» – подумала Алина, вспомнив последние слова мамы.

   Опустившись на диван, Алина вытащила из-под себя пакет с раскрошившимся печеньем, между подушек застряла какая-то книга, оказалось «Как создать стиль Ваби-саби в интерьере», да, сейчас ее дом был далек от гармонии. Ей потребуется еще несколько месяцев, чтобы разобраться со всем этим....
Алине вдруг отчаянно захотелось уничтожить весь хлам, вычистить и квартиру, и свои мысли, избавиться от ненужных амбиций и... мама была права!




                Часть 3


1

Кирилл

Это была Лиля. Вот с кем он совсем не хотел говорить: сестра с ним не церемонилась, она была прямолинейна и настойчива, могла вытянуть из него любую информацию, Кирилл сам не замечал, как выдавал всё. Он смотрел на скачущий по столу телефон, его беззвучная истерия была невыносима, а сестра упорна. Кирилл сдался.

   – Привет.

   – Чего не отвечаем?

   – Был занят.

   – Чувствую, это не так.

   Началось, подумал Кирилл, но промолчал. Пауза затянулась.

   – Как твои дела? – спросила Лиля без энтузиазма, им обоим было ясно, что этот вопрос не ключевая причина ее звонка.

   – Отлично, как ты?

   – Неплохо.

   Вот тут самое время распрощаться, подумал Кирилл, потому что опять появилась пауза, Кирилл чувствовал, что Лиля судорожно пытается придумать, с чего начать. Какие они с мамой смешные...

   – Дай-ка я угадаю, ты разговаривала с мамой?

   – Она позвонила, когда ты уехал...

   – И мама...

   – Была недовольна тем, как ты выглядишь. Что у тебя случилось?

   Кирилл вздохнул, это было невыносимо, они обе не хотят оставить его в покое, постоянно требуют отчета: что с ним, как он, почему он такой. Но если бы он знал ответ!

   – У меня все прекрасно, маме я сказал то же самое, не знаю, что тут еще добавить.

   – Она сказала, ты похудел.

   – Мне кажется, это лучше, чем если бы я потолстел. Но если она продолжит меня пичкать жирной едой, это произойдет. Так что, если она вдруг начнет пытать тебя, почему я редко приезжаю, так ей и скажи: берегу фигуру.

   – А на самом деле почему редко приезжаешь?

   – Мне странно слышать этот вопрос от человека, который приезжает к маме два раза в год!

   – Ну ладно, не начинай, у меня дети.

   – А я просто уже большой мальчик, мне пора сепарироваться от мамы.

   – Боже, как мы заговорили.

   – Боже, какие вы с ней невозможные!

   – Ну ладно, колись: у тебя кто-то появился?

   – В каком смысле?

   – Не прикидывайся, в смысле женщины.

   – Открою тебе секрет: я не девственник уже давно...

   – Не секрет.

   – Конечно, могут ли у меня быть от вас секреты...

   – Так что, женщина?

   – Вообще было бы странно, если бы был мужчина.

   – Ха-ха, как смешно.

   – Рад, что повеселил тебя. Но в чем проблема? Разве это не то, о чем вы с мамой мечтали, когда настойчиво устраивали мою личную жизнь?
Лиля явно не хотела вспоминать некоторые эпизоды, она с поспешностью воскликнула:

   – Но мама считает, что тобой опять кто-то помыкает! Манипулирует!

   – Только если она тебя имеет в виду...

   – Кир, ну перестань, что я сделала не так?

   – Да все норм, но мне действительно нужно идти, давай потом еще созвонимся? Ты мне расскажешь про Сашку и Пашку, они мне какие-то видосы шлют, а о себе ничего не рассказывают.

   – Ладно, давай, только скажи: в Тибет не сбежишь?

   – Нет, с Тибетом покончено!

   – Ладно, тогда я спокойна, беги! Целую!

   – И я тебя, – откликнулся он и облегченно нажал на кнопку отмены.

   Кирилл откинулся на спинку кресла, оно поддалось с готовностью, он почти полулежал. «Удобный стул, не зря купил», – подумал он. А Тибет был заманчивой идеей, хоть первое восхождение на гору закончилось весьма непомпезно, больница в Лхасе – отдельное испытание... Но иногда Кириллу так хотелось сбежать от всех на необитаемый остров, просто чтобы отдохнуть несколько дней в таком упоительном и недоступном одиночестве, но сразу представлялся вероятный исход его побега: вызванная по маминому сигналу группа быстрого реагирования, или Центроспас, или еще кто-то присылает вертолет для его эвакуации, и там, на самом конце веревочной лестницы, опущенной над бушующим океаном, он видит маленькую фигурку мамы, скорченную от страха, но героически целеустремленную.
 
   Но с мамой нужно что-то делать, у Кирилла действительно не было возможности к ней приехать уже пару месяцев: все субботы были заняты Алекс, у нее всегда планы, ей трудно отказать, а в воскресенье ехать на дачу крайне неудобно, назад потом не вернешься из-за пробок. Поэтому вчера он приехал днем буквально на пару часов и сразу поспешил до пробок назад. Конечно, мама была недовольна, и... кажется, забыл вытащить из машины лотки с едой, которые она забрасывала туда уже чуть ли не на ходу, пока Кирилл выруливал из ворот.


                2


    Весна ворвалась неожиданно рано, подозрительно рано, даже радоваться было странно и наслаждаться теплом вроде как неловко, словно не заслужили такое. Но, скорее, прагматичные горожане просто отдавали себе отчёт, что погода в марте переменчива и вчерашние тёплые деньки может запросто замести налетевшей метелью и всё это бурлящее весеннее великолепие превратится в труднопроходимую мрачную закономерность: март – это ещё зимний месяц.

   Прозорливые сотрудницы типографии не могли не заметить очередных трансформаций Кирилла Андреевича и того, как он несказанно преобразился. Откуда-то появились стильные костюмы и супермодные нарочито небрежные жакеты, в которые он переодевался в своем кабинете в конце рабочего дня, чтобы потом уйти невозможно элегантным, оставив за собой бесподобный томящий шлейф нового парфюма, марку которого пытались угадать, споря и ошибаясь каждый раз.

   В те дни, когда Кирилл появлялся утром в типографии с шуршащим чехлом в руках, все прежние претендентки на внимание холостого начальника, уже осознав отсутствие личных перспектив, теряли разум и весь рабочий день, притихшие, только и ждали, когда он выйдет из кабинета, бросит на ходу краткое: «Я ушёл!», чтобы вздохнуть томно и разочарованно в гаснущем облачке мужественного аромата, такого чуждого простецкой обстановке типографии. Прильнув к единственному узкому окошку, выходящему в сторону переулка, девушки пытались разглядеть, в какую сторону, на такси, или пешком, или в белом джипе, один или с «шубой» он отправился.

   Вводя в курс дела «новеньких» сотрудников, которых наняли, чтобы справиться с неожиданно возросшим потоком заказов, «старенькие» сетовали на окончательно потерянную семейную атмосферу в типографии: уже больше никто не собирался в боулинге к юбилею компании, не устраивались субботники с тортиками и забылись штрафы с пиццей. Кирилл не предлагал больше подвезти до дома задержавшихся сотрудниц, редко помогал в печатном цеху и почти не выходил из своего офиса. Конечно, работы у него прибавилось – заказы поступали всё сплошь сложные, «креативные», как говорили печатники, клиенты были всё больше рекламные агентства или крупные компании, работать с ними было непросто. Но зарплаты прибавили, а получив в феврале, к юбилею фирмы, вместо сабантуя премиальные, сотрудники сообща пришли к выводу, что такая концепция типографии их вполне устраивает.

   Кирилл пребывал в каком-то неясном состоянии, словно всё происходящее от него не зависело, совершалось само, без всякого усилия, по заранее расписанному, но неизвестному ему сценарию, а он только подыгрывал ситуации. Он без лишних размышлений и рефлексии принимал все события: когда Алекс приглашала составить компанию на очередное мероприятие, Кирилл, словно всю жизнь только этим и занимался, спокойно следовал дресс-коду, знакомился с её коллегами по цеху, партнерами или клиентами, поддерживал беседу, давая ей возможность держать его под руку, подавал ей шубу, придерживал сумочку, открывал перед ней дверь.

                ***

   – Скажи, а чего ты хочешь?

   – В каком смысле?

   Кирилл обернулся на её ответный вопрос, не сразу осознав, что она не поняла его. Да, не поняла… Это ведь он уже давно, сложно сказать, с какого момента, но постоянно думает: «А что дальше? Что будет с ними? Разве это то, о чём он мечтал все прошедшие годы?» Ведь никогда даже в самых потайных мыслях он не представлял себя рядом с ней, их вместе, вот так – обнажёнными, утопающими в шуршащих серым шёлком простынях, в комнате, похожей на гостиничный номер, с неспящим городом, уходящим из-под ног до мутного горизонта. В детстве все самые смелые желания ограничивались возможностью говорить с ней, необходимостью узнать, насколько нежна кожа на её запястье, каковы на ощупь волосы и как выдержать её прямой, обжигающий взгляд. Позднее его мечты не имели материального воплощения: Кирилл не знал, как она выглядит, став взрослой, у него оставались только собственные, ещё детские, воспоминания и жажда той силы, которой она обладала и которая так магически и разрушительно действовала на него.

   Сейчас они вместе регулярно, по вторникам и субботам, не считая мероприятий, теперь он знает её всю. И ничего. У него не остановилось сердце, когда она обыденно просто, словно так и договаривались, не смущаясь, расстегнула молнию на мгновенно соскользнувшем вниз платье и шагнула к нему почти обнажённой, посмеиваясь над его нерешительностью и увлекая в темноту спальни.

   Полностью подчинившись новой реальности, Кирилл всё ждал, когда что-то произойдет с ним, как раньше: тогда он мгновенно вспыхивал и мог сгореть только от звучания её голоса или случайного еле уловимого прикосновения. Сейчас его должно было бы разорвать от счастья. Наверное. Но ничего не происходило. Ничего особенного, отличного от остальных неудачных попыток наладить личную жизнь в прошлом.

   Алекс была красива, она была роскошна, Кирилл не мог отрицать, что ему хорошо с ней. Но затем он одевался, целовал её прохладные губы, на которые раньше даже не решался посмотреть, и спокойно уезжал домой, крепко спал и не вспоминал о ней до следующей встречи.

   – Да, чего ты хочешь? Есть у тебя сейчас какие-то желания? Чтобы быть счастливой.

   Алекс не раздумывала:

   – А я вполне счастлива, странный вопрос. 

   Про себя она с удовлетворением отметила, что справилась с незапланированными обстоятельствами более чем успешно: ещё до начала официальной процедуры перехода агентства в другой холдинг, Алекс заручилась поддержкой будущего руководства, отстояла свою позицию и практически весь коллектив, с небольшими корректировками, которые были удобны, и была готова собеседовать тех немногих сотрудников, что передавались ей в подчинение. Алекс надеялась найти среди них недостающего head-а, иначе придется расформировать одну группу, возможно попрощавшись с кем-то. Ей и в голову не пришло, что вопрос Кирилла может не касаться её карьеры.

   – Почему ты спрашиваешь?

   – Да так.

   – Иди сюда. – Она разгладила рукой смятый шёлк рядом с собой, в темноте комнаты её рука показалась безжизненно-серой, неживой. Задержавшись только на долю секунды, Кирилл опустился на прохладу постели, жар их страсти уже угас и было даже зябко. Он лежал с открытыми глазами на спине, но не мог пошевелиться, чтобы накинуть одеяло, ему казалось, что оно ещё более холодное и неимоверно тяжёлое.

   Алекс, чувствуя возникшее напряжение, задумалась о сути его вопроса, ей стало не по себе. Вновь вернулось неприятное ощущение, которое так раздражало её в последнее время: казалось, кто-то наблюдает за ней со стороны. Или это она сама наблюдает себя со стороны.

   – Если быть точной, я в принципе не уверена в правомерности самого понятия «счастья» в том виде, как это принято большинством… – Она чуть было не сказала «обывателей», но, запнувшись, пропустила определение, – ведь на самом деле это просто гормональная реакция организма и зависит она от многих факторов. Но у меня всё хорошо, я считаю.

   Она помолчала, в темноте его реакция была не видна.

   – А ты?

   – Ну, если мыслить в твоих категориях, то безусловно.

   Алекс не поняла, он сказал серьёзно или сыронизировал.

   – Я покурю?

   – Ты разве куришь?

   – Иногда. – Кирилл натянул джинсы и вышел на балкон, поёжившись от пронизывающего мартовского ветра. Он смотрел на копошащийся внизу город, и казалось, что вместе с поднимающимся снизу смогом он вдыхает неизбежную мутную тоску. С каждым днём, с каждым мгновением, проведённым с Алекс, или даже когда он просто думал о ней, вместо того чтобы ожить, потеплеть и вновь наполниться ею, он замерзал и застывал изнутри ещё больше.

   «Может, это всё шутки моего нездорового воображения, бред или сон? В реальности ни при каких обстоятельствах, даже если бы кто-то попытался смоделировать идеально подходящие условия, они не могли быть вместе. Здесь, во сне, все происходило само, без его воли, не имело объяснения, не подчинялось логике, и Кирилл не мог ни на что повлиять.

   Раньше он умел прерывать свои сны, которые развивались слишком бурно и пугающе, тогда Кирилл понимал: «Это просто сон, я не обязан в этом участвовать!» И тут же просыпался, облегченно осознавая, что все его переживания были нереальными. Но потом это умение стало его подводить.

   Однажды в типографии получили срочный заказ на печать каталогов участников промышленной выставки. Сроки были сжатые, печатали на цифровом копире. Капризная дорогая машина была оскорблена такой беспощадной эксплуатацией: то задумывалась надолго и зависала, то зажёвывала листы или перегревалась и наматывала их на барабан. Вызванный срочно мастер, чуть ли не единственный на всю Москву сертифицированный специалист от фирмы-производителя, поломки не нашел.
   «Обиделся!» – изрёк он и ничего не исправил. Только потеряли драгоценное время. 

   Пришлось печатать с ручной подачи, каждый лист отдельно, и остужать оттиск, прежде чем начинать печатать вторую сторону, следить за температурой валов и давать машине отдыхать после каждых пятидесяти копий. Мучения длились несколько дней, а, когда ночью накануне выставки они выдали клиенту не самым качественным образом напечатанный заказ и Кирилл, вернувшись домой, не раздеваясь, обессиленный, завалился спать, ему снилось, как он вынимает из машины медленно выползающий лист, и аккуратно кладет его в стопку, и принимает следующий лист, горячий и маслянистый, и за ним нестерпимо медленно следующий… Кирилл не мог оторвать взгляда от глянцевых оранжевых валов и подлых чёрных полос, свидетельствующих о налипшем на них тонере; валы вращались медленно и отказывались выдавать следующий лист, а полосы росли и утолщались, и закрывали собою всё пространство, и уже Кириллу не было места, валы давили на него, и от их жара и едкого запаха разогретой резины, порошковой краски и озона кружилась голова. «Это бред, это сон, нужно остановиться! – говорил он себе и тут же испуганно противоречил: – Нельзя прекращать, надо напечатать вторую сторону!»

   Со временем Кирилл полностью потерял свой дар управлять сновидениями. Какой бы ужас его ни разрывал, он был вынужден терпеливо участвовать в действии до самого звонка спасительного будильника. А иногда, выключив сигнал и забывшись дрёмой на несколько минут, получал ещё более жуткое продолжение своего кошмара. И сейчас он не мог управлять ситуацией: безропотно подчинялся обстоятельствам, играл чью-то чужую роль, не вникая в неё сильно и не отдаваясь ей полностью, только внешне реагируя на перипетии сценария, а внутри всё так же равномерно и гулко стучало в пустоте души неживое его сердце.

                ***

   Алекс рассматривала силуэт Кирилла, темнеющий на фоне зарева вечерних городских огней: что-то было не так, она упустила какой-то важный элемент, необходимый для реализации её нового идеального плана. До сих пор всё шло по задуманному сценарию, она всегда была на полшага впереди, ей не составляло труда деликатно направлять их отношения в необходимое русло. Алекс была уверена, что Кирилл сохранил с детства свои чувства к ней, все акции базировались именно на этом, но он оказался не таким однозначным, как предполагалось. Понять, что Кирилл думает по-настоящему, за его постоянной иронией, было сложно, он маскировал свои истинные чувства, отшучиваясь или переводя разговор на более безопасную тему. Их беседы всегда выливались в её монолог – Алекс все еще очень мало знала о нём, практически ничего. «Нужно прояснить некоторые моменты», – подумала она и хотя не умела заводить душевные разговоры, но женским чутьем понимала, что теперь это потребуется.

   Он и не думал уходить с балкона – дымил, кажется, уже второй сигаретой, тень от облачка дыма медленно сползала по стене за ним. Алекс поднялась и, завернувшись в сброшенное на пуф покрывало, вышла на балкон.

   – Холодно… Ты замёрз? – Она хотела пригласить его разделить с ней тепло. Он обернулся на голос, но смотрел, казалось, сквозь неё, Алекс не могла прочитать его мысли по отсутствующему взгляду.

   – Кирилл!

   – Да, – очнулся он. – Что?

   – Я спросила: тебе не холодно? Кажется, ты замёрз…

   Кирилл ответил не сразу, ей стало неуютно под взглядом слишком внимательных серых глаз, она поспешно опустила голову, однако ей показалось, он успел уловить всё, что она пыталась скрыть. Но его голос был всё ещё отсутствующий:

   – Да… Я замёрз… мне действительно холодно! Мне холодно! – добавил Кирилл увереннее и прошёл мимо в оставленную открытой раздвижную дверь балкона. Алекс была разочарована, она плотнее завернула края жёсткого покрывала – её жест был отвергнут, она не привыкла к такому. Алекс не заметила, как через минуту Кирилл вновь появился в дверном проёме.

   – Я пойду. – Он был уже одет, протянул к ней руку ладонью вверх, но она не захотела ответить.

   – Пока, – бесцветно откликнулась и отвернулась.

   – Прости!

   Она не была уверена, что он извиняется именно за то, что её оскорбило:

   – Всё нормально, беги… – ответила скорее из вежливости.

   – Не стой тут долго, холодно.

   – Да, сейчас уйду. – Она слышала, как он достает из гардероба пальто, щёлкнул замок, мягко шлёпнула закрывающаяся дверь.

   Алекс осталась одна, колкий воздух больно ранил кожу, такую чувствительную и нежную, изнывающую от жестокости ветра. Руки устали держать слишком тяжёлую и совсем не согревающую ткань, Алекс разжала затёкшие пальцы и мгновенно соскользнувшее с плеч покрывало упало к её ногам. Она вспомнила страсть, в первый раз разгорающуюся в его глазах, пока она подходила к нему, перешагнув через платье; но сейчас его не было рядом. Алекс задохнулась от холода. И поняла всё. Наверное, даже раньше, чем он.

   Сдерживая кончиками пальцев дрожь своих губ, на которых уже остыл поцелуй, ещё до внезапного вопроса Кирилла показавшийся ей неискренним, Алекс не могла оторвать невидящего взгляда от равнодушных огней улицы: там, внизу, горел и его огонёк. Она подняла покрывало, но не хотела уйти с балкона, словно только погрузившись в ту же атмосферу, что и он, могла распознать источник его отчаяния.
   
   Отказываясь признать охватывающий ее холод, рождающийся где-то внутри, где совсем недавно была страсть, Алекс куталась в бесполезную ткань и в стремительно остывающий без источника тепла воздух срывался её отчаянный шёпот: «Я не могу тебя отпустить! Я не могу…»



                3


   Внизу Кирилла захватила суета улицы. Раздираемый ветром, рёвом автомобилей, случайными вспышками голосов, ничего не значащими обрывками фраз, дождём со снегом и собственными мыслями, он потерялся, он не знал, куда идти. Дрожал от холода, оглох и ослеп от неисчислимого количества источников света. Одного не мог понять: он сам провоцирует драматические события или это чья-то злая шутка, как в детстве, когда мальчишки постарше заманили его на «Сюрприз». С каждым витком безумная карусель разгонялась всё сильнее и он, вдавленный в пластиковую ложбинку, ощущал её жёсткость затылком, не мог оторвать руки от поручней; и лица приятелей напротив, и безлистные ветки несчастного ободранного дерева, которые вначале, когда это ещё выглядело забавным развлечением, пытался достать рукой, и тучи, грозившие дождём, – всё превращалось в единую смазанную массу и темнело, темнело, пока не обрушилось.

   Сейчас он хотел, чтобы уже скорее обрушилось. «О, это вполне знакомое, моё естественное состояние! И сколько раз уже это было? И как долго ещё спираль за спиралью будем повторять это безумие? Зачем всё это? Разве не могу я, как все эти люди, совершенно спокойно следующие своей дорогой, просто идти, просто двигаться, спешить куда-то? Почему у них всё так легко: идут, отворачиваются от ветра и думают лишь о том, не остыл ли ужин, или как бы не опоздать на электричку, или дождутся ли друзья в баре?»

   Кириллу захотелось в бар, тот самый, где официантки в костюмах «Lord of the Dance», где скрипки заглушают все бредовые мысли и проницательный бармен подливает золотистый виски в прохладный низкий стакан. Где он встретил её, ту, другую. Даже не встретил, почувствовал – чувствовал и сейчас.

   Кирилл остановился посреди тротуара, он не мог сообразить, где находится и куда идти. Озирался, пытаясь найти хоть какой-то знакомый ориентир, но эстакада, многоэтажки, витрины магазинов и рекламные билборды были безлики. Он пытался определить свое местоположение в навигаторе, но глупая стрелка прыгала в разные стороны и никак не могла остановиться, а скрипки стонали всё громче и громче, и сквозь нарастающую панику он уже почти кричал: «Где я?» – а на самом деле, остановив курьера на самокате, спросил, где метро. Курьер неопределенно указал рукой куда-то за своей спиной, Кирилл сначала не понял, куда идти, но, разглядев сквозь смог очертания высотки впереди, сориентировался и поспешил вслед подъезжающему электробусу, чтобы проехать пару остановок по проспекту Вернадского до метро. Он согрелся, чувствовал слабость, как после озноба, и, затухая, дрожь оседала испариной, или каплями дождя, или слезами на его лице.

   Конечно же, в баре её не было, глупо было надеяться. Но Кирилл всё равно украдкой оглядел все закоулки, прислушивался к голосам, когда затихала музыка, и посматривал на вход каждый раз, когда замечал там движение. Для приличия он заказал виски, но пить не хотелось – вертел стакан в руке и от нового предложения бармена плеснуть отказался.

   Сегодня здесь была совсем другая атмосфера: и унылые скрипки, и раздражающе-громкие голоса гостей, и неприкрытая шаткими дверцами брань поваров на кухне… виски был с привкусом мыла, бармен – бездушным роботом, а сам Кирилл – непереносимо тяжёлым до такой степени, что шаткий табурет под его грузом рисковал развалиться при первом же неосторожном движении. Но сейчас для Кирилла было бы немыслимо встать и поехать домой, сейчас, когда он понял, что ему очень нужно видеть её – он даже не знал точно имени, но снова ощутил силу ударной волны, которой она оглушила его, одним случайным, полным невысказанных слов, надежды и страсти взглядом.

   «Как так получилось?» – думал он. – «Она так похожа…» Именно такой должна была стать Аля в его сознании, именно этого не хватало ему в Алекс. «У нее зеленые глаза, голос, который сводит с ума, но она так и не сказала ничего, убежала, наверное, опять к сыну… у мальчишки такие же ямочки на щеках и растрепанные вихры цвета темной меди… она собрала волосы вместе с запутавшимся в них солнечным светом, чтобы ответить на звонок… и у нее тонкие, почти детские пальцы…» Кирилл вздрогнул, вспомнил девочку в сияющей белой форме, собирающую в высокий хвост распадающиеся роскошные волосы.

   Алекс… Как он забыл об Алекс? О её трогательной попытке сгладить впервые возникшее разногласие, которую он не оценил и, кажется, обидел. Кирилл замер, да, он поступил как подлец... Он медленно встал, рассеянно оставил на стойке чаевые, вышел наружу, не замечая холода, он не застегнул пальто.

   Только что он нащупал смысл, это был его шанс, спасение, он сможет выбраться, он станет другим. Кирилл хотел воскресить в мельчайших подробностях, те мгновения, после которых изменилось всё, но видел только одинокую фигуру на фоне переливающегося огнями города, закутанную в толстое одеяло, с зябко сведенными острыми плечами и упрямо поднятым вверх подбородком.

   Оказалось, что он опять идёт, не разбирая дороги, переполняющие его противоречия, жестокие в своей безвыходности, заставляют действовать, но перегруженный сложными эмоциями, Кирилл, кажется, уже терял рассудок и простейшие человеческие навыки. Он снова ощущал нарастающую панику, потому что не мог противостоять уносящей его в бездну отчаяния лавине полной несогласованности мыслей, чувств и собственных действий.

   В реальность его вернул резкий оклик – он чуть было не угодил под автобус, и случайный прохожий одёрнул его. Кирилл вспомнил аварию: его также накрыло безысходное отчаяние. Он всё прекрасно осознавал в тот момент, но почему-то навязчивая идея – отпустить ситуацию и не думать ни о чём – вылилась в то, что Кирилл отпустил руль и закрыл глаза. Открыл уже в больнице, через жуткую жажду и противную, пульсирующую головную боль, со злорадным удовлетворением отметив, что напрасно надеялся решить проблемы таким простым способом.

   И сейчас чего добился? Всё усложнил ещё больше, запутался окончательно. Остатка инстинкта самосохранения, к счастью, хватило на то, чтобы сосредоточиться на простейшей задаче – как благополучно добраться до дома.


                4

Алекс

   Александра никак не могла систематизировать собственные ощущения, это было невыносимо, она устала. От самой себя, от своих нерациональных мыслей и нелогичных действий. В который раз отметила, что с появлением Кирилла её структурированная сущность деформировалась и всё сложнее было контролировать обстоятельства и подчинять их своим целям, да и цели уже размылись и не были столь однозначны.

   Больше всего раздражало, что она зависела теперь от него, от Кирилла, не могла объяснить причину этой зависимости, но было бы глупо отрицать её существование. С того самого мгновения, когда она, даже не осознав истинной цели, окликнула его, не разумом, а каким-то прежде спящим инстинктом почувствовав, что нельзя его отпустить, она всё больше и больше нуждалась в нём. Алекс до сих пор так и не разобралась во всех подоплёках собственных поступков и внезапного спектра самых разнообразных эмоций, которые не угасали и не притуплялись, а развивались вне её воли, истязая её уже зарубцевавшуюся душу. И всё это было так не вовремя в связи с пошатнувшимся карьерным положением, отбросившим её на несколько ступеней назад и требующим умножить усилия для возвращения в прежний перспективный диапазон.

   Алекс дала себе передышку до следующей плановой встречи, приказав не отвлекаться на личное, когда у нее столько задач в агентстве. Пока проходили встречи, переговоры, решались срочные вопросы, распределяли клиентов по группам, обсуждали статусы по проектам, она была полностью поглощена текущими задачами и не думала о Кирилле. Но как только оставалась в тишине своего кабинета, со столь притягательным видом из полукруглого окна, выходящего на ту самую парковку, которая изменила всё, вспоминала его отчаянное «Мне холодно!» и примирительный жест – протянутую к ней руку, и ладонь, всегда тёплую, с жесткими бугорками мозолей от гантелей, которые он отжимал ежедневно, его ладонь; и такую невозможно притягательную, немного грустную улыбку, от которой она отвернулась, потому что больше всего на свете хотела тогда ответить поцелуем на его тихое «Прости!», но не смогла признаться в этом даже самой себе.

   Она не могла его потерять. Не сейчас, она не останется снова одна!
Закончив срочные дела, бескомпромиссно захватившие всё её сознание, Алекс написала Кириллу сообщение: «Помнишь про концерт?» – «Да, заехать за тобой в шесть?» – «Нет, встретимся на месте, поеду со встречи». – «ОК», – ответил он кратко.

   Почему-то её задело это сухое ОК, она не могла оторвать взгляда от лживого символа благополучия.

   В принципе, можно было бы не идти на концерт, ей самой не очень хотелось. Но она решила, что тогда затянется пауза, выйти из которой будет ещё сложнее. Алекс проглотила обиду, в данный момент не стоит на ней зацикливаться, на кону ставки посерьёзнее, но встретиться лучше на месте, чтобы не было необходимости в объяснениях – она всё же надеялась, что эмоциональный срыв Кирилла был случайным или, что вероятнее, он не станет форсировать ситуацию. Она хорошо его знала: Кирилл не захочет её обидеть, он и так понимает, что был достаточно груб в последнюю встречу и наверняка переживает угрызения совести, а тем временем Алекс придумает, как удержать его. Это важно.

   Она приехала чуть раньше оговоренного времени, но Кирилл был уже на месте – ещё паркуясь рядом с концертным залом, Алекс заметила его. Он держал в руках дымящую сигарету, кажется позабыв о ней, и смотрел куда-то в сторону красных огней пробки. Александра издалека узнала столь беспокоящий её отрешённый, невидящий взгляд Кирилла. Он сразу выбросил сигарету в урну и вполне натурально улыбнулся, приветствуя её. И тоже отметил, что она слишком пристально его рассматривает и что-то новое, еле уловимое, было в ней.

   Они прошли в фойе и отыскали VIP-гардероб, где оставили верхнюю одежду, пропитанную неуютной сыростью, и оторвались от гудящей толпы нетерпеливых фанатов, следуя за провожающим их к ложе представителем организаторов. В просторном фойе отражался эхом равномерный отсчёт их шагов.

   Ложа была пуста, остальные VIP-гости ещё не прибыли, свет снаружи гасили тяжелые портьеры, выйдя из ложи, сопровождающий задернул их, Алекс не сразу разобралась в чем дело – портьеры снаружи и стеклянная перегородка с дверью отделяли ложу от фойе, такими же портьерами они были отгорожены от зала, внутри было тихо и темно. Алекс отогнула край драпировки и посмотрела вниз, сцена была слева, внизу, в зале, рассаживались зрители. Расположились в креслах у стены, отказавшись от предложенного шампанского, оба были за рулём. Алекс больше всего боялась наступающей тягостной паузы, она ещё не придумала, как лучше действовать. Неминуемость прямого разговора, необходимого им обоим, но сейчас такого проигрышного для Алекс, которая не разработала верной стратегии, повисла в воздухе. Оба молчали, понимая, что бесцельный обмен незначительными фразами сейчас неуместен. Гул толпы снаружи, усиливающийся до раздражающего, нервировал. Пауза становилась всё тягостнее, Алекс начало охватывать несвойственное ей отчаяние – она боялась, что не справится с внезапными эмоциями и испортит всё банальной сценой. Это был бы конец их отношениям.

   Шум отвлекал. Неужели там, внизу, считают, что их кумирам это понравится – наблюдать, как беснуются фанаты, теряя остатки достоинства? Алекс уже приготовилась говорить, не знала, что именно, полагалась на интуицию, но не могла больше выносить звенящего напряжения, игнорировать стену, медленно материализующуюся между их близко поставленными креслами.

                ***

   Всё, что происходило далее, вспоминалось десятки или даже сотни раз, анализировалось посекундно, но в реальном моменте воспринималось как низкосортный квест-розыгрыш, который обязательно нужно пройти до конца… Алекс помнила ощущение отчужденности, которое расползалось между ними в небольшой ложе и как она молила судьбу, чтобы вошёл хоть кто-то и разбил начинающий сковывать ужасом лёд. Она не могла оторваться от профиля Кирилла, изучающего буклет шоу, он поднял на неё взгляд, задержал на секунду – Алекс успела отметить лёгкую печаль, которую, впрочем, он сразу спрятал, опустив ресницы. Но улыбнулся, почти незаметно, однако так, что она поняла: наверное, ещё не всё потеряно, раз его также смущает вдруг возникшее между ними напряжение. Значит, он ещё не принял решения.

   Алекс улыбнулась ему в ответ, хоть он и не видел этого, и тоже взяла буклет, но перевернула на последнюю полосу, чтобы убедиться, что логотип спонсора и соответствующая надпись на месте. Вообще-то время начала концерта уже подошло, но на сцене было пусто, в зале тоже было видно много свободных мест, и в ложу, что странно, не пришли представители спонсора и продюсер шоу, которых уже ждал накрытый фуршет и охлажденное шампанское.

   Потом всё произошло одновременно и оттого было сложно интерпретируемым: они услышали шум, который поначалу приняли за рёв толпы фанатов, но визг, раздавшийся следом был какой-то тревожный, от восторга так не кричат. Потом заметили, как внизу, в зале, зрители повскакивали с мест и смотрят все в одну сторону, как раз под ложей. Раздались громкие хлопки, потом как будто что-то упало, зазвенело, разбиваясь, стекло, крики усилились, запахло горелым. Алекс никогда прежде не слышала звуков стрельбы вот так, рядом, хотя ей даже приходилось бывать на охоте, но тогда, сославшись на моральные принципы, она осталась на террасе охотничьего домика. Сейчас ей показалось, что звучали именно выстрелы. В зале стоял шум, Алекс не могла понять, что там происходит, ей было страшно. Она успела отметить, что новые хлопки, усиленные акустикой мраморного холла, звучат уже близко, рядом, буквально прямо за стеной, за хлипкой стеклянной дверью, за драпировкой портьер.

   Через долю секунды, все еще не осознавая происходящего, Алекс посмотрела на Кирилла – он уже был у выхода из ложи, делая ей жест оставаться на месте. Она и не смогла бы встать, ей казалось, что от ужаса у нее парализовало все мышцы, она даже перестала дышать. Потом, через мгновение, оборвавшее всё, всё что было с ней, с ними раньше, распахнули портьеру снаружи и открыли дверь. Алекс не видела лица вошедшего, но голос был грубым, и запах – невозможный омерзительный, животный – запах пота, который она не сможет потом забыть.

   – О, тут у нас богатенькие!

   Кирилл передвинулся, загораживая Алекс, но она видела его отражение в стекле напротив – белое на фоне тёмного велюра лицо.

   – Отвали, мужик! Мне нужна только тётка! – заявил вошедший, и к запаху пота примешался смрад перегара.
Алекс видела руку с грязными ногтями, сжимающую короткий ствол, и не могла оторвать взгляда от этой ужасной конечности с отвратительной шерстью, с наколкой на каждом пальце.

   – Нет, – тихо сказал Кирилл и сделал шаг вперед.
Алекс вжалась в кресло, она уже почти ничего не слышала, ничего, кроме метронома собственного сердцебиения, уверенно отсчитывающего, кажется, последние свои удары. Она никак не могла сделать вдох: казалось просто невозможным глотнуть этот мерзкий густой запах, который заполнил всё тесное пространство ложи, отравил воздух. 

   Вошедший что-то сказал, она не разобрала, услышала только ответ:

   – Нет! – повторил Кирилл увереннее, но так же тихо и сделал ещё шаг вперед, прямо на дуло выставленного в его сторону ружья.
Портьера колыхнулась и скрыла за собой обе фигуры, Алекс уже почти ничего не видела, щурилась в темноту драпировки, не понимая, что ничего не сможет разглядеть за ней. Она различала только какие-то размазанные контуры предметов и даже её собственная рука, протянутая вслед бросившему её Кириллу, не имела формы, а была только прозрачным смазанным штрихом.

   Алекс хотела позвать, но голос осип, она хрипела и только вздрагивала на каждый звук: выстрелы, грохот падения чего-то крупного, глухие удары и звонкие, сотрясающие стекло крики; портьера металась взбиваемая то распахивающейся, то закрывающейся дверью, и шум нарастал. Звон разбитого стекла, тяжело дышать, ещё несколько хлопков... и всё затихло. Звенело в ушах. Алекс нашла в себе силы сползти на пол и спрятаться за кресло, она не могла отвести взгляд от скрывающей от нее, несомненно, еще больший ужас портьеры.

   Внутрь, в ложу, вбежал тёмный человек, Алекс беззащитно закрылась от него руками, тот осмотрелся и убежал, что-то крикнув то ли ей, то ли кому-то в фойе, она ничего не поняла, она ничего не понимала. Шум снаружи, Кирилл не возвращался, Алекс пряталась за креслом и слёзы – от собственной беспомощности, от жалости к себе, от осознания хрупкости и уязвимости своей жизни и от того, как бесцеремонно только что обрушили уверенность в её незыблемой ценности, – слёзы тихо стекали по её щекам. Она нашла в себе силы выползти из-за кресел, смогла встать на ноги, закашлялась от дыма, почувствовала ужасную слабость – тело больше не подчинялось ей, было немыслимо тяжело пройти несколько шагов вперед. Алекс не сразу решилась откинуть портьеру – ощупывала слабой рукой, такими тонкими непослушными пальцами тяжёлую переливающуюся ткань и никак не могла ухватить с краю.

   В фойе царил хаос: растерзаны афиши, валялось несколько стульев, какие-то тряпки, разбита витрина с сувенирами; яркие буклеты шоу вперемешку со стёклами устилали пол. И кровь, Алекс сразу это поняла, густая отвратительная масса, неестественно-яркая, как в кино, – дорожкой капель на полу и смазанные розовые подтёки. Под пальцами трепетало покрытое трещинами закалённое стекло дверцы, которую она только что распахнула. Алекс испуганно отдёрнула руку, непослушную, в мелкой дрожи, прижала к себе, пытаясь унять вибрацию, уже передающуюся всему телу. Людей не было, никого. Кирилла не было!

   Алекс замерла и не могла, это было свыше её сил, не могла переступить через неестественно блестящую на белом глянце пола зловеще-алую смазанную дорожку. Услышала шум, но не успела спрятаться: появились какие-то люди, видимо зрители, в неуместных вечерних нарядах, они увлекли Алекс с собой: тянули за руки, подталкивали в спину, многие закрывали лица скомканными разноцветными тканями или прятали за высокий воротник, а следом за ними в фойе ворвался шлейф удушливой гари и дым. Алекс подчинилась, все вместе они бежали по бесконечным коридорам, по техническим лестницам, подхватывая спотыкающихся, помогая друг другу, как единое целое, ощущая плечо бежавшего рядом; почти в тишине, онемевшие от ужаса. Алекс слышала лишь прерывающееся от спешки дыхание, своё и других.

   Она не сразу поняла: их ведёт девушка, её стянутые в низкий пучок чёрные волосы и такую же чёрную униформу обслуживающего персонала Алекс выделяла в толпе зрителей и доверчиво следовала за ней. Девушка открывала карточкой двери и лестницы, она командовала: «Сюда!» – с мягким акцентом; все послушно бежали следом и выполняли её краткие приказы беспрекословно. Вместе они выбежали на улицу через служебную дверь, остановились так же, плотной кучкой, не в силах разорвать только что возникшую между ними связь. За отражающей вечернее небо гладью окон концертного зала зарождалось зарево пожара.

   Уже ревели десятками сирен автомобили спецслужб, так нелепо и нарядно отмытые и отполированные, переливающиеся отблесками красных или синих огней. Группу разбили, каждого подхватывали под руки и уводили дальше от здания, где равнодушно-деловитые медики в синей униформе увлекали его в свет выстроившихся в ряд тревожных желтых микроавтобусов. Алекс не хотела к ним, она вырывалась и всё не могла отыскать свой телефон, забытый вместе с сумочкой где-то в темноте VIP-ложи. Она ничего не чувствовала кроме озноба, усиливающегося с каждым мгновением, и отвратительного запаха мерзкого животного, его пота и перегара – запаха её страха.

   Затем Алекс участвовала в каких-то странных действиях, это было до такой степени неестественно и нелепо, что всё время хотелось спросить находящихся рядом людей: медиков, психолога в не по размеру большой куртке, полицейских, допрашивающих её, соседей по комнате, где все чего-то ждали: «Вы считаете, это всё серьёзно? Вас устраивает такая ситуация – почему вы не откажетесь в этом участвовать?» – но она не решалась. Казалось, что все вокруг понимают, что происходит, одна она – нет. Всем известны правила этой глупой игры, лишь её держат в неведении. Поэтому она терпеливо давала показания, устно и письменно. Стараясь, чтобы рука дрожала не слишком сильно, она написала, что никого не видела и ничего не слышала. Она забыла свою фамилию и почему-то подписалась сначала Егоровой.

   Алекс не стала спрашивать про Кирилла – его нигде не было видно, он её бросил, одну со всей этой ситуацией. Потом их опять куда-то вели, всех вместе, но потом её и ещё несколько человек отделили от общей толпы. Она сопротивлялась, она угрожала, она требовала. Её все-таки усадили в машину скорой помощи. Потом она спала. Долго. А когда проснулась, не сразу поняла, где находится. Через несколько часов и несколько раундов переговоров Алекс подписала какие-то бумаги, опознала сумочку и телефон, но не стала звонить водителю, вызвала такси.


                5


За окном проплывал равнодушный город, широкие улицы были полны автомобилей, тротуары запружены суетливыми прохожими, их лица мелькали, неразличимые, без индивидуальных черт и Алекс казалось, что всё это дешевые декорации: неумело размноженные в фотошопе однотипные силуэты, из которых изобразили толпу на заднем плане. Пустота квартиры была до невозможности неуютной, Алекс искала хоть какой-то элемент, свидетельствующий о присутствии жизни здесь ранее, но ответственная уборщица, наведя стерильную чистоту, лишила интерьер так необходимого сейчас ощущения дома.

   В темноте спальни было прохладно, Александра присела на край кровати, словно не знала, как поступить дальше: раздеться и лечь? Она не понимала, что теперь делать, привычные действия, о которых ранее не задумывалась, которые осуществлялись механически, даже они сейчас казались слишком сложными, требующими дополнительных усилий, непривычными, несвойственными ей, Алекс словно разучилась их выполнять. После момента, который перевернул, перепахал её, сровнял «на нет» всё, что было раньше, её всю, Алекс уже не знала, кто она и как быть дальше. Она словно впервые очутилась здесь, в этой комнате, не узнавала ничего вокруг, не помнила ничего и о себе. Её прошлое, то, что было всего два дня назад, а казалось целую жизнь назад, другая, не её жизнь, не её планы, интересы, цели, ценности – всё это ушло куда-то и она была как чистый лист, как новорожденный, которому только предстоит научиться существовать в этом мире, ходить, разговаривать. Но она не знала, не умела, не имела сил.

   Главное, что её потрясло, – это фатальное разрушение всего того, в чём она раньше была уверена: полного контроля над своей жизнью, её стабильности и нерушимости. Алекс ведь позаботилась об этом, она управляла своей судьбой, всё происходило в строгом соответствии с глубоко продуманным планом, она всегда реагировала на малейшие отклонения, заранее предугадывала риски; умело манипулировала обстоятельствами, подчинёнными, взрослыми мудрыми мужчинами, состоявшимися бизнесменами, держала в руках не только своё агентство – мир крутился вокруг неё и служил ей! А потом убогое создание, недочеловек, существо, мерзкое, вонючее, вот так просто решает всё обрушить, не считаясь ни с чем. У него нет имени, он никто, он полностью игнорирует ценность её жизни, вторгается в ее пространство, пытается лишить Алекс будущего просто по своей прихоти и потому что у него в руках оружие. А она совершенно беспомощна перед этой грубой силой, перед ничтожеством, не достойным даже её взгляда, и никакие планы, цели, опыт, образование, охрана, стены её дома – ничто не может защитить от его ружья, направленной на неё страшной пасти.

   Ощупывая кончиками пальцев идеально гладкую ткань покрывала, Алекс не могла выйти из оцепенения, не могла перестать видеть уродливое лицо смерти и чувствовать тошнотворный запах, пропитавший её всю. Порывом ветра всколыхнуло лёгкие шторы, Алекс подняла взгляд от затягивающей своей белизной поверхности, в которой она пыталась найти связь с собой прежней. Уверенной, успешной, стойкой. Ей показалось, что за тонкой тканью на балконе она различает знакомый силуэт.
И тогда она вспомнила всё: то, что сначала было на заднем плане её липкого ужаса – безумного страха за свою такую успешную, такую важную жизнь, так цинично уязвленную, – но теперь, без сомнения, кажущееся самым значимым из всего что когда-либо происходило с ней: его останавливающий жест и бледное, но такое дорогое лицо, чётко очерченное в стекле, и её собственное испуганное, полупрозрачное отражение; тихое «Нет!» – уверенное и обречённое, когда он делал шаг навстречу чёрному дулу, разинутому прямо на него. И ещё его кажущийся бездонным взгляд, потемневшие в сумерках этой самой спальни глаза, ищущие ответа на мучивший его вопрос, от которого она тогда отвернулась, чтобы не выдавать свои реальные планы.

   Тут же обида, почти детская, до безысходной горечи, кажущаяся необратимой и вечной, всколыхнула её, задрожали губы и подступили слёзы, она ведь держалась стойко последние два дня, но она была оскорблена его беспечным поступком: когда она нуждалась в нём, когда ей было одиноко, Кирилл просто бросил её, пропал и нет его… Где он?

   «Мне нужен Кирилл, я не могу его потерять!» – сказала Алекс, кажется, вслух и внутри похолодело от ужаса неизвестности и от собственной недавней бесчувственности.

                ***

   Номер не отвечал, не в сети. Сообщения не уходили. Алекс упорно нажимала вызов снова и снова. Что с ним? Поначалу разум отказал ей, она запаниковала, решила, что не сможет теперь найти Кирилла никогда, больше никогда его не увидит, она вздрогнула, словно хлопки выстрелов, их было всего два, после которых все стихло, словно эти хлопки раздались только что.

   Ей стало страшно, так же страшно, как там, в ложе, ужас сковал ее вновь навалившимся одиночеством, таким нестерпимым теперь. Она этого не перенесет, не останется одна, не будет больше одинока! Она найдет Кирилла! Но, кроме номера телефона и адреса места работы, она ничего не знала о нём. Она все вглядывалась сквозь легкую занавеску, но больше не угадывала знакомой фигуры на фоне внезапно погасшего неба.

   Сначала Алекс совершенно не знала, как его искать. Посмотрела на телефон: сегодня воскресенье, в типографию ехать бесполезно, что делать? Алекс гладила слабой рукой успокаивающе нежную поверхность покрывала, снова и снова пыталась нащупать в нем остатки себя прежней. Так глупо: ведь только благодаря её настойчивости ей быстро вернули сумочку с телефоном, сразу после проведения «следственных мероприятий». Значит, ему не вернули! Или он потерял телефон, или… Алекс вспомнила про выстрелы и про запах гари: внизу, в зрительном зале вспыхнул сильный пожар... но сейчас же запретила себе строить абсурдные домыслы.
Способность трезво мыслить всё же восстановилась: ей потребовался всего один звонок – начальнику службы безопасности агентства – и несколько минут ожидания, и через час водитель уже вёз Алекс, в маске уверенности, но на самом деле дрожащую от волнения, в сторону Речного.

   Алекс отпустила водителя, она помедлила у подъезда – плана не было, впервые ею руководили лишь чувства, даже одно чувство: ей безумно хотелось увидеть Кирилла, ей это было жизненно необходимо, только Кириллу было под силу унять эту дрожь, только он мог согреть её и только рядом с ним она может попытаться смириться с произошедшим два дня назад. Она не решалась набрать номер на домофоне – его неровные клавиши с протёртыми цифрами казались покрытыми морозным инеем, и Алекс была уверена, что, коснувшись их рукой, вновь замёрзнет, как девочка в сказке, и добрый дедушка с белой бородой будет оплакивать её, спящую с прозрачной улыбкой на неживом лице.

   Алекс позвонила, неуместная трель сменилась шипением, потом через бесконечно долгую паузу она услышала его голос:

   – Да? – и снова что-то затрещало.

   Алекс не могла ответить, она задыхалась, и под её руками, сжимающими рыдания у основания шеи, саднило больнее всего, ей казалось, она сейчас упадет.

   – Да? Кто это?

   Она не понимала, что нужно поднять лицо к камере домофона, только дёргала ручку двери. «Пожалуйста, пусти!» – хотела сказать Алекс, но ничего не вышло. Потом раздался сигнал, дверь щёлкнула и поддалась.
Лифт поднимался невыносимо медленно, Алекс ослепило ярким светом, зеркало с гравировкой контактов стекольного завода казалось порталом в Зазеркалье: Алекс не узнавала собственного лица в отражении, она чуть ли не обернулась, чтобы убедиться, что никто не вошёл следом за ней в кабину.
Кирилл ждал её на пороге. Задержавшись у лифта, она хотела разглядеть его лицо, но он сделал шаг вглубь тёмной прихожей.

   – Заходи!

   Она не смогла прочитать эмоцию, он стоял в тени, Алекс испугалась, почти в обмороке шагнула навстречу голосу, чуть хриплому, кажется, она его разбудила. Кирилл почему-то не включил свет, Алекс замерла в нерешительности: в незнакомом пространстве после ослепительного сияния лифта глаза не сразу обрели способность различать предметы. Но она ощущала движения Кирилла и лёгкую вибрацию воздуха от его дыхания, слышала запах его кожи. Ей так нужно было видеть его! Она позволила снять с себя пальто, расстегнула сапоги и ощутила ступнями прохладу пола. Кирилл за руку провёл её по тёмному безграничному пространству, завёл в комнату и, только закрыв тихо дверь, обнял её, и Алекс услышала его шёпот:

   – Как ты?

   Она не могла ничего ответить, пыталась сдержать глупые слёзы.

   – Как ты? – переспросила Алекс и хотела дотронуться до его щеки, но Кирилл задержал её руку и включил неяркий свет.
Алекс невольно вскрикнула, Кирилл, смеясь, прикрыл своей рукой её ладонь, которой она остановила свой возглас.

   – Ну и рожа у тебя, Шарапов?

   – Боже… что это…

   – Бандитская пуля…

   – Перестань, это не смешно…

   – По прошествии времени очень даже и смешно…

   – Это он тебя?

   – Что ты, просто наткнулся на витрину, быстро убегал…

   – Кирилл, ну перестань, будь серьёзен!

   – Да всё нормально – несколько порезов! Ты в порядке? Хотя следователь держал меня в курсе твоего состояния…

   – Ну если не считать, что они накачали меня транквилизаторами и я до сих пор как во сне, то всё в порядке.

   – Для твоей пользы.

   – Возможно. – Алекс осторожно, почти не касаясь, провела рукой по его щеке, под самым страшным швом, он поморщился – она поначалу не заметила ощутимую припухлость и огромный разноцветный синяк на его лице. Ей стало дурно.

   – Я, пожалуй, присяду.

   Алекс опустилась на диван.

   – Ты не отвечал…

   – У меня временно нет телефона… нужно забрать симку и купить новый.

   Пока Кирилл говорил, Алекс оглядывала комнату – типичное холостяцкое жильё: пластиковые жалюзи на окне, скомканный клетчатый плед и смятая подушка на диване, стол, компьютер, заваленный бумагами, коробки и пачки бумаги стопкой на полу в углу. Несколько медалей на разноцветных лентах – единственное украшение стен, она не заметила ни одной фотографии на полках. Кирилл остался стоять у двери, рукава его фланелевой рубашки были закатаны, Алекс обнаружила ещё несколько порезов на его руках. Он проследил за её взглядом и опустил рукава.

   – Расскажешь? Что там было?

   – Не слишком интересно…

   – Зачем ты это сделал? У него было ружьё!

   – Муляж!

   – Ты знал?

   – Нет, но потом выяснил.

   – А выстрелы?

   – Петарды!

   – Он уголовник!

   – Он был пьян, – сказал Кирилл, – и несчастен: от него ушла жена, бросила, потому что он остался без работы.

   – Это он тебе сказал? Ты разговаривал с ним?! – Алекс не верила, казалось, Кирилл говорит несерьёзно или, как обычно, скрывает за шутливой маской свои реальные чувства, она уже давно это в нём поняла.

   – Ну почти. Разговаривал...

   – И ты его пожалел? Преступника, который направил на тебя ствол? Ты пожалел его, который?.. – Она осеклась, она не произнесла «хотел убить меня», но думала только об этом.

   Кирилл не отвечал, кажется, даже не слушал её, застыл отрешённо, глядя мимо, она не понимала его, она отказывалась понимать. Алекс в ужасе смотрела на его застывшее, серое в полумраке комнаты лицо, Кирилл перевёл на неё взгляд, совершенно серьезный, у него были расширены зрачки:

   – Он мёртв, его застрелили бойцы спецназа.

   – Ты ушёл… – Алекс не могла смириться, судьба террориста её не интересовала, впрочем, поделом! Но Кирилл – он должен был остаться с ней! Она не думала больше ни о чём.

   – Пришлось подчиниться парням в чёрном, они предложили выйти на воздух поговорить.

   – Я не склонна воспринимать юмор сейчас…Ты не ответил: зачем ты так сделал?

   – А ты испугалась? Переживала за меня? – Его прямой вопрос ошарашил. Это было так несвойственно ему. Алекс отвела взгляд, она опешила, не знала, что сказать. Да, она испугалась. Но… она тогда не думала о нём, только о себе, о том, как, оказывается, хрупка её, казалось бы, со всех сторон продуманная и спланированная жизнь.

   – Всё равно не стоило!

   – А что стоило? – Кирилл удивился её начальственному тону, смотрел Алекс в глаза, и от его взгляда, прямого, вопрошающего, ей стало невозможно горячо. «Я не могу остаться одна! Ты должен быть со мной!» – хотелось крикнуть Александре, вцепиться когтями в его домашнюю клетчатую рубашку, такую уютную, держать крепко руками, зубами, раствориться в нём, чтобы только не отпускать, чтобы чувствовать его рядом. Она боялась, что Кирилл сейчас скажет все те слова, которые она уже поняла, но не готова была принять. И он понял, но не решался сказать. Они смотрели друг на друга и, как тогда в ложе, ощущали разверзающуюся, такую закономерную и безапелляционную пропасть, в которую проваливались все незаконно сворованные ими мгновения.

   – Составишь мне компанию? Хочу пройтись. – Как всегда, Кирилл был более дипломатичен, чем она. Алекс не сразу смогла переключиться. Она помолчала, ответила через паузу:

   – Нет, мне пора – завтра рабочий день.

   Пока Алекс ждала такси, в ней ещё бушевали невысказанные слова, она никак не могла натянуть узкую перчатку, пальцы замёрзли и не слушались, но уже подъезжал бездушный седан бизнес-класса, чтобы увезти её прочь, в пустоту холодной ночи. Кирилл, вырвавшись из оцепенения, из осадка шершавых ощущений после их странного разговора, отобрал у неё перчатку и, как ребенку, надел ей на руку. Поправив на запястье и прижав её кисть к своей груди, Кирилл притянул Алекс к себе ближе и поцеловал в холодный лоб. Она приникла щекой к его мягкой рубашке, Кирилл не застегнул куртку, родной аромат успокоил Алекс, она слышала его ровное дыхание.

   – Ты оставил меня одну! – прошептала Алекс, и столько трагизма и отчаяния было в её словах, и так эмоционально это прозвучало, что Кирилл вздрогнул и мгновенно вспыхнул, и ему показалось, что он в стремительном вихре уносится в прошлое, где жил ещё мечтами и надеждами, где он отдал бы всё на свете за это мгновение, такое запоздалое сейчас.

   – Я тебя никогда не оставлю, Аля Егорова! – ответил он.

                ***
   – Куда ты пропал?

   – Мам, полпервого, почему ты не спишь?

   – Кто тут был?

   – Да что за допрос в ночи! Давай ложиться, я устал!

   – Кира, я её видела!

   – Кого?

   – Не валяй дурака, женщину!

   – Мам, мне тридцать шесть лет, да, я встречаюсь с женщинами!

   – Я вообще не о том: я знаю, кто это!

   – И что?

   – Как это что?! Это она?

   – Ты про что? – Кирилл пытался сделать вид, что не понимает, о чём речь.

   – Я про неё! Я её узнала!

   – Мам, давай завтра поговорим? Мне важно выспаться – завтра опять допрос и нужно в типографии появиться…

   – Нет, мы сейчас поговорим!

   – Боже… ну хорошо, ну давай: что ты хочешь знать? Да, это Аля Егорова, так её звали раньше.

   – Что у вас с ней? Что ей от тебя нужно?

   – Ты уверена, что хочешь знать все подробности?

   – У вас отношения?

   – Это так называется? Ну мы встречаемся… иногда…

   – А я ведь была права, она опять тобою помыкает!

   – Мамуль, ну пожалуйста, не будем ссориться, я не в той кондиции сейчас! – Кирилл готов был хлопнуть дверью своей спальни, но остановился, подошёл, обнял маму, такую маленькую и хрупкую теперь:

   – Я тебя прошу, не стоит волноваться! Мною никто не помыкает, у меня всё хорошо, правда! Ты мне веришь?

   – Нет… Ответь мне только: там, на концерте, ты был с ней? Это опять из-за неё произошло?

   – Да, мам, я был с ней. Нет, мама, это из-за меня произошло. Я спать!


                6

Алекс

   Утро, начавшееся, как обычно, ещё до раздражающего своей безапелляционностью сигнала будильника, который она каждый раз включала, но всегда просыпалась строго на две минуты раньше, было стандартным. На время сборов Алекс даже забыла всё, что произошло в ту самую пятницу, которую она хотела бы выкинуть из памяти, но не сможет, наверное, никогда. Ещё вечером, погружаясь в сдобренный медикаментами сон, Алекс и представить себе не могла, что вот так, обыденно просто проснётся, умоется в сияющей белизной мрамора ванной, станет пить безвкусный горячий кофе и наблюдать парализованный пробками ничего не подозревающий город и будет стараться сосредоточиться на предстоящем рабочем дне. Как ни в чём не бывало, как будто она цела, а не разорвана пополам на «до» и «после», и статус обеих её половин достаточно смутный.

   Алекс отвернулась от окна, привычный вид суетливого города больше не успокаивал, она смотрела в чашку невидящими глазами и никак не могла переключиться, не могла выйти из пережитого кошмара. Больше всего ее удручала мысль, к которой она пришла после разговора с Кириллом, мысль о том, что она случайно попалась на пути преступника. Ему не нужна была она, он пришел не за ней. Он только хотел что-то доказать, просто выплеснуть злость. А теперь ее жизнь разрушена, Алекс чувствовала: многого уже не вернуть. И это не она совершила ошибку, и даже не Кирилл, который, она теперь это поняла, не собирался ее бросать. Он не сбежал, нет... И он мог погибнуть, и его жизнь могла измениться по воле совершенно незнакомого человека, которому они не сделали ничего плохого, с которым они даже не были знакомы прежде. Вот если бы месть, если бы это она, Алекс, как-то обидела этого... нечеловека... может, уволила – было бы хоть понятно. А так ее жизнь оказалась зависима от непредсказуемого стечения обстоятельств! Она, Александра Шенгелия, могла стать просто случайной жертвой! Ее выверенная до секунды, до жеста жизнь, где не было ничего незапланированного и непродуманного, могла оборваться просто «случайно»?!

   Алекс закрыла глаза только на мгновение, ей потребовалось собрать все силы, чтобы прекратить думать об этом. Она поставила чашку на стол, расплескав невыпитый кофе, безобразная выпуклая клякса застыла на глянцевом камне. Алекс встала и решительно направилась в гардеробную.

   Привычные сборы по чётко отведённому таймингу были спасением не только от утренней сонливости – сейчас они помогали организму пробудить внезапно потерянные навыки. На сегодня Александра выбрала чёрную брючную пару и белую рубашку с высоким воротом – доспехи строгого костюма мгновенно преобразили её, утреннюю и слабую, она вновь почувствовала почти утраченную уверенность. Задержавшись перед зеркалом, Алекс привычно придирчиво оглядела себя и не могла не отметить, что переживания последних дней всё-таки отразились на её внешности. Она подкорректировала макияж и, хотя в зеркале её образ теперь виделся идеально, прекрасно осознавала все свои изъяны.

   Алекс двигалась, совершала отработанные годами привычные действия, но всё больше и больше на неё давило ощущение, что она наблюдает за собой со стороны. И от этого всё казалось неестественным и странным: свет слишком правильным и ярким, звуки слишком сочными, движения – театральными. И она в роли наблюдателя точно предугадывала, как будет действовать она, «наблюдаемая». По дороге в офис Алекс не стала продумывать задачи предстоящего рабочего дня, погрузилась в полудрёму, позволив водителю доставить её к месту, и не могла оторвать взгляда от окна, где за мельтешением автомобилей, огней, за шумом разбрызгиваемых луж и рычанием двигателей пыталась нащупать потерянное равновесие.

   Собрав остатки самообладания, в офис она вошла уверенно, исполнила все необходимые ритуалы и, только отодвинув от себя чашку с холодным и некрепким кофе, который с завидным упорством сервировался ей ежедневно, призналась себе, что механизм несомненно сломан – ей стало страшно от вновь нахлынувшей болезненной, до дурноты, неуверенности.

   Монитор проснулся, высветив просроченное напоминание о встрече: еженедельный статус, с него начинается каждый понедельник. Алекс поднялась, забыв захватить ручку и ежедневник, не посмотрев, в какую переговорку идти. Спустилась вниз, постояла в нерешительности, вариантов было не так уж много, но она не любила неопределенности. Алекс сообразила посмотреть в телефоне: первая переговорка, все уже на месте, она пришла с опозданием, но без нее не начинали. Она как-то участвовала в обсуждении задач, даже комментировала, даже сделала заметки в телефон, переключившись в прежний режим. Она была уверена, что ведет себя естественно для окружающих, не замечала удивленных взглядов, которыми обменивались коллеги, не слышала тревожного шепота за спиной, когда выходила со встречи.

   Вернувшись в свой кабинет, Алекс сначала вполне успешно что-то делала – обычная рутина: визировала документы, что-то согласовывала, комментировала, привычно отправляла на доработку. Она сообразила, что важно ни в коем случае не останавливаться, не думать ни о чем, погрузиться в работу полностью, как это было всегда, дождаться приятного всплеска адреналина, ведь чем сложнее оказывались задачи, чем напряженнее были ситуации, тем она действовала активнее, решительнее, тем ярче и насыщеннее дофамином был результат их успешного разрешения.
Так было всегда, но сегодня это все казалось никчемной возней, ничтожной, мешающей чему-то глобальному, на что стоило бы тратить свои силы и до чего не было возможности добраться из-за досадной пустой суеты. Александра спешила расквитаться с текучкой, но подсознательно боялась остаться наедине со своими мыслями и собственным полупрозрачным призраком, искажённым от страха в стекле библиотечного шкафа напротив стола, и с живым отражением бледного лица Кирилла со сжатыми губами и упрямо выдвинутым подбородком. «Нет!» – слышала она снова и снова, только адресовано оно было не ничтожеству, не существующему больше на свете, а ей, Александре Шенгелия – с её смехотворными планами, фальшивыми целями и срежиссированными мечтами, ущербность которых она осознала только что.
Вновь и вновь, как только появлялась неосмотрительно незанятая пауза – между встречами, в ожидании ответа на срочное сообщение или если, задумавшись над текстом письма, случайно отводила взгляд от монитора, – Алекс размышляла о мотивации поступка Кирилла. Почему он так поступил? Зачем это ему? Чего он хочет, какие у него планы? Логичная картина никак не складывалась.

   Ещё накануне события Алекс чувствовала: она теряет Кирилла, и знала: его нужно удержать любой ценой. Сейчас она зависела от него еще сильнее, и поэтому ей важно разобраться, она должна знать о нем все. У нее должен быть план.

   Алекс отвела глаза от монитора, она все еще чувствовала сонливость, головокружение и даже усталость, столь странную в середине рабочего дня, с ней никогда не случалось подобного прежде. Она часто отводила взгляд от монитора, чтобы посмотреть на свое отражение. Отражение было обычным: идеальное ухоженное лицо, умелый макияж, аккуратная прическа, строгий костюм. Алекс поймала себя на мысли, что осматривает чужого человека, она впервые видит это незнакомое лицо. Но было еще что-то, какая-то важная мысль, которая закралась еще вчера, в комнате Кирилла, когда Алекс вдыхала его аромат, чувствовала тепло и мягкую рубашку, когда была наполнена своей обидой, поэтому не распознала эту мысль, а сейчас она мешала, не давала дышать. Алекс всеми силами хотела бы выкинуть всё из головы, но это горькое осознание, оно выпирало, рвалось наружу, саднило в горле, а у нее не было сил с ним справиться, она слишком устала. Алекс не хотела этого. «Прекратить думать, ни в коем случае не признаваться, это все чушь!»

                ***

   Во время обеда Алекс вышла на улицу, невозможно было оставаться в душном офисе. В типографии горел свет. Алекс было нужно немедленно, здесь, ощутить прикосновение Кирилла, как тогда, у подъезда его дома – ей никогда не было так спокойно, как в те несколько секунд, пока он обнимал ее, Алекс помнит тепло его губ на своем лице. Просто пусть будет рядом, просто пусть обнимет.

   Алекс, сама того не осознавая, шла в сторону типографии, ей важно увидеть Кирилла сейчас, ощутить на себе тот самый, ранее раздражающий, а сейчас столь желанный, полный любви и преданности его взгляд.

   Она остановилась, просто остолбенела от осознания: в реальном настоящем Кирилл не смотрел на неё так. Вообще, было ли это? Не придумала ли она, а может, почудилось во сне еще тогда, в забытом прошлом, когда она видела беззаботные и счастливые сны? Её снова захлестнула волна невозможно раздражающей, требующей незамедлительного разрешения обиды, жгучей, до кома в горле, перехватывающего дыхание, и до злости, такой, что побелели костяшки сжимающей сумочку руки. Обиды на то, что снова так пренебрегли ею, с этим сложно было смириться, но Александра не привыкла сдаваться. Она развернулась и зашагала назад, в офис, Алекс не чувствовала голода, забыла, что собиралась на обед.

   Ее кабинет выглядел издевательски идеальным. Сквозь опущенные жалюзи, казалось, пробивался солнечный свет, но это не так, это раньше времени зажегся фонарь. Алекс чувствовала себя обманутой, и при первой встрече, и позже она видела, не могла ошибиться: Кирилл смущался, робел, он не сразу освоился – всё было как тогда, в школе, когда она потешалась, специально смущая его неожиданной просьбой, самой безобидной, например передвинуть стол. А уж когда она попросила помочь вдеть соскочившую серёжку – сама не поняла, зачем ей это было нужно, – у Кирилла так тряслись руки, что он выронил маленькое сердечко сразу же, и все смеялись, пока он ползал под партами.

   Александра уже была за своим столом, она открывала свалившиеся за неполные пятнадцать минут документы (не одна она игнорировала обеденный час), но не могла разобрать текста. Она опять думала о Кирилле, вспомнила, как не сразу, но через какое-то время отметила: он стал раскованнее на их встречах, но как-то… потух. Алекс не обращала на это внимания, её полностью устраивали собственные, вполне позитивные изменения и ощущения. Но затем этот обескураживающий вопрос: «Чего ты хочешь?» – смутивший своей прямотой и ещё более тем, что её ответ, она это знала, для него был бы неутешительным. Алекс постаралась сосредоточиться на работе, но тут же подняла взгляд и встретилась с той, в отражении.

   «А ведь он тебя не любит», – сказала она той Алекс, в стекле. Произнесла вслух такие простецки-банальные, мыльнооперные слова, но почему-то впервые в жизни, хоть и отрицала ранее, ей было больно осознавать это. Алекс дотронулась до своего лица, такого идеального в отражении. Это же ее лицо, она должна быть им довольна. Почему Кирилл равнодушен? Как он может игнорировать все это: ее привлекательность, ее положение, ее ум? Что ему нужно?

   Он с ней, но она же чувствует, о, она слишком хорошо понимает людей, не только мужчин, она видит: что-то не так, но не может понять, что ему нужно от нее, чего он хочет. Алекс ввела его в светскую жизнь, приодела, хоть это было непросто сделать деликатно, правда, он категорически отказался принимать подарки, все оплачивает сам, у него вообще пунктик на эту тему. Алекс уважает в нем это, хотя иногда его упрямство тяжело выдержать, но она идет на эту жертву. Она идет на многие жертвы ради него, она сильно изменилась: проводит с ним время, старается угодить, прилагает все силы, чтобы удержать его рядом. Разве этого не достаточно?
Волна возмущения захлестнула, наконец она получила требуемую дозу адреналина, схватилась за мышку, стала разбирать почту. Одно письмо вывело из себя своим форматом, Алекс это заметила сразу: в нем не было приветствия, текст начинался сразу с маленькой буквы, по смыслу понятно – это организаторы мотофестиваля в Томске, она не стала даже читать, закрыла: подобное хамство она просто не переносит. Потом вернулась, нашла письмо в почте, открыла и написала предельно вежливый, но пресекающий возможность нарушения деловой этики впредь ответ. Получите!

   Ей стало легче, но еще пульсировала ярость в висках. Она выплеснула ее весьма удачно: нелогичный вывод в аналитическом отчете, убогий мокап, рутинная рабочая переписка в которой она с непонятной целью стояла в копии... Алекс, конечно понимала, с какой: некоторые подчиненные таким образом пытались продемонстрировать бурную деятельность. Если вам так требуется мое мнение, пожалуйста: «Все недокручено, концепция слабая, визуалы банальные, подумайте еще».

   Алекс была поглощена работой, она разметала всю рутину, остановилась, щелкнула яростно кнопкой и осторожно огляделась вокруг.

   Он был еще с ней, тут, в отражении, в заваленном документами телефоне, в еще ощутимых объятиях, которые она отказывалась разомкнуть, Алекс никак не могла прекратить думать о нем. Да, Кирилл не просто удобен, необходим для реализации её целей, комфортен в плане режима их встреч, вполне достоин для демонстрации в качестве спутника на мероприятиях – сейчас он был нужен ей, именно он, именно такой: спокойный и немного робкий, с вечными шуточками и трепетным желанием поддержать её; Алекс необходимо ощущать его прикосновения, от которых становилось необыкновенно покойно, и вдыхать невозможно притягательный запах его кожи, со следами древесного парфюма и свежей рубашки. А его глаза – то светлые и прозрачные, в которых она видела свое утопающее маленькое отражение, то тёмные и бездонные, от которых она спешила отвести взгляд… И она, Алекс Шенгелия, рисковала потерять всё это окончательно, прямо сейчас.

   Еще не угас её разогнанный до предела темперамент, включился рациональный интеллект, стал генерировать и обрабатывать возможные варианты действий, ей необходимо взять ситуацию под контроль, срочно нужен план, но для его составления у Алекс было слишком мало исходных данных. Кирилл оказался сложнее, чем все мужчины, с которыми она ранее сталкивалась и к которым всегда могла найти безошибочный подход, играя на их амбициях или слабостях. Он был необыкновенно близким, родным, но как будто не полностью открывался ей, упрямо пряча свои истинные мотивы, цели и возможно даже чувства.

   Кажется, произошедшее в пятницу не изменило отношения Кирилла к ней, и оттого Алекс мучилась в попытках понять, что же в таком случае мотивировало его? Почему он не отошёл в сторону, раз она не столь и нужна ему, зачем так бездумно рисковал жизнью, даже не попытавшись образумить нападавшего, а просто шагнув ему навстречу с этим невозможно упрямым «Нет!», которое она не может теперь забыть. И зачем потом пообещал, что никогда её не бросит?

   Алекс с досадой отшвырнула мышку, которую всё ещё держала в руке, и захлопнула крышку ноута – она запуталась, она была в тупике, нет смысла мучить организм далее, она слишком устала. Надо последовать совету врача в больнице и продолжить принимать хотя бы на ночь успокоительное. Александра собралась домой, не дожидаясь окончания официального рабочего дня. Проходя сквозь общий зал и сухо прощаясь с подчинёнными, ловила на себе их понимающие и обеспокоенные взгляды: все были уже в курсе событий, но никто не решался высказать сочувствие напрямую.

                ***

   Алекс шла к ожидающему её автомобилю, пробираясь меж луж и наледей, когда порыв ветра, метнувшийся в лицо, заставил её остановиться. Под ногами покоились полуистлевшие останки прошлогодней листвы, пригвождённые к расчищенному от талого снега асфальту, – свидетели начала её конца. Алекс совершенно отчётливо помнила, как разглядывала и узнавала долговязую, немного сутулую полную трагизма фигуру, пробудившую в ней необъяснимый порыв выйти из автомобиля.

   Он обернулся на её голос, и Алекс заметила, как меняется его лицо и светлеют полные горячей страсти глаза цвета пасмурного неба. Кирилл замер на секунду, а Алекс тогда подумала, что отвлекла его от чего-то важного, кажется он не сразу узнал ее, не смог переключиться, у него был глухой голос, такой же, как тогда, у него дома, когда Алекс разбудила его своим звонком в домофон. Она успела считать в его взгляде удивление, заметить смущение, разливающееся румянцем, такое знакомое, вырвавшееся из запрещённых воспоминаний. Но чуть раньше, пока он только узнавал ее, было еще то, что Алекс не сразу поняла, а сейчас вспомнила, ее обожгло, она задохнулась, она не хотела в это поверить.

   Алекс поспешила в ожидающий ее автомобиль, захлопнув дверцу, пыталась отгородиться от вихря, уносящего смысл всех её усилий, от его прямого вопроса, счастлива ли она, от собственного ничтожного трусливого отражения, от его шага вперёд, отвлекающего от неё опасность и не ей данного обещания. Снова и снова она переживала сначала показавшуюся незначительной, а теперь болезненно задевающую за живое трансформацию взгляда Кирилла из полного эмоций, любви и надежды, в напряжённый и удивлённый: «Аля?»


                7

   Кирилл ждал её в ресторанчике с видом на Москву-реку. Ещё приближаясь к красно-кирпичному зданию бывшей шоколадной фабрики со стороны набережной, где оставила машину, Алекс заметила его светловолосую голову за стеклом витрины. Алекс разговаривала на ходу по телефону– не признающие права на отдых столь перспективные проекты в новой структуре требовали постоянного участия. Александра остановилась перед входом, всё еще убеждая собеседника принять её доводы и наблюдала за Кириллом, сидящим вполоборота за столиком.

   Кирилл улыбался – открытой, широкой улыбкой, глазами, ямочками в уголках губ под щетиной. Алекс замолчала, шокированная, не обращая внимания на требующий её немедленного ответа вопрос на том конце связи – она ещё никогда не видела Кирилла таким! Он светился, его лицо стало совершенно новым, немного непривычным, но невозможно привлекательным. Алекс поняла: он разговаривает с кем-то, улыбаясь, и сначала ей показалось – сам с собой, и стало жутко. Потом она заметила за спинкой высокого стула по другую сторону столика маленькую головку с растрёпанными тонкими волосами и криво сидящим обручем с розовыми кошачьими ушками. Потом Кирилл обернулся, видимо на голос за спиной, встал и помог своей маленькой собеседнице слезть со стула.

   Покрытое налётом городской пыли стекло витрины отделяло Алекс, её карьерные перспективы, вновь заметно окрепшие её усилиями, сырой день затянувшегося межсезонья и суету делового района столицы от обрамленного гирляндой из искрящих звёзд уютного маленького мира, где Кирилл был совершенно искренне счастлив недоступными для неё простыми радостями, которые она, наверное, никогда не сможет с ним разделить.

   Заходя в ресторан, Алекс наблюдала, как уже наряженная в режущее глаз едко-розовое пальто крошечная девочка, уводимая за руку, машет на прощание Кириллу, а он отвечает ей. Александре достался отсвет его необыкновенной улыбки. Опускаясь на пододвигаемый им стул, Алекс испытывала настоящую бабскую ревность и уже злилась на себя за столь низменные эмоции, она успела совладать с чувствами, пока Кирилл просил меню, отказалась от десерта: только капучино, он попросил свои любимые сырники.

   Они неторопливо перекидывались ничего не значащими фразами, старательно обходя болезненную тему произошедших уже месяц назад событий, которые всё ещё не отпускали. Алекс отметила: Кирилл снова потух, стал привычно спокоен, даже слишком – немного заторможен. Не сразу отвечает на вопрос, словно всё время проваливается в какие-то свои, не сильно позитивные, видимо, мысли.   

   Кирилл отметил, что Алекс немного бледна, что на ней чуть меньше косметики и потому тёмные тени под глазами стали заметнее. Ему было жаль её, Кирилл чувствовал себя предателем и не знал, как теперь выйти из всего этого.

   – Хочешь, съездим куда-нибудь в выходные?

   Алекс не сразу поняла, что Кирилл что-то сказал ей, а не расставляющему на столе чашки официанту.

   – Прости?.. Ты хочешь отдохнуть?

   – Да не то чтобы отдохнуть – невозможно надоела эта серость! Я бы съездил туда, где уже весна и зелень, хочешь? На выходные, в Сочи?

   – А как же «Эффи»?

   – А, да, я обещал, помню… Ладно, не страшно, развлечёмся на after-party, тоже неплохо.

   Ей стало внезапно грустно от его надуманной попытки разрядить обстановку и ещё больше от его унылой покорности. Вернее, от собственной раздражённой реакции на его смирение. Алекс молчала, немыслимая апатия, несвойственная её энергичной натуре, нахлынула вдруг, сделав всё вокруг вязким, мутным и липким, как воздух в хамаме. Алекс брезгливо передёрнулась, вспомнив это ощущение. Она задумчиво разрушала ложечкой слащавое сердечко на поверхности напитка. «Зачем это?» – думала она, разглядывая склонённое над чашкой лицо Кирилла, пока он высыпал сахар: порезы заживают, ссадины больше не видны, у него густые светлые ресницы и от этого глаза кажутся ещё светлее.

   Кирилл посмотрел на неё, Алекс сначала дрогнула и отвела взгляд, но потом нашла в себе силы, взглянула прямо ему в глаза и смотрела, не отрываясь, бесконечно долго, а он бесконечно долго, смотрел в ответ. Алекс поняла ещё кое-что, и от того, что его мотивы были настолько чисты и бескорыстны, а её – настолько цинично-эгоистичны (она сейчас это осознала), стало вдруг невыносимо стыдно.

   – Мне надо идти! – вскочила поспешно и, пока Кирилл недоумённо поднимался, Алекс схватила пальто и выбежала из ресторана.

   Она шла вдоль набережной, и сырой ветер бил ей в лицо, спутывал волосы, она упрямо двигалась вперёд, кутаясь в шарф и позабыв, где оставила машину. «Так не выйдет! – твердила она. – Это всё неправда! У нас всё получится, обязательно, нужно только постараться!» Но разыгравшийся ветер уносил её слова в сторону реки.




                8

Кирилл

   Эти невыносимые майские праздники его убьют, поскорее бы уже. Кирилл взял отпуск, мама должна была уехать на дачу: уже начался огородный сезон, все подоконники были заставлены ящиками с рассадой, по вечерам окна квартиры озарялись едким светом от фитоламп, цветом 100% Magenta, таким же как и в десятках окон корпуса напротив, раньше Кирилл шутил про адептов огородной секты. Но мама не уезжала, хоть Кирилл и предлагал отвезти и ее, и хилые ростки, из-за которых нельзя было открывать окна. Мама упорствовала и зажигала убивающий его пурпурный свет. Каждый унылый вечер.

   Конечно, он знает, почему мама здесь: она его «пасет». Кирилл старался вести себя как можно естественнее, быть бодрым при маме и даже пытался шутить, но получалось вяло и уныло, мама не верила. А тут еще этот журналист, Кирилл проклинал не сдержавшего обещания следователя, они ведь договорились: не будет никаких интервью, никаких наград, не будет ничего.

   Это большая ошибка, он хотел бы все забыть, но почти каждую ночь, каждую невыносимую ночь, а еще утро, день и особенно вечер, как только опускались удручающе тяжелые сумерки, Кирилл видел в бреду и наяву, прямо здесь, в своей комнате, одно и то же: как неестественно содрогается, ломается от удара тот, кого он только что вытолкал из ложи, подальше от нее, почему-то ему требовалась она; как разлетается черными брызгами, падает его тело, только что сильное, а теперь грязная безвольная тряпка. Как, еще живой, он водит непонимающими бесцветными глазами, открытыми широко, невыносимо блестящими, отражающими квадраты светильников на потолке, но жизнь уже уходит из них, он замирает и потом, через паузу, из-под его влажных спутанных волос медленно выползает густая темно-красная жидкость.

   Преступник так и не нажал на курок, обрез соскользнул на пол за секунду до того, как, нелепо дернувшись, бесформенно перетекло на мрамор его тело. Кирилл поначалу не понял ничего: только что они боролись, он пытался выхватить короткий ствол из крепких рук, они разбили витрину, вернее, это Кирилл влетел в витрину, отброшенный мощным ударом. Потом оглушительно грохнуло, появился неприятный запах, Кириллу показалось, что все кончено – это выстрелил противник и выстрел его, Кирилла, убил. Наконец все кончено! Кирилл был готов, почти жаждал этого, и он не нарушит клятву, не отдаст ее.

   Но он, оказалось, жив, его подхватили черные люди, Кирилл пытался вырваться, он должен был вернуться к Алекс, но его не слушали, сказали, сейчас и ее заберут, следом несли черное тело. В машине скорой его грозились привязать, сделали укол, порезы кровоточили, за высокими стеклами фойе концертного зала мелькали языки пламени и сквозь кровлю прорывался черный дым. Кирилл все рвался найти Алекс, пытался разглядеть сквозь небольшую полоску в приоткрытом стекле, вдруг она стоит в толпе эвакуированных зрителей, но его не выпускали из машины – повезут в больницу, а любезный оперативник, который его вел, пошел справиться об Алекс. Ее многие помнили, всех эвакуированных отвели чуть дальше, их уже распределяли по скорым, оперативник обещал, что сообщит, как только Александру доставят в больницу.

   Этот хаос, унесший его от нее, а он все время рвался назад, он думал только об Алекс, но абсурдный кошмар, в который он попал, держал цепко. Кирилл мало что понимал, события сменялись слишком быстро, он не поспевал сориентироваться, болела голова, кажется, он сильно ударился. Кирилл фиксировал какие-то обрывочные сцены, отмечал случайные действия, запоминались ничего не значащие обрывки фраз, цельная картина произошедшего не складывалась, он не мог на ней сосредоточиться, он только думал, где сейчас Алекс, как она испугана и как ей, должно быть, одиноко. Он вспоминал ее побелевшее безжизненное лицо, как она сжалась в кресле, стиснула руки, она не пыталась защититься.

   Кирилл думал тогда только о своей клятве, данной еще в детстве: он сделает для нее все, абсолютно все, чтобы ее защитить, не остановится ни перед чем. Он не испугался преступника, тогда почему-то не было страха, он думал только об Але, о той Але, настоящей, из детства, остатки воспоминаний о которой сейчас у него пытаются вырвать грубой силой. Этот человек пришел отобрать его Алю, вот что понял Кирилл, остальное все было незначительным.

   Он опять не вспомнил о маме, какой же он бессовестный эгоист; сообразил только потом, что опять не подумал, каково будет ей.

   Следователь сдержал обещание, он сообщил, что Александра Шенгелия в Боткинской, травм нет, у нее была истерика, сейчас она спит. Всех эвакуировали, погибших нет, сказал невысокий человек, Петр Сергеевич, как тот представился. Он сопровождал Кирилла в больницу, ждал в коридоре. Кирилл отвечал на вопросы, ему зашили раны, потом отпустили, он спал в машине оперативника, потом пришлось под протокол вновь увидеть того, неживого. У него был муляж, сказал следователь. Как глупо, думал Кирилл, меня испугал человек с ненастоящим ружьем!

   Кирилл все спрашивал об Алекс. Ее перевели в отдельную палату, она еще спит. Кирилл представил Алекс в неуютной больничной палате, одну, ему так нужно было убедиться, что с ней все в порядке! Но он потерял телефон, не мог ей позвонить. Она не ответит, пояснил Петр Сергеевич, все вещи пока обследуют криминалисты, Кириллу пришлось поверить. Его отвезли домой, в кармане лежит повестка. «Еще не все процедуры пройдены, – сказал следователь, – отдохни до понедельника». Уже был день, Кирилл не мог посчитать, какой именно.

   Когда Кирилл открыл глаза, он лежал на своем диване одетый, накрытый пледом, а на кухне уже гремела кастрюлями мама, она опять начала плакать, когда увидела его лицо. Кирилл вспомнил, что сам открывал ей дверь, что она уже плакала, все, что он считал сном, весь этот бред, все было по-настоящему. Очень болела скула и слезился глаз. «Мне сделали рентген в больнице», – успокоил маму Кирилл, все цело, просто ушиб.

   Когда Кирилл дозвонился до справочной Боткинской больницы, он хотел сменить одежду и отправиться к Алекс, ему сообщили, что она уже выписалась. Значит, с ней все в порядке! Внезапная усталость, до головокружения, навалилась на него, он отказался от еды, успел только принять душ и вновь упал на диван.

   И вот с тех пор мама живет здесь, она готовит ему завтрак, обед и ужин, и следит, чтобы он все съедал, как малыш, три раза в день. Кириллу пришлось сбежать на работу сразу же, но мама терпеливо ждет его дома каждый вечер. Она задает вопросы, на которые у Кирилла нет ответа. Особенно мама нервничает, когда он задерживается, встречается с Алекс, – они оба делают вид, что ничего не изменилось.

                ***
Алекс

   Пытаясь найти свободное машино-место среди одинаковых многоквартирных коробок, Алекс кружила по микрорайону. Она уже пожалела, что решила заехать к Кириллу, который сказался больным и не хотел никуда выходить в этот вечер. Но Алекс ему не поверила: врал он неумело, и она собиралась попытаться его растолкать. Наконец Александра смогла припарковаться, поморщилась от весьма неаппетитного аромата слишком близкой мусорки и пошла к подъезду пешком. Она остановилась в тени раскидистой сирени, протянувшей уже зазеленевшие ветви из-за забора, и собиралась отправить сообщение Кириллу, когда услышала эмоциональный голос кого-то невидимого там, за кустом.

   – Я не предвзято к ней отношусь, как ты не понимаешь: она ему жизнь поломала! Ты не понимаешь? Он всю жизнь только о ней и думает, это как болезнь – он болен! И авария была не случайно, в протоколе написано: тормозной след отсутствует! И не зря его хотели перевести из травмы в психиатрию – врач сказал, суицидальный тест подтвердил.

   – Ох!

   – Вот тебе и ох! И Тибет ещё раньше – был побегом от неё же, чуть не умер ведь там! И последние полгода он сам не свой, и это происшествие – всё-всё не случайно! У нас тут вообще что-то странное происходит, ему постоянно кто-то звонит, даже в дверь звонили, какой-то парень, Кирилл его не впустил. Я спрашиваю, кто это, он не отвечает! Сказал, что, если меня спрашивать про него будут, тоже ничего не отвечать. Мне страшно!

   – Господи, это бандиты, что ли? Он кому-то задолжал? Ему угрожают? – услышала Алекс второй голос и поняла, что разговор идёт по телефону на громкой связи.

   – Сказал, не бандиты. Да и не похоже – молоденький такой паренек, мне вообще показалось, что журналист, все про «задать вопрос» твердил. Но Кирилл ничего не отвечает, он вообще со мной не разговаривает...

   – Как же так... я не знала, как у вас там все...

   – Конечно, не знала! Ты там, в Сочах своих, ничего и не видишь! И именно когда у него стало всё налаживаться, мне показалось, он начал её забывать, она явилась вновь! И сейчас опять, как тогда, в школе – она поманит его пальчиком, повеселится, а потом просто сделает вид, что ничего не было!
Рука Алекс замерла в воздухе, она опустила телефон, не прочитав сообщение, которое только что пришло от Кирилла.

   – Господи, а откуда она взялась?! И они что, виделись? Встречались? Мама?

   – Встречаются! Представь! Он сам мне сказал, но я же и так чувствовала, я тебе говорила!

   – Да, говорила… но я, если честно, думала, ты преувеличиваешь… а в реальности…

   – Нет, всё так и есть! В реальности! И Аля Егорова есть, а брат твой лежит и смотрит в потолок весь день – и это тоже реальность!

   Майские сумерки опустились как лёгкий туман, включились уличные фонари и уютная ландшафтная подсветка во дворе – сквозь потемневшие ещё редкие ветви кустов пробивался маленькой луной тёплый круг света. Зажигались окна в домах, и в каждом счастливая семья собиралась вместе за ужином, или отец, вернувшийся с работы, склонялся над тетрадкой сына, или пожилая пара, помогая друг другу, собиралась на вечернюю прогулку с собачкой, Алекс всё стояла в тени ограды, оглушённая услышанным, не пытаясь найти себе оправдания.

   Всё то, что она прежде намеренно игнорировала, невыносимо тяжёлое бескомпромиссностью вывода, еще не принятого ею, но уже сформированного, уже рождённого благодаря этому маленькому элементу большого пазла, прежде визуально хаотичного, как нарочито-небрежные мазки кисти импрессиониста – всё сложилось мгновенно в неожиданную гармонию, в которой ей, Алекс Шенгелия, абсолютно не было места.

   Уже вернувшись в машину, которую нашла не сразу, немного побродила по стоянке, потом вспомнила и направилась к неароматной помойке. Только запуская двигатель, снимая с ручника и сдавая назад, чтобы вырулить, только тогда Алекс решила: она все выяснит, до самой мельчайшей подробности, она должна знать все о том, что было с Кириллом, все двадцать два года с их первой встречи в седьмом классе. И есть только один человек, только она сможет рассказать Алекс все. А после того, как она узнает всю правду, – Алекс понимала: неприятную правду, которую будет тяжело принять, но она обязана, это будет честно – после этого она решит, как быть. Сможет ли она что-то исправить.

                9

Кирилл

   Авария была – случайно или нет, какая теперь разница. Лежа в своей комнате, Кирилл разглядывал потолок и вспоминал, как открыл глаза в больнице и так же долго смотрел в потолок, пытаясь сориентироваться. Тогда Кирилл не сразу понял, что происходит. Вроде всего пару минут назад он был с одноклассниками: кто-то очень активный организовал встречу выпускников, собирались в ресторанчике где-то у МКАДа, в потерявшейся во времени «стекляшке», где гремела музыка и совершенно невозможно было разговаривать. Вопреки подозрению дэпеэсников, Кирилл не пил, потому что был за рулем, сразу из ресторана планировал поехать к маме на дачу.
Место было ужасное во всем: темное, прокуренное, наполненное странными личностями, было непонятно, как их класс угораздило собраться здесь. Ожидать чего-то хорошего от вечера не стоило – уже паркуясь рядом со «стекляшкой», Кирилл понимал: ее тут точно не будет. И не прогадал, девочек вообще почти никого не было, их и так в классе было меньше парней. Но Ксюша была, как без нее. И захмелела первой тоже она. Все истязала его воспоминаниями, какими-то ничего не значащими для Кирилла моментами их якобы детской дружбы, которая была, видимо, только в Ксюшином воображении. Ну, тогда еще Лиля активно поработала, все пыталась устроить им свидание, Кирилл уже не помнил, как сумел тогда вырваться.

   И вот теперь изрядно раздобревшая Ксюша подсела к нему, жаловалась на судьбу, намекала на свою несчастную любовь, Кирилл даже не сразу понял, кого она имеет в виду, а, когда он не ответил на ее попытку прижаться к нему пышной грудью и отстранился, она нарочито громко сообщила:

   – Представляете, ребяты! Я тут знаете кого видела?

   Так как никто не знал, Ксюша торжественно продолжила:

   – Альку Егорову! Такая дама, не узнать! Пальто кашемировое, белое... Муж у нее – англичанин, они стояли на посадку в Лондон, а мы летели в Египет.
Кирилл застыл, он невольно повернулся к Ксюше, он слушал жадно, кажется, даже перестал дышать. Она замужем...

   – Я с ней, конечно, поговорила! Она передавала всем привет! И «Пока!»: улетала на ПМЖ в Британию, с мужем, – подчеркнуто повторила Ксюша, глядя Кириллу в глаза. Он уже не видел ничего, только Алино лицо, ее глаза, ее полуоткрытые губы, чувствовал ее дыхание и как он, уже ничего не соображая от счастья, наклонялся все ниже и ниже к ее лицу.

   Он распрощался, сел в машину и поехал. Дальше не помнит, что произошло, ему было абсолютно все равно, он видел только ее, Алю, потерянную теперь навсегда. Он помнит, это было невыносимо, он хотел тогда, чтобы это прекратилось, прекратилось все, прямо сейчас, потому что это предел, он видел только ее лицо.

   Но Ксюша решила его добить, он же не пострадал сильно, так, сотрясение мозга и все, даже без переломов. Отцовский автомобиль угробил. Ксюша явилась в больницу, плакала, лезла к нему мокрым лицом в голубых подтеках, шмыгала носом, пыталась целовать пухлыми губами, у него слишком сильно болела голова и от капельницы затекла рука, он никак не мог избавиться от Ксюши. Она просила прощения.
Оказалось, он дурак. Самый бессовестный эгоист на свете, это уже мама сказала. Никуда Аля не уехала, проводила своих иностранцев, может и не британцев даже, их было двое. Ксюша все выдумала в отместку, никак не могла простить Кириллу, что он любил Алю, а к ней был равнодушен. Еще со школы не могла забыть, что сорвалось тщательно продуманное Лилей свидание.

   И Тибет был... еще раньше, совсем глупо вышло, конечно, он не собирался покорять Эверест, хотел просто попробовать, насколько сможет подняться. Какой-то дурацкий фильм натолкнул на эту идею, Эверест виделся спасением в тот момент, когда Кирилл уже не знал, что делать. А в горах, среди бесчисленных камней, ветра и всепроникающего солнца, монахи пребывали в полной гармонии. Как Кирилл завидовал им, ужасно захотелось хоть со стороны понаблюдать, может, чуточку подпитаться! А его изнутри пожирала пустота, он выл по ночам в подушку и не мог найти выхода своей боли. В принципе, выход был найден – ценою части своих легких Кирилл получил долгожданный, но непродолжительный покой. Мама с Арсеном разыскивали его три недели, Лилька тогда была беременна, ей не сказали.
Так он и существует, с короткими передышками, не живет, а все как будто ждет настоящей жизни. «Вот повзрослею и буду сам решать, что мне нужно», – обиженно думал он в детстве. Ничего не изменилось, кажется, он так и не повзрослел. Он до сих пор не может ничего решить, лежит и смотрит в потолок, потому что совершенно не понимает, что ему нужно, как жить дальше и в чем смысл. Он ничего не понимает.

   А потом – звонок в домофон, в мутном изображении угадывались знакомые черты.

   – Лиля? – Кирилл сначала даже обрадовался.

   – Привет, братишка! – Лиля обняла его, а Кирилл понял: сестра приехала, чтобы мучить его, это мама вызвала подмогу. Он ответил на ее объятия сдержанно, кажется, сестра это заметила, отодвинула его и рассмотрела внимательно:

   – Почти ничего не осталось, – сказала она, изучая его шрамы.

   – Ничего не осталось. – Кирилл не хотел говорить об этом, он вообще не хотел говорить с Лилей, ни с кем он не хотел говорить. Совсем. Кирилл помог сестре снять плащ, пока она здоровалась с мамой, он пытался решить, как бы сбежать от них.

   Лиля не стала пытать его с порога, пока обедали, пили чай, Кирилл наблюдал за ней: опытный дознаватель, сестра, продумывала тактику, перешептывалась с мамой за его спиной, Кирилл понимал: против него зреет заговор. Почему они не хотят оставить его в покое? Он не может им ничего объяснить, он и себе не может объяснить...

   Никак не получалось сформулировать, отчего так пусто, отчего тоскливо, Кирилл знал только одно: как бы мама с Лилей ни были против и сколько бы преступников ни хотело ее отнять, он никогда не оставит Алю, пусть и Алекс – Кирилл верил, что Аля все еще есть где-то в ней. Он принял это решение в тот самый момент, когда ее пытались отобрать, понял, что важнее и правильнее ничего нет, потому что она нуждалась в нем, он пообещал ей еще двадцать лет назад, пусть она этого и не знает.

   И тут же вспомнил ту, другую. Мгновенно стало горячо внутри, он видел ее глаза, это от ее взгляда, только от того, что вспомнил его, становилось необыкновенно тепло. Кирилла потрясли ее слезы, полный отчаяния жест, которым она хотела что-то сказать ему, что-то важное. Ему хотелось плакать, когда она убегала от него, а он, пригвожденный к месту, рвался следом за ней.

   Как он мечтал разыскать ее, они ведь работали рядом, это было проще простого – контакт был в базе заказчиков. Но Андрей сказал – она уволилась, теперь там другой контакт. Вот и все, он ее потерял. Алекс, наверное, единственная могла знать, как ее найти, но нельзя было спрашивать у Алекс.
Разве мог он рассказать все это Лиле?

   Сестра подсела к нему чуть позже, когда Кирилл под предлогом необходимости сбежал с кухни в свою комнату, но ничем особенным не занимался, просто пролистывал почту в телефоне.

   – Мама говорит, ты не хочешь ничего рассказывать...
Он ее не заметил, поднял удивленный взгляд, ему стало неуютно под пристальным укором ее темных глаз.

   – Ты становишься похожа на маму, – попытался сменить тему Кирилл.

   – А ты все так же вылитый отец! – засмеялась она.

   Кирилл знал: сестра любит его, как собственного ребенка, она очень активно занималась его воспитанием в детстве, ревновала к родителям, даже ссорилась с ними, если те поступали, по ее мнению, неправильно. Сейчас десятилетняя разница в возрасте была незаметна, они выглядели ровесниками, сестра совершенно не менялась с годами. «А ведь Лиле уже сорок пять», – подумал Кирилл.

   – Так мы поговорим?

   – Мы уже говорим, дурочка.

   – Я серьезно!

   – А я не хотел бы...

   – Придется, – отрезала Лиля.

   Кирилл вздохнул: сейчас начнется пытка, бежать некуда. Он подумал, что и Лиля, и мама всегда обвиняли Алю в манипуляциях, а что они сами все время делают с ним?

   – Так что с тобой происходит?

   Он молчал. Если бы он знал ответ...

   – Это из-за того случая? – продолжала Лиля. – Из-за происшествия? Что там на самом деле случилось?

   Кирилл с тоской вздохнул, ему никуда не деться от убивающих своей проницательностью темных глаз сестры, она его насквозь видит. Он понял, что отмалчиваться не получится.

   – Ну там было неприятно, так что да, возможно... – А перед глазами расползалась черная густая жидкость, и Кирилл вздрогнул, словно выстрел, который избавил Алекс от опасности, ранил его.

   – Ну расскажи, что там было. Как ты поранился?

   – Я же рассказывал тебе по телефону – была паника и давка, я наткнулся на витрину, порезался. – У него потемнело в глазах, словно отшвырнувший его на несколько метров удар в скулу он получил только что, а осыпавшееся стекло (он только успел закрыть лицо руками) прямо сейчас рухнуло точно на него. – Просто порезался, – убедительно соврал он.

   – А ссадина? Она откуда?

   – Чувствую себя на допросе!

   – А что еще спрашивали на допросе?

   – Как выглядел террорист.

   От его упрощенных ответов Лиля уже злилась, он видел это.

   – А Аля, где была она?

   Кирилл растерялся, он не придумал, что отвечать, он с удивлением поднял глаза на сестру.

   – Аля?

   – Не валяй дурака, мама сказала, вы были вместе.

   – Это не имеет значения сейчас!

   – Имеет, я вижу!

   – Что ты от меня хочешь? – устало спросил Кирилл, он на самом деле не понимал, что именно интересует сестру.

   – Я хочу понять, что с тобой происходит!

   – Ничего со мной не происходит, совсем ничего! Ни-че-го... – И это была чистая правда.

   – А что это за парень, который тебя преследует? Это какой-то бандит? Это связано?

   Кирилл невольно ухмыльнулся, на бандита тщедушный двадцатилетний студент журфака не тянул.

   – Это... это... я не знаю! – Он не смог придумать.

   – Послушай, врать ты не умеешь. И я вижу, что знаешь, и я от тебя не отстану, пока ты мне не расскажешь все.

   – Знаю, что не отстанешь...

   – Я никому не скажу, но ты должен мне ответить, что хочет от тебя этот репортер? Что там было и что такое ты видел, почему он хочет с тобой поговорить?

   – Репортер?

   – Кир, ну хватит прикидываться...

   Кирилл помолчал, он не хотел об этом говорить, он хотел бы все забыть, но никогда ничего не забывал...

   – Ну ладно, репортер...

   – А, значит догадка верная!

   – Ты меня подловила!

   – С тобой нельзя иначе! Так чего он хочет?

   – Подробностей, как там было.

   – Знаешь, что я нашла в интернете?

   – Что-то мне подсказывает: не то, что я хотел бы знать...

   – Я нашла видео, там очевидцы рассказывали, что террориста обезвредил один из зрителей, он с ним расправился голыми руками!

   – Неправда, преступника застрелил боец спецназа!

   – Ты это видел?

   – Я это видел, но ты не должна рассказывать маме, а то мне припишут посттравматический синдром и потащат в психушку!

   – Она уже приписала...

   – Я так и думал!

   – Так это был ты?

   – Преступник?

   – Опять твои шуточки? Ты обезвредил террориста?

   – Он не был террористом, просто бывший уголовник, которого бросила жена. Он был пьян и хотел отомстить... женщине...

   – И он напал на Алю?

   – Не успел.

   – Ты его обезвредил? Голыми руками полез на вооруженного преступника, потому что тот хотел обидеть твою ненаглядную Алю?

   – Она теперь Александра.

   – Это не важно! Где была твоя голова? Ты понимал, что он может тебя убить?

   Она что, ждала от него ответа? Кирилл молчал.

   – Ты понимаешь, что все случилось из-за твоего идиотизма, из-за того, что рядом с ней, с этой ужасной стервой, ты теряешь рассудок?! Что ты мог погибнуть?! Ты это понимаешь?!

   Кирилл повернул к ней лицо, Лиля вздрогнула, его глаза казались совсем темными, лицо было серым, он выглядел сейчас почти стариком... разгневанным стариком – она обозвала его драгоценную Алю! Но Кирилл быстро застыл, он снова видел тряпичное тело и стекленеющие глаза только что живого человека, медленно затухающий взгляд... И он сказал, впервые себе сказал и произнес вслух то, что его беспокоило, он не мог спать от этого, он все время это видел, от этого невозможно было отвлечься, оно стояло перед глазами, где бы он ни находился, что бы он ни делал: он все время видел, как жестоко и необратимо из живого человека уходит душа. Он устал держать это в себе:

   – Я понимаю, что из-за того, что завязалась эта драка, из-за того, что я в это вмешался, его убили. Из-за меня убили человека, у которого даже не было оружия, только муляж, детская игрушка. Он умер из-за меня!

   Лиля молчала, слезы текли по ее щекам. Он ничего не понял, он не слышал, что она ему только что сказала! Этот дурак сделает что угодно, будет рисковать собой ради своей Али, ничего не меняется, он, кажется, совсем спятил! Он думает не о том!

   Кирилл очнулся, он увидел, что Лиля плачет, прижал ее к своей груди. «Маленькая моя сестренка!» – думал он и не мог никак избавиться от пронзающего его до костей бесцветного мертвого взгляда.

  Но она нашла в себе силы, она ведь очень хорошо понимала его, Лиля отстранилась и смогла сказать то, что он должен был услышать:

   – Ты не виноват! Это он пришел с оружием, он спалил концертный зал, могли пострадать люди, он хотел жертв! Он запер двери! Он преступник! – И, видя, что ее слова недостаточно весомы для него, она добавила то, что добровольно никогда не произнесла бы, но сейчас эти слова, она знала, были нужны ему: – Ты защищал Алю, ты сделал все правильно, спас ее, ты не виноват!

   Лиля не видела лица Кирилла, он сидел, опустив голову вниз, ей нравилась его новая прическа, безумно хотелось, как в детстве, погладить его по голове. Он похудел, стал каким-то жилистым, его руки бессильно опущены вниз и так похожи на руки отца. Как Лиля их любила – сильные руки папы, только он мог обнять так, что становилось спокойно! Кирилл все так же сутулился, они привыкли всей семьей поправлять его в детстве, он смеялся, распрямлял спину, становился высоким, он всегда был высоким.

   «Он вообще не изменился!» – подумала Лиля.

   Кирилл все так же был не уверен в себе, так же застенчив, это и злило раньше, но в этом и было его очарование: он никогда не выпячивал своих достоинств, но их видел каждый, кто узнавал его. Он открывался только близким, только они знали, каким он может быть веселым и остроумным, знали об этой его совершенно запредельной порядочности и о его необыкновенном упрямстве, о его постоянстве, о том, каким заботливым и бескорыстным он был всегда. Но Кирилл никогда не показывал всех своих чувств и сейчас оставался таким же скрытным, каким был в детстве: невозможно допытаться – никогда не скажет всей правды. Ее сыновья во многом были очень похожи на него, оба были как два таких же Кирилла, Лиля так гордилась ими! И очень боялась за них.

   Она хотела задать брату еще вопрос, но все не решалась.

   – Кир... – начала она робко, еще не зная, что скажет в следующий момент, как спросить так, чтобы он ответил искренне, а не закрылся от нее совсем. Она дотронулась до его руки, Кирилл поднял голову и посмотрел на нее.

   – Ты не откажешься от нее?

   Он молчал, просто смотрел ей в глаза, было тяжело это вынести, Кирилл молчал. Лиля не могла оторваться, в отражении его зрачков было столько боли, но у него нет сомнений, это она тоже видела.

   – Ты сделаешь все для своей Али? Если опять на ее пути попадется какой-нибудь террорист.... ты поступишь так же? Ты сделаешь все, что она попросит? – И тут же осеклась, прижала ладонь к губам, боже мой, какой дурак, какой невыносимый упрямец... Но уже отводя от него взгляд, просто чтобы не сказать, не выдать то, что она думала, чтобы не потерять его, ведь заставить изменить его решение ей было не под силу, Лиля успела заметить, как немного изменился его взгляд и он тоже отвел глаза. О чем он подумал?

                ***

   Мама уехала внезапно, так же как и появилась. Это было очень странно, Кирилл ничего не понял. Но она как-то просветлела, успокоилась – что произошло? Кто подменил мою маму, думал Кирилл. Утром, когда он уезжал на работу, она была уже другая, она обняла его крепче прежнего и, как в детстве, поцеловала в лоб.

   – Все же будет хорошо? – она заглядывала ему в глаза. Кирилл смутился.

   – Да, все хорошо...

   Вопрос он не понял, что будет хорошо? Где оно, хорошо? Но некогда было выяснять, он и так опаздывал уже. Выбегая из подъезда, Кирилл поднял взгляд на окна, мама стояла на кухне, отодвинув рукой тюль, она смотрела на него. Он махнул ей рукой.

   И вот днем это сообщение, мама написала: «Я уже на даче, все хорошо, меня подвезли». Кто подвёз? Кирилл ничего не понимал. Что такое? Но самое странное – она уехала на дачу со всеми вещами и даже с рассадой, Кирилл только вечером обнаружил девственно чистые подоконники, все до одного.

   Он позвонил, она ответила, он не решился спросить напрямую, но ему понравился ее голос, в нем не было ставшего привычным напряжения, после разговора у него не вспыхнуло чувство вины. Мама затараторила, что рассада уже переросла, что она понимает, что злоупотребила его гостеприимством и что дальше они сами разберутся.
Кто они? Кирилл опасался, что тут задействована Лиля, точно она, больше некому. Это плохо, от сестры можно ждать чего угодно, он пытался спрогнозировать ее возможные действия, но придумать ничего не получалось.

   А потом все забылось как-то, сгладилось, лето было в разгаре, теплое солнце и бушующая зелень никого не оставляли равнодушными, стайки счастливых школьников, расправившихся с учебой, заполнили улицы. Вечером Кирилл проходил по двору, мимо кучкующейся возле теннисных столов и качелей разновозрастной детворы, казалось, ребят и не забирают домой, до поздней ночи смех и музыку отражали стены близко построенных корпусов. Он заряжался их энергией, и ему казалось, что лето, солнце и свобода наступят и для него.

                10

Алина

   «Я тебе такое расскажу, позвоню вечером!» – написала Оксана. Нет, она совсем не заинтриговала, Алине не очень хотелось с ней разговаривать: начнет рассказывать о проектах, о ребятах, Алине не стоит вспоминать об этом. Несмотря ни на что, работа в агентстве ей нравилась. Там Алина была крутой. Она придумывала классные концепции, и, что самое главное, она умела их реализовывать! Она руководила группой… Но Оксане не терпелось поделиться новостью, Алина понимала: ее придется выслушать, иначе лопнет девочка, разорвет бедняжку от эмоций, нельзя этого допустить, потом всю жизнь это будет на ее совести: как загубила человека только из-за своих неутихающих сожалений о неудавшейся карьере в агентстве. Поэтому она ответила, сразу, как только высветился звонок от Оксаны.

   – Ты представляешь, нашу Королеву сломали! – Без перехода и лишних приветствий начала Оксана, так, как будто они продолжали случайно прервавшийся разговор. На самом деле они не разговаривали несколько месяцев.

   – Не поняла, в каком смысле?

   – В смысле: все, нет больше Снежной королевы!

   – Как это? А кто есть?

   – Мы пока не знаем, но это точно не она!

   – Ладно, Ксанк, расскажи нормально, я ничего не понимаю.

   – Ну, в общем, даже не знаю, с чего начать. У нас был статус, Яна, наш новый head в командировке, Юра заболел, поэтому я пошла от группы. Сидим в переговорке, время десять, а Алекс нет. Ну, мы сначала даже не заметили, пока болтали, а потом кто-то говорит: «Ребята, а вам ничего не кажется странным?» Время 10:15 – никого! Через пару минут пришла, ну, мы начали. А она сидит, белая вся, черные тени такие под глазами и даже мешки, на сороковник выглядит точно. Сидит, ничего не комментирует. Ни замечаний, ничего. Ну, если ее спрашивают, отвечает, то есть слышит все. Ну, мы решили, думает о своем, небось придумывает гадость какую-нибудь, кто корпоратив для энергетиков возьмет или промо кукурузного масла. А потом я смотрю – у нее руки дрожат! Она сидит, глаза опустила, а руки трясутся! Пытается бумаги перебирать, писать что-то в телефоне, но все равно видно. Марго тоже увидела и прямо на полуслове осеклась, молчит. А Алекс не слышит! «Всё?» – говорит. Встала и вышла.

   – И что это было?

   – Мы тоже не поняли что. А потом кто-то выяснил, кажется, водитель ее, ну ты помнишь, лысоватый такой, Леша, он рассказал: она была в этом, концертном зале, ну ты видела новости? Который сгорел.

   – Там, где звезды оперы выступали?

   – Ну да, мы так хотели пойти, но организаторы зажались на билеты!

   – Писали, теракт, но потом опровергли, да?

   – Ага, выяснилось, один уголовник все провернул. Плеснул горючего, и поджёг фейерверками зал, и двери запер к тому же, но потом его застрелили.

   – Ну да, я слышала… А она, что, в зале была?

   – Наверное, нет, у нее пригласительные были, мы туда ставили банк генеральным спонсором, небось на фуршете с ними была. В общем, мы подробностей не знаем, но что-то с Алекс произошло, и она теперь странная очень. Вчера мы еще думали – отойдет, а сегодня уже понятно: сломалась наша Королева.

   – А что, никто ее не спрашивал? Может, она пострадала? Может, она контужена? Там был взрыв ведь? Знаешь, как бывает, мне тетя рассказывала: у них в лаборатории взорвались реактивы, колба разлетелась, как граната. Так лаборантка спокойно оделась, заперла кабинет, до поликлиники дошла, очередь в регистратуру отстояла и только когда спросили, что с ней, она сказала: «Осколочное ранение» – и упала в обморок. Может у Алекс тоже что-то подобное?

   – Ну у нее же вип-страховка, могла бы обратиться…

   – А если она сама не понимает? Так же нельзя, может, ей помощь нужна…

   – Снежной королеве? Помощь? Ее, конечно, немного жаль, но никто не решится спросить такое. Представляю, как она рявкнет: «Так! Спасибо за информацию, вы свободны!»

   – Ну не знаю, я бы поинтересовалась. Она же человек все-таки.

   – Возможно…

   Алина не слушала больше Оксану, она все вспоминала, как в тот день, в ее последний день в Next, когда прощалась с ребятами во дворе, она заметила, что Алекс наблюдает за проводами в окно. И Алина не была уверена, но ей показалось: Алекс кивнула на прощанье, и, уезжая, Алина все думала о ней. Сейчас было до боли жаль Алекс, Алина, поговорив с Оксаной, тут же нашла номер Алекс и позвонила. Потом испугалась, сбросила. Но глупо было: она же увидит звонок. Тогда Алина хотела написать, но не знала что, набирала и стирала и набирала вновь, но все равно получалась банальщина. Но Алекс перезвонила сама.

   – Алина? Ты звонила? Не успела ответить… – Алина слышала шум дороги, Алекс, видимо, ехала домой.

   – О, я, наверное, не вовремя… вы… за рулем?

   – Нет, я с Алексеем, ты что-то хотела?

   – А, да… я хотела… я узнала о происшествии… Надеюсь, вы не пострадали, все в порядке?

   Алекс молчала. Алина не знала, что думать. Потом, она похолодела: ей показалось, она слышит дыхание Алекс и ужаснулась: «Она что, плачет?»

   – Аля, спасибо. Я не пострадала… физически. Но не могу отрицать, это было неприятно, я еще не пришла в себя…

   – О, кошмар… представляю… но вы… может, к врачу… Вы обращались?

   – Да… Я провела сутки в больнице, просто наблюдали. Ничего страшного, мне уже лучше... Спасибо, что поинтересовалась, – добавила она тише.

   – Хорошо… я просто хотела убедиться, что все в порядке...

   – А что, коллеги уже заметили?

   – Если честно, то да…

   Когда Алина отключилась, она все еще смотрела на погасший экран телефона. Ей все это было странно: и то, что там, на набережной, до сих пор работает агентство, уже не Next, но больше ничего не изменилось, что ребята из ее команды все так же каждое утро пьют вместе кофе, по понедельникам собираются вокруг овального стола в переговорке, упражняются в остротах за обедом, разрисовывают разноцветными маркерами доску во время мозговых штурмов и все еще робеют перед Снежной королевой. Перед Алекс, которая сегодня в разговоре была просто бывшей коллегой, уставшей после рабочего дня, которая, Алина об этом догадывалась, лишь носила маску холодной и строгой начальницы, а сама всегда потихоньку направляла, деликатно, но помогала, прощала мелкие прегрешения всем и устраивала подчиненным небольшие радости вроде свежевыжатого сока по утрам или семейных праздников, которые все принимали как должное. Александра, которая перенесла большое потрясение и нуждалась в поддержке, которая в конце разговора предложила перейти на «ты» и спросила, как Алина ощущает себя в новом статусе. Да, она спросила это! И Алина не постеснялась признаться, что пока не очень, пока не понимает, как ей быть дальше, как найти тот самый баланс. А Алекс подумала и сказала, что, кажется, у нее есть соображения на этот счет.

   И вот Алина идет по скверу в сторону небольшого здания в стиле сталинского классицизма, свежеотремонтированного и нарядного, и яркие буквы «Дом культуры» приветливо сияют над рядом колонн. Алина немного волнуется, но больше ей странно: сегодня ее первый рабочий день в ДК!

   Алина тут же представила, как посмеялась бы она еще недавно, всего год назад: еще бы в детский сад устроилась! Или: это самое дно – в библиотеку, но сейчас она была в восторге от такой идеи. Она сможет посещать любые занятия и брать Илью с собой на работу!

   Алина влюбилась в это место сразу, еще до первого собеседования, ее просто околдовали скрипящие половицы паркета, высокие потолки с лепниной, арочные окна, в которые заглядывали старые деревья, как она любит такие старые деревья! Пусть не липы – ясени, но они тоже очаровательны. Можно выйти с чашечкой кофе на полукруглый балкон прямо на уровне крон деревьев и слушать трели соловья, расположившегося совсем рядом. А в актовом зале мягкие красные сиденья, как в кинотеатре в Липецке, у бабушки; в столовой пекут ватрушки, запах которых встречает каждое утро, пробуждая организм лучше всякого кофе. У Алины свой кабинет, в самом конце длинного гулкого коридора с рядом высоких дверей и покачивающимися медными люстрами. Ну, не совсем свой, но кабинет, а не безликий openspace – с большим деревянным ретростолом напротив окна, от которого невозможно оторваться. Алина будет устраивать праздники, ярмарки, концерты и фестивали. Выездные экскурсии и даже походы. И все это ей безумно нравится.

                ***

   Это было оно, то самое место, они шли с Ильей именно по этой дорожке, Алина помнила это. Оказавшись здесь, она не сразу поняла, почему все так знакомо. Да, они шли в темноте к дороге, искали, где выход, сейчас он остался позади. Да, именно здесь, где-то рядом, еще не видно, но это там, впереди, где сгустился туман и осыпался на дорожку белыми лепестками.

   Алина озиралась и никак не могла понять, это было какое-то ощущение или ускользающая мысль, даже не мысль – полунамек. Она не знала, что это, но чувствовала – очень важное. И уже оттого, что оно есть, оно родилось, не сейчас – тогда, год назад, но ей теперь стало необыкновенно хорошо. Алина так хотела испытать это вновь! Немного боялась, но было необыкновенно волнительно.
У нее было всего пятнадцать минут, потом занятия у Ильи закончатся, он будет ждать ее в раздевалке, у нее только пятнадцать минут. Алина поспешила туда, где смыкались разнокалиберные кусты, где пропадала, делая крутой поворот, дорожка, Алину влекло туда. Она шла все быстрее, уже бежала, волосы мешали, Алина отбрасывала их назад, но они все время застилали глаза. Задыхаясь, она была вынуждена замедлить шаг, боялась, что, когда доберется до цели, завернет туда, куда ведет узкая лента влажного асфальта, там ничего не окажется. Она ведь плохо рассмотрела то место, в тот день это было неважно. Но сейчас было важно, сейчас все зависело от этого, она бы скинула туфли, жаль, что пришлось нарядиться ради мероприятия. Алина снова побежала, сердце безумными ударами вторило стуку ее каблучков. У нее еще десять минут.

   Все было на месте: и неказистое здание с решетками на окнах, серым налетом на белой стене, цоколем, закрашенным краской кирпичного цвета прямо поверх отделочной плитки. И навес, как автобусная остановка, – курилка. И деревья, тогда без листвы, а сейчас роскошные, все в яркой зелени. Они цвели. Это липы, ее любимые липы!

   Скрипнула дверь, это все та же тяжелая дверь. Алина помнила, как пальцы утонули в пружинящей обивке. Когда выбежала на крыльцо, а он обернулся. Он стоял вон там, ей понравилось его пальто, лицо было скрыто полутенью, но она помнит тот самый взгляд. Светлые, как лён, волосы, сомкнутые губы. Аромат лип пьянил, Алине словно стало тесно. Пять минут.

   Алина не могла больше бежать, дыхание еще не восстановилось, она постояла только минуту, повернулась и пошла прочь по петляющей дорожке. Она даже не знает, как его зовут, кто он. Кажется, в протоколе было его имя, но Алина выбросила весь хлам, когда наводила порядок в квартире. Она не знает имени и, наверное, никогда не встретит его больше. Но ей было хорошо, потому что она теперь умела радоваться самому простому, самому малому. Пусть прошло, пусть не повторится. Но она помнит, ей снова тепло и спокойно и уже, наверное, ждет с тренировки сын.
Алина, улыбаясь, поспешила к белеющей за кустами сирени волнообразной конструкции роллердрома.




                11

Алина

   – Аля, а где Илья? –  спросила мама так, как будто не она только что вела его за руку. Боже... Опять… Стараясь сглотнуть надвигающуюся панику и призывая все свои силы, чтобы держаться, Алина озиралась вокруг.

   – Сейчас найдем, без паники! – вполне бодро заверила маму Алина. – Он всего лишь опять потерялся!

   – Что значит опять? Ты его уже теряла? – Алина прибавила шаг, чтобы избежать излюбленного, заученного маминого монолога, который неизбежно последует далее. Она уже сто раз его слышала и со многими тезисами была согласна. Но сейчас нужно было искать Илью, а не выяснять степень её бездарности как матери. 

   Всего через несколько минут, показавшихся вечностью, пока Алина металась по парку, опрашивая прохожих, она услышала вдалеке знакомый визг и рванула на голос. Она влетела на площадку у сцены, где шёл концерт и было просто не протолкнуться, и молила, чтобы Илья закричал ещё раз. Но ничего похожего больше слышно не было. Алина успела обежать всю площадку, растолкать всех зрителей и уже пробиралась к сцене, чтобы попросить сделать объявление, когда отбежавшая в сторону стайка юных артистов открыла ей Илью. Он стоял, вытирая слёзы руками, а напротив, опустившись на корточки, его утешал незнакомый мужчина. Алина видела мужчину со спины, он что-то говорил Илье и тот понимающе кивал, но ещё продолжал всхлипывать. Мужчина достал из рюкзака упаковку салфеток и протянул ребёнку, поднимаясь, беря его за руку и озираясь, видимо, решал, куда идти. Илья увидел маму, выпустил руку мужчины и побежал ей навстречу.

   – Мама! Это он! – твердил Илюша, пока она поднимала его на руки и целовала, не сумев сдержать слёз. Илья вытирал ей лицо, потому что её руки были заняты.

   – Кто «он»?

   – Ну который НЕ папа! Он опять меня нашёл!

   – Кажется, это становится закономерностью… – Алина опустила Илью на землю – малыш уже слишком тяжелый, и обернулась на робкий голос. Это был он, Алина узнала того самого мужчину, который нашёл ребенка в парке и курил возле полиции. У него было очень обаятельное лицо, необыкновенно светлый, чистый взгляд, мгновенно парализовавший Алину. Кирилл откинул льняную прядь волос, упавшую на глаза, и подмигнул Илье. Алина совершенно неприлично уставилась на него, кажется даже открыв рот.

   – Как вы его успокоили? – вместо спасибо почему-то сказала она, смущаясь своих слез и, видимо, размазанной косметики, и попыталась незаметно вытереть под глазами.

   – Понадобится ещё одна салфетка! – с улыбкой заметил Кирилл, протягивая Алине упаковку. – Ваш парень очень разумный…

   – Настоящие мужчины не орут и не ревут! – перебил Илья.

   – Если бы они ещё и не терялись, было бы совсем замечательно, – заметила успокоившаяся Алина. 

   – А когда нашелся и очень рад, тогда можно плакать? – спросил Илья, вновь шмыгая носом.

   – Тогда можно, – улыбнулся Кирилл.

   Алина смущенно вытирала слезы, себе и Илюшке, чувствовала, что ее разглядывают, и, кажется, краснела. Она неуверенно подняла взгляд и встретилась с ним глазами. Он улыбнулся и опустил голову, поправляя рюкзак. У него сильные, по-мужски изящные руки с длинными музыкальными пальцами, Алине до безумия хотелось коснуться его руки. Молчание затягивалось, но она не торопилась уходить.

   – Я – Кирилл, – просто сказал он. Кирилл тоже не спешил.

   – Я – Илья, а маму зовут Алина! – закричал Илюшка.

   Алина снова покраснела и надела Илье кепку.

   – Ну, с тобой мы уже давно знакомы! – улыбнулся Кирилл и поправил Илье козырек бейсболки.

   – Вы его пленили, Илья мне все уши прожужжал, как вы его спасли из берлоги медведя и бурной реки!

   – Это была берлога? – уточнил Кирилл серьезно, наклонившись к Илье.

   – Ага!

   – Ничего себе! – Кирилл сдержал улыбку и добавил, поднявшись: – Да, берлога.

   – И река!

   – И река, конечно. – Илья потянулся к Кириллу, тот наклонился к нему, а Илья, обняв Кирилла за шею, залез к нему на руки. Потрясенная Алина переводила взгляд с одного на другого.

   – Знаешь, мам, – обернулся к ней Илья, – когда я кричу и паникую, меня ведь никто не понимает! Нужно спокойным голосом сказать, какая у меня проблема, и тогда мне помогут!

   – Вот это да! – удивилась Алина.

   Отведя взгляд от ребенка, она вздрогнула: Кирилл смотрел на нее серьезно. Алина не могла оторваться от его внимательных глаз, ей хотелось и плакать, и смеяться, говорить с ним, слушать его – что угодно, только бы это не заканчивалось никогда. Но она, пытаясь совладать с собой, на секунду опустила еще влажные от слез ресницы.

   – Моя проблема... – сказала Алина, вновь поднимая взгляд, она хотела бы сказать другое, но вздохнув, произнесла: это мама... Она разнервничалась и бежит сюда.

   – Маму нужно успокоить, – улыбнулся Кирилл и поставил Илью на землю.

   Кирилл вернулся к машине, положил на сиденье забытую Ильей игрушку, которая так и осталась в его руках. Ему хотелось сохранить в памяти каждое мгновение встречи, запомнить её лицо таким: с живыми эмоциями, мгновенно меняющими цвет зелёных глаз от холодного к тёплому, она смутилась, принимая салфетку из его рук, и так трогательно прижала к себе ребёнка. И её голос, волнующий тембр, так поразивший его ещё тогда, в баре. Кириллу было необыкновенно тепло и легко сейчас, словно после долгой разлуки он вернулся домой, где ждала семья. Он еще не осознавал этого, но был в тот момент абсолютно счастлив, как, наверное, никогда прежде.

   Однако сейчас ему нужно было разыскать Алекс – он волновался за неё с момента их последней встречи, когда открыл её совершенно новую, а она со свойственным ей прагматизмом расставила всё по своим местам.


                12


   Алекс поджидала его в машине около типографии. Ещё спускаясь по лестнице, Кирилл случайно заметил в окне её белый джип. Он был удивлён, подошёл к автомобилю и заглянул внутрь. Алекс вздрогнула – Кирилл успел заметить изменения на её лице, секунду она смотрела на него, словно решала, стоит ли впускать в своё пространство, но потом щёлкнул замок, и Кирилл опустился на пассажирское сиденье.

   – Привет, а что ты тут делаешь? Мы договаривались?

   – Нет…

   – А… Так какие планы?

   – Поговорить.

   – Звучит угрожающе!

   – Да нет, всё не так страшно, – попыталась улыбнуться и она.

   – Поедем куда-то? Может, пересядем ко мне?

   – Давай здесь…

   – Ладно… – Кирилл не знал, что говорить дальше, стоит ли разрядить обстановку шуткой или лучше не сбивать Алекс с мыслей – он видел, что она готовится что-то сказать, но ей сложно решиться, и уже это было необычно. Алекс смотрела прямо перед собой, губы сжаты, необыкновенно бледная, сквозь полупрозрачную кожу на висках просвечивала сеточка тонких сосудов.

   – Так… – Пауза.

   Она вдруг обернулась, вспыхнула и несказанно преобразилась, ожила – и на секунду, на долю секунды, он увидел её, Алю Егорову, с горящим эмоциями взглядом, с сияющей румянцем и россыпью веснушек кожей. У Кирилла закружилась голова, словно мощный электрический разряд, шарахнувший куда-то в солнечное сплетение, разорвал связь с реальностью.

   – Я хочу уехать, наверное, надолго, может, навсегда…

   – Как же… – Кирилл был ошарашен, такого он не ожидал. – Почему?

   Она отвернулась, смотрела в окно, он ждал ответа, даже еще не осознав смысла сказанного, не поверив ей, тогда еще казалось, речь не о них. Кирилл был уверен, ей предстоит командировка, слово «навсегда» он не понял, пропустил его. Он видел, как чуть-чуть покраснел острый кончик её аккуратного носика. Алекс прижала кончики пальцев к губам, он так любил этот трогательный жест.
 
   – Так глупо… – сказала Алекс через паузу. – Я люблю тебя… – просто произнесла она, вдруг повернувшись к Кириллу. Он задохнулся, невольно закрыл глаза, хотел ответить, но Алекс сдержала своей рукой его губы, Кирилл накрыл её своей, прижал сильнее и поцеловал, лёгкую, слегка подрагивающую, как хрупкая птица, в его ладони.

    – Я люблю тебя! – повторила она. Его сердце ухнуло и, кажется, остановилось. – Но не так, как ты того заслуживаешь!..

   Она отняла руку, но он и не мог ничего ответить. Пауза была бесконечна, а Кирилл не смел прерывать ее. В голове стучало так, что ему казалось, раскачивается весь джип, Кирилл практически оглох от все усиливающегося набата, он помнил это ощущение, с ним уже случалось подобное – тогда они танцевали свой последний танец на школьной вечеринке.

   Переведя дыхание, подняв на него взгляд, всмотревшись в невозможно притягательную глубину его глаз, чтобы увидеть, понимает ли ее Кирилл, Алекс впервые не была уверена в себе. Она продолжала, а Кирилл никак не мог осознать произнесенных ею слов, не складывающихся в логичный ряд, не несущих смысла. Не то чтобы не мог понять их, просто не принимал, ему казалось, что это все не по-настоящему, это сон, поэтому все настолько абсурдно, и вообще даже не его сон, это немыслимо, невозможно чтобы это имело отношение к нему, к ним.

   – Ты мне очень дорог! Даже больше: теперь я не представляю своё существование без тебя. Но я поняла… – Она снова жестом предупредила его, теряющего разум от необъяснимости и несоразмерности эмоций, разрывающих изнутри. – Молчи, я должна сказать. Я всё скажу! – Она попыталась шутить, но улыбка была невесёлой. – Мы не сможем быть вместе, я это знаю, да что говорить – ты это тоже прекрасно знаешь!

   – Но… нет!.. – Кирилл сорвался и уже летел куда-то вниз, на самое дно бесконечности, у него как-то сразу защемило, заныло, зарыдало все внутри, он пытался удержаться и не мог, и уже темнело в глазах.

   – Ты обещал! – Алекс остановила его, но вдруг замолчала. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы продолжить. Кирилл видел, как блестят её глаза, она боялась опустить ресницы и, чтобы остановить слёзы, упрямо смотрела вперёд и аккуратно и тихо выдыхала сквозь чуть приоткрытые губы, стараясь совладать с внезапным спазмом. Она продолжила, голос был глухим, непривычным, новым: – Мы слишком разные! Между нами пропасть, и рано или поздно мы расстанемся. Самым трагичным образом. И тогда потеряем друг друга уже навсегда!

   Она повернулась к нему, она больше не стеснялась своих слёз, и он, ошарашенный, такими же влажными глазами, бездонными, внимательными, бесконечно родными, смотрел на неё, не отрываясь. Он уже не мог ничего сказать, кажется, он разучился говорить.

   – И я знаю, сколько зла я тебе причинила, – продолжила Аля, ей непременно нужно было закончить, а Кирилл не мог, не в силах был это слышать. Эти слова, они не ей принадлежат, это все неправда, это не так! Саднило горло. Алекс, поднимая вверх предупреждающую его возражения ладонь, остановила бессознательный рывок к ней.

   – Ты не можешь этого отрицать! А я на самом деле не самостоятельно это поняла – я была слишком зациклена на собственных чувствах, чтобы осознать. Мне помогли… да не важно сейчас.

   Кирилл ничего не понимал, до него как-то медленно доходили её слова, он прилагал неимоверные усилия, но ему казалось, что он сейчас просто отключится от перенапряжения.

   – И я знаю теперь: больше всего на свете я хочу, чтобы ты был счастлив. Мне это необходимо, иначе я пропаду, наверное. Я должна всё исправить – всё, что натворила. И поэтому я уеду, я не могу сейчас переварить эту данность, мне нужно побыть одной, мне нужно реабилитироваться. Хотя бы в своих глазах!

   Он не решался ответить, не мог, не понимал, что говорить, он был практически нокаутирован. Алекс продолжала, не давая ему подняться:

   – Пожалуйста, только не надо больше жертв, я не выдержу больше, это перебор даже для меня, я не смогу жить с этим!

   Её полные слёз глаза стали совсем тёмными, он почувствовал – она искренна с ним, наверное, впервые. Он смотрел на Алекс, с большим опозданием ее слова медленно оседали в его душе, впитывались и были уже готовы обрести смысл. Кирилл взял её за руку, почувствовал, как она прохладна, как дрожат пальцы. Он не узнавал Алекс, она была совершенно не похожа на уверенную, независимую бизнес-леди, которую он встретил почти два года назад, сейчас она была той самой, настоящей, Кирилл пока не понял, как это произошло. И сразу все решительные мысли последних дней, месяцев, все, что она сказала только что, – всё улетучилось, и он готов был заключить ее в свои объятья и целовать влажное от слёз лицо, потому что только в такие моменты она была похожа на его Алю, на ту, которая на самом деле существовала только в его мечтах.

   – Постой! – Она отстранила его руки. – Я не договорила! Впервые не уверена, что смогу правильно трактовать свои… чувства: но я поняла, что есть более важное, более ценное, чем просто любить, быть вместе, спать вместе. Это глубже… это родство… душевная близость – ты мне как брат, ты один у меня, больше нет никого! Я не готова тебя потерять! Я слишком эгоистична, да, я эгоистка и прекрасно это понимаю! Но на всём свете у меня есть только ты! Я не могу тебя потерять! – повторила она.

   Кирилл молчал, его лицо побледнело, губы стали совершенно белыми, он опять ушел в себя, отметила Алекс.

   – Я поэтому уезжаю, понимаешь?

   Кирилл не понимал, хоть и не слышал ничего, кроме ее голоса. От мелькания бликов зеркального шара слезились глаза.

   – Кирилл!

   – Да… Нет! – Он не мог этого принять, осознавал, на какие жертвы она идёт ради него, он не ожидал такого, был недостоин подобных жертв. Кириллу было сложно говорить, он хотел насмотреться на нее, боялся, что она исчезнет прямо сейчас, не знал, как удержать, но понимал, что скоро мелодия закончится и включат свет. – Аля, прошу тебя… – Кирилл забыл, что не называл её больше этим именем.

   – Я не Аля, как ты не можешь понять! Я совсем другой человек, от Али ничего не осталось, ты любил не меня, ты любил свои мечты, вымышленный образ, девочку, которой никогда не было! Ты всё себе придумал! Это болезнь, да, точно, она права – ты болен!

   Он почти ничего не слышал, так любил ее в этот момент, был счастлив, готов был забыть все, что надумал за последние месяцы, отказаться от всех своих впервые в жизни принятых волевых решений, сейчас он думал только о том, что одно было верно, только оно правильно, именно то, что он сказал себе, не преступнику, себе сказал в тот день: никто и никогда не отнимет его Алю!

   Звонок телефона перерезал его мысли так же, как ее внезапно холодный взгляд и решительный жест, то, как она схватила телефон. Алекс сжала губы, пока слушала монотонный голос на том конце связи, Кирилл не мог оторваться от тонких упрямых морщинок, делающих ее лицо, только что такое необыкновенно дорогое ему, незнакомым и чужим. Он не мог вернуть вмиг обрушившуюся магию.

   Кирилл был ошарашен, дезориентирован, ещё совсем недавно он понимал, что у них нет будущего, потом с легкостью отказался от этой мысли, в тот миг, когда она вновь стала его Алей, той самой, когда его вновь согрел ее огонь. Но все только что сказанные ею слова… только сейчас все это улеглось в его сознании, он ведь так же думал, хоть и боялся произнести вслух, но сейчас, когда стало ясно, что это конец, что он теряет её навсегда – какое страшное, леденящее душу слово: навсегда… он не был готов, он хотел заплакать, так, как плакал в детстве – громко, отчаянно, не вытирая горячих слёз, совершенно невозможно для взрослого мужчины, обреченного держать всю боль за маской безэмоциональности…
Да, он тоже любит ее, но, кажется, не так, как раньше, не так, как хотел бы… Она была права, милая Алекс, постепенно Кирилл признавал это. Он притянул её к себе, она не сопротивлялась, он прижался губами к её прохладным волосам и от его поцелуев они становились теплее.

   – Я тоже тебя люблю… – тихо сказал он, пряча слова в её волосы, но она всё услышала.

   – Но не так, как я заслуживаю? – попыталась пошутить она.

   – Да, не так…

   Они долго сидели обнявшись. Под его руками она успокоилась, к ней вернулась прежняя уверенность, она не плакала больше, она всё сделала правильно.

   – Постой! – Он уже почти принял всё, что услышал. – А что ты имела в виду, когда сказала «она права», кто прав? – Он смотрел на нее в зеркало, Алекс подняла на него взгляд и улыбнулась простой, обыденной и оттого очень искренней улыбкой, той, которую он так долго ждал. Где-то в подреберье всколыхнулась и заставила сделать глубокий вдох горячая волна, он прижал её ещё крепче – что бы она ни говорила, он не отпустит её «навсегда».

   – Подслушала разговор твоей мамы…

   – Так!.. А мама-то откуда взялась?

   – Она не виновата, она разговаривала по громкой связи во дворе твоего дома.

   – Ах вот почему она полюбила вечерние прогулки, вот хитрюга! – засмеялся Кирилл. – И что мама сказала?

   – Что я твоя болезнь…

   Он наклонил голову, чтобы лучше видеть её лицо.

   – Она права…

   Прощаясь, тут же, во дворе типографии, не обращая внимания на прильнувших к узкому окну любопытствующих, Алекс вдруг вспомнила:

   – У меня же есть для тебя подарок! Но ты открой его позже, дома, обещаешь? – Она протянула маленький квадратный конверт.

   – Хорошо, а что там? – поинтересовался Кирилл, пытаясь нащупать хоть что-то внутри.

   – Сюрприз!

   – Ладно, но у меня к тебе есть просьба – ты должна кое-что сделать для меня!
Волна обиды захлестнула её: разве она недостаточно сделала для него только что?

   – Не уверена…

   – Ты сможешь, пообещай!

   Алекс подняла голову, лицо Кирилла было так близко, его губы – совсем рядом, она не могла оторвать от них взгляда. Прижала руки к груди, пытаясь унять боль рвущегося на части сердца, но от этой боли, от того, что стала слишком уязвима, она чувствовала, что просыпается и теплеет, и необыкновенная нежность к нему, как к ребёнку, приятно разливалась, оживляя все прежде спящие клеточки её души. Она провела рукой по его щеке, там, где осталось несколько розовых лучиков шрамов, он перехватил её ладонь и снова прижал к своим губам.

   – Хорошо, – согласилась она.

                ***

    Кирилл всё ещё улыбался, вспоминая; всё ещё переживая разлуку с ней, он уже верил, что по прошествии целительного времени они смогут встретиться снова, уже как близкие друзья – Алекс всё правильно рассчитала, так и будет. Он отыскал в кармане квадратный стикер, на котором мелким аккуратным почерком был написан телефонный номер, адрес и добавлено: «Её зовут Алина, но ты можешь называть её Алей».
   
   Он приклеил стикер на приборную панель: «Милая, разумная Алекс, ты всё продумала, но моя вселенная, похоже, отказывается существовать по заданному плану! Я только хотел выпить воды и обдумать, как начать разговор, всё случилось бесконтрольно. Хотя, возможно, и план пригодится…» – Кирилл посмотрел на длинного монстра, оскалившего огромную пасть и передёрнулся от ужаса: «Этому парнишке нужны другие игрушки!»

   Но сначала он должен написать Алекс: Кирилл набрал сообщение, вспоминая забавную, почти случайную встречу с Ильёй и Алиной: «У меня всё получилось, правда, немного не по твоему сценарию. А ты сделала, что обещала?».
«Уже почти», – быстро набрала она в ответ и подняла взгляд вверх, считая этажи и прикидывая, из какого окна должен быть виден шпиль Адмиралтейства, переливающийся на солнце в просвете между домов.



                © Мария Тропинина, 2025г

P.S.Дорогой читатель! Мне очень важно знать ваше мнение, напишите ваши впечатления, особенно если история вам понравилась. А если не понравилась... тоже напишите! Мне, как автору, важен каждый отклик, чтобы работать дальше и писать лучше!
А если у вас есть вопросы или вы хотите обсудить прочитанное, приглашаю в сообщество читателей в ВК https://vk.com/club239167082